Дата размещения на сайте



страница7/14
Дата19.06.2016
Размер2.51 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   14

XIV. Махрам
События в Кокандском ханстве вынудили генерал-губернатора Кауфмана принять решительные меры. Он быстро сформировал в Ташкенте летучий отряд.

Повстанцы во главе с Абдуррахманом Афтобачи сосредоточились в крепости Махрам. В несколько раз они превосходили силы Кауфмана. «Отряд вторжения», стянутый Кауфманом под Ходжент, состоял: пехота — из роты саперов, трех рот 2-го линейного, двух рот 4-го линейного, двух рот 7-го линейного батальонов, а также из 1-го и 2-го стрелковых батальонов в полном составе, т. е. ещё восемь рот; кавалерия — из восьми сотен каза­ков; артиллерия — из дивизиона 1-й пешей батареи, 2-й пешей батареи, 3-й конной казачьей оренбургской бата­реи и батареи ракетных станков. Всего— 16 рот, 8 сотен, 20 орудий и 16 ракетных станков. Кавалерией команд­вал полковник М. Д. Скобелев, помощником ему Кауфман назначил своего адъютанта подполковника Адер-каса, которому дал задание:

— Михаил Дмитриевич — изрядный стратег, но — го­рячая голова. Так уж вы, подполковник, посматривайте за ним. Пусть не лезет вперед как забубённый есаул. Подстраховывайте, так сказать.

20 августа, лишь только рассвело, войска выступили к Махраму и, пройдя за день 22,5 версты, остановились на берегу Сыр-Дарьи, разделявшей русские и кокандские владения. Ночь прошла спокойно и на рассвете 21 августа войска продолжили движение в походных ко­лоннах. Походный порядок русских войск был смешан­ным, т. е. 1-я и 2-я пешие батареи шли между колонна­ми стрелковых и линейных батальонов. Конная же ар­тиллерия и ракетная батарея двигались вместе с казачьими сотнями Скобелева на правом фланге.

Поднялось жаркое августовское солнце и на дальних холмах появились первые неприятельские пикеты.

Прозвучала команда и войска, не прекращая движе­ния, стали перестраиваться в боевой порядок. 2-я пешая батарея Савримовича тотчас развернулась и выдвину­лась вперед. Справа и слева (по две роты с каждой сто­роны) ее прикрыл во взводных колоннах 1-й стрелковый батальон подполковника Гарновского. 2-й стрелковый батальон подполковника Андросова двумя ротами выд­винулся справа, а две оставшиеся роты встали под пря­мым углом к фронту: получилось полукаре — для отра­жения нападений с правого фланга. Здесь же по-преж­нему двигались казачьи сотни Скобелева. Обозные арбы и вьючные лошади были выведены из боевых порядков и составили особую колонну под прикрытием двух пе­хотных рот и дивизиона орудий под командованием полковника барона Меллер-Закомельского. Две роты 4-го батальона полковника барона Аминова и две роты 7-го батальона полковника Ефремова с дивизионом 1-й пешей батареи составили арьергард.

С далекого холма за движением русских войск наб­людал сам Абдуррахман Лфтобачи. Его орлиный взор отметил все детали безукоризненных перестановок рот и взводов, совершаемых на ходу. На скулах главноко­мандующего заходили желваки.


  • Вот с каким войском нам приходится иметь де­ло! — сказал он свите. — Несколько тысяч как один человек подчиняются слову команды! Можно ли срав­нить их с нашими толпами храбрых, но подобных бара­нам джигитов? Они бросаются на врага всем скопом и таким же скопом откатываются назад, если встретят достойный отпор.

  • С нами Аллах! — напомнил мулла Иса-Аулие.

— Аллах всегда на стороне сильнейшего! — возразил Абдуррахман. — Ибо только Он дает силу и победу. Мне бы такое войско, и я бы покорил весь Туран, весь Иран, Афганистан и даже Индию. Но хватит бесполезных раз­говоров. Ты, мулла, возьми своих всадников и ударьте по капырам. Не надо бросаться на врага в лоб — там вас встретят губительные пушки. Обойдите их слева и атакуйте вторую и третью линии — тогда их пушки ока­жутся бессильными. Атакул-Батыр-баши, Аким-бек, Ис-фандиар!. Вы пойдете ему в помощь!

— Повинуемся! — ответили военачальники и помча­лись к своим отрядам.

Около 8 часов утра завязалась перестрелка. Много­численная кокандская конница стала обходить русские войска с правого фланга, нацеливаясь главным образом на вторую линию, где не было страшной для кокандцев артиллерии. Им удалось обойти кавалерию Скобелева и затем выйти ей в тыл, охватив казаков словно под­ковой.

Но Скобелев, зорко следивший за передвижением врага, отдал приказ переменить фронт: казачьи сотни сделали «напра-во'.». Артиллеристы и ракетчики выдви­нулись на полном скаку вперед по всему флангу, раз­вернули свои смертоносные орудия и открыли по ордам наступавших убийственный огонь. Казаки, дрожа от нетерпения, рвались в бой, но Скобелев строжайше при­казал оставаться на местах.

— Надо беречь коней, — объявил он своим офице­рам. — Они нам еще понадобятся для взятия Махрама.

Артиллерия и ракеты сделали свое дело: оставили десятки трупов и бьющихся в агонии лошадей, атакую­щие отхлынули и беспорядочными толпами ускакали к горам.

— Переменить фронт! Продолжать движение! — от­дал приказ Скобелев.

И войска снова двинулись вперед. Между тем мулла Йса-Аулие, Аким-бек и остальные военачальники собирали свои потрепанные отряды.



  • О Аллах! Зачем ты покинул нас? — чуть не плакал Иса-Аулие, подняв глаза к небу.

  • Перестань докучать Аллаху своими жалобами,— сказал Атакул-Батыр-баши. — Видишь вон ту завесу пыли? Это парваначи шлет нам подмогу.

Действительно, Абдуррахман, наблюдавший со свое­го холма за всеми перипетиями неудачной атаки, послал для усиления атакующих всю оставшуюся конницу под командованием Батыр-тюри и Нур-Мухаммеда-датхи.

Вскоре кокандские всадники снова обрушились на фланг и тыл Скобелева. Тот повторил прежний маневр.

На этот раз достаточно было четырех гранат и трех ракет, чтобы сорвать атаку. Вновь отхлынули джигиты Афтобачи, оставляя убитых и раненых. После этого они больше не повторяли нападения, ограничиваясь беспо­лезным обстрелом казаков с расстояния, с которого ко­кандские пули не долетали до русских рядов. Однако повстанцы не отставали от русских, выжидая удобный момент для следующей атаки.

Между тем пехотные роты достигли арыка перед кишлаком Карачкум, где был намечен ночлег. «Арык» — сказано слабо: это был глубокий канал, от которого от­ходили десятки маленьких арыков на окрестные поля. К удивлению русских, вся эта ирригационная система оказалась без воды.



  • Что бы это значило? — удивлялись солдаты.

  • Наверняка, пакость, — рассуждали унтеры.

  • Или где-то в верховьях прорвало дамбы, или кокандцы перегородили реку плотиной... Но, в таком слу­чае, зачем? — переговаривались старшие офицеры.

Гак или иначе высшие командиры решили перейти сухой канал и разбить бивак дальше, в полутора верстах от Карачкума.

Преодоление глубокого русла канала представляло некоторые трудности для войск, особенно для артилле­рии и обоза. Этим немедленно воспользовались следив­шие за ними кокандцы. Иса-Аулие и Батыр-тюря броси­лись со своими отрядами на переправлявшихся, а Ис-фандиар, Аким-бек и Атакул-Батыр-башы—на казаков Скобелева, чтобы отрезать их от пехоты.

Однако кокандские военачальники недооценили рус­ское командование. В кишлачных садах для обеспечения переправы заранее были спрятаны рота 1-го стрелкового батальона и еще арьергард барона Аминова. Они встре­тили нападавших залпами в упор. Опять убитые, ране­ные, бьющиеся в агонии лошади...

На этот раз кокандцы ушли окончательно. К концу дня все закончилось. Фон Кауфман потребовал отчета о потерях. Ему доложили: израсходовано 9 гранат, 7 ра­кет и 2795 патронов. Потерь в живой силе нет.



  • Как? Даже раненых? — поразился Кауфман.

  • Даже раненых, ваше высокопревосходительство.

В полутора верстах от кишлака начали располагать­ся на ночлег. Бивак устроили по всем правилам военного искусства. К пяти часам вечера конные толпы кокандцев появились у Карачкума, по ту сторону канала. Кауфман приказал направить против них два отряда: пехотный — из четырех рот при двух орудиях и кавалерии — из шести сотен и ракетной батареи.

Заметив пыль, поднятую движущимися войсками, кокандцы убрались подобру-поздорову. Не найдя неприятеля, оба отряда воротились в лагерь. Ночь про­шла спокойно.

Ночь прошла спокойно и для солдат и офицеров экспе­диционного корпуса. Зато руководителям похода — са­мому Кауфману, генерал-лейтенанту Головачеву, началь­нику штаба генерал-майору Троцкому и начальнику ка­валерии полковнику Скобелеву было не до сна. Они обсуждали план завтрашнего боя. Очень беспокоило отсутствие воды в каналах: несомненно, здесь какой-то подвох. Были посланы к Махраму лазутчики. Они верну­лись к рассвету и донесли: по приказу Афтобачи капал запрудили и вокруг Махрамской крепости образовались целые разливы, через которые невозможно пройти. Сама крепость необычайно укреплена. Абдуррахман Афтобачи собрал там не менее 60 тысяч человек, по русскому об­разцу, приказал вырыть траншеи и поместить в них стрелков. Линия обороны усилена 24 пушками. Словом, Махрам — крепкий орешек, и Афтобачи уверен: русским он не по зубам.

Выслушав донесение, Кауфман сказал:

— Итак, решено. Войска пойдут не в лоб, а в обход левого фланга кокандских позиций. Этим достигаются две цели: во-первых, избежим напрасных потерь от ар­тиллерии, во-вторых, в случае успеха прижмем неприя­теля к реке.

Остальные выразили полное согласие.

22 августа в 5 часов утра войска снялись с бивака, построились в боевом порядке и начали обходное дви­жение вдоль левого фланга кокандских позиций.

В тот же миг, будто того и ждали, появилась враже­ская конница. Она опять обходила правый фланг, повто­ряя вчерашний маневр. Войска продолжали движение как ни в чем не бывало. Пользуясь этим, кокандские отряды, не входя в соприкосновение с русскими, охватили весь правый фланг (на котором двигалась кавалерия Скобелева), обогнули с тыла и вышли с левой стороны. Таким образом, корпус вторжения оказался как бы внутри вражеской подковы: неприятеля не было только по фронту. Воинственные крики, рев боевых труб, треск ружейных выстрелов доносились со всех сторон и спо­собны были испугать даже неробкого человека. Однако пехотные роты и кавалерия продолжали движение, от­стреливаясь на все стороны. И лишь непроницаемые тучи поднявшейся пыли вынудили сделать несколько остановок в ожидании, пока пыль хоть немного уля­жется.

Наконец, показались глинобитные стены крепости Махрам: она стояла немного левее движения, на берегу Сыр-Дарьи. От ее стен тянулись вправо укрепленные по­зиции до садов и строений кишкала с тем же названием, за которым сразу поднимались отроги гор.

Русские войска наткнулись на мощную оборопу. Пе­ред ними были сплошные разливы воды, в которой могли утонуть и пушки и люди, а дальше — траншеи с коканд-скими стрелками и артиллерия, которая ,по сведениям лазутчиков, насчитывала 24 орулня. Конница кочевников сгруппировалась на правом фланге обороны.

Тогда Кауфман отдал приказ войскам «заходить пра­вым плечом вперед». Кокандцы тотчас открыли сильный артиллерийский огонь, но безрезультатно: ядра не доле­тали. Батальоны продолжали движение на левый фланг. Видя это, Афтобачи распорядился перетащить бесполез­ные пушки с фронта на свой правый фланг (13 орудий).

Миновав фронт атакуемой позиции, войска перемести­ли свой фронт налево и остановились; вперед выдвину­лась артиллерия. 12 орудий открыли губительный огонь по окопам: в отличие от кокандских русские пушки были дальнобойнее. Подавив сопротивление противника, два стрелковых батальона под командой генерал-лейтенанта Головачева пошли на штурм. Артиллерия двигалась сле­дом. Кокандцы снова ответили сильным огнем. Два раза батальонам приходилось залегать, артиллеристы выез­жали вперед и опять открывали огонь по окопам. Нако­нец, когда до вражеских позиций оставалось не более 100 саженей, войска перестроились в ротные колонны и бросились на штурм.

Защитников было гораздо больше, чем штурмующих, но они были деморализованы артобстрелом: кругом ле­жали убитые, кричали раненые, растерянные началь­ники метались, не зная, что предпринять. Между тем роты достигли траншей: начался штыковой бой. Он за­кончился очень быстро: орудийная прислуга была пере­бита, атакующие взяли 13 орудий, а затем еще восемь. Как пишет историк, «все это совершилось, собственно, в четверть часа».

Пока 2-й батальон продолжал драться в траншеях, Головачев послал 1-й батальон взять самую крепость Махрам. С крепостных стен отвечали сильным ружейным огнем. Рассыпав густую цепь стрелков, батальон обошел крепость с юга и востока, выломал наружные и внутрен­ние ворота и ворвался в крепость... «Несмотря на огонь в упор из сакель, (батальон) быстро пробежал по глав­ной улице к барбету, вслед за бежавшим неприятелем, вскочил на барбет, занял вправо и влево фасы крепости и открыл частый огонь по толпе неприятеля, бежавшего к берегу. Весь берег скоро был завален трупами; искав­шие спасения в реке потонули... Через час в крепости не осталось ни одного живого врага и на стенах ее выстав­лены были жалонерные значки батальона...».

Пулат-хан, запертый в большой комнате, метался словно барс в клетке. Он слышал выстрелы, гром артил­лерийской канонады и понял, что русские начали штурм. Но напрасно стучал в двери, звал и ругался Пулат-хан, никто ему не отвечал: и слуги, и стражники сбежали.

После нескольких попыток ему удалось выломать две­ри. Он выглянул: в коридорах и переходах — ни души; на улице же творилось что-то ужасное: оглушительный треск, крики.

Он выскочил на улицу. Первое, что увидел,— коня, мечущегося, без всадника. Он поймал его: животное дро­жало и рвалось прочь, обезумев. По всей улице лежали тела убитых сарбазов. А в дальнем ее конце, у городских ворот, мелькали ненавистные мундиры русских солдат. П^лат-хан поднял брошенную кем-то саблю, вскочил в седло и помчался к реке, прочь из крепости. Вдогонку ему засвистели пули.

Вся кавалерия русских (восемь сотен казаков) была разделена на четыре дивизиона (по две сотни в каждом). 1-й и 2-й дивизионы составляли передовую линию под командованием Скобелева; 2-ю линию — арьергард — он поручил своему заместителю подполковнику Адер-касу:

— Держите наши тылы, кочевники такой народ — бросятся с гор, оглянуться не успеешь.

И поскакал вперед.

Когда линия обороны была взята, Скобелев задумал прорваться в тыл кокандских позиций с тем, чтобы отре­зать путь к отступлению войскам Афтобачи. Для этого на первой линии, на всякий случай, он оставил всю ар­тиллерию под прикрытием полусотни и 1-й дивизион ка­заков полковника Шубина, велев им следовать за собой, а сам с двумя сотнями 2-го дивизиона перебрался через траншеи, миновал кишлачные сады и оказался в тылу кокандских позиций.

Здесь перед ними открылась такая картина: вдоль берега Сыра через огромное поле джугары двигалась масса отступающей пехоты и конницы. Сквозь завесу густой пыли виднелись развевавшиеся воинские значки и бунчуки. Скрепели арбы, таща пушки. Было ясно: армия Афтобачи покидала Махрам.

Кровь бросилась в голову Скобелеву.

—А ну, ребята, в шашки этих дьяволов! Рубите их как капусту! — И первый бросился в отступавшие тол­пы. За ним устремились войсковой старшина Рогожников, командир дивизиона и старший вахмистр Крымов.

Кокандцев было во много раз больше. Но никто не ожидал появления здесь казаков, их приняли за своих. И лишь когда сотни на полном ходу врубились в толпы отступавших, раздались первые крики боли, растерян­ности, потом ужаса. Все перекрыл общий вопль «Джау!» («Неприятель»). Отступавшие не знали, в каком количе­стве напал враг: никому не пришло бы в голову, что ка­заков две сотни и смять их — дело нескольких минут.

Тем временем прискакала ракетная команда капита­на Абрамова и тоже включилась в потасовку. Густая пыль удесятерила силы нападавших. В общей неразбе­рихе отступавшие войска, потерявшие управление, не зная, что происходит, поддались панике. Организованное отступление превратилось в повальное бегство, атакую­щим почти не оказывали сопротивление.

Вскоре были взяты две пушки; одну из них захватил Скобелев со своей охраной, а другую — есаул Жигалин с сотней уральских казаков.

Эта бойня продолжалась на протяжении 10 верст. Усталость и людей, и лошадей становилась все заметнее. И казаки, и кокандцы скакали врассыпную, порою рядом...

Наконец, Скобелев очнулся от воинственного угара, огляделся и сразу оценил положение: их — всего три сотни вместе с ракетной командой, кокандцев — тысячи. Было видно, как с гор на помощь бегущим спускались свежие полные сил отряды. А 1-го дивизиона Шубина все нет...

— Труби сбор! — крикнул он своему денщику Иван-кину, скакавшему, как всегда, рядом.

Преследование прекратилось. Казаки, отделившись от кокандцев, собрались вокруг своего командира. В этот момент наконец-то прискакали сотни полковника Шу­бина.


  • Где вас носило, черт возьми? — взорвался Ско­белев.

  • Наткнулись на глубокий арык, искали место для перехода, — миролюбиво ответил Шубин.

— Берите сотню и скачите вдоль берега реки — там еще много неприятеля.

Шубин отдал честь и ускакал. Скобелев с остальными тремя сотнями и ракетной батареей опять устремился вдогонку отступавшей конницы неприятеля: следуя зако­нам воинской науки, он всегда стремился преследовать врага до полного уничтожения.

Но пока делали сбор да разбирались с полковником Шубиным, отступавшие успели уйти далеко. Три версты скакали сотни, попали в вязкий солончак, из которого усталые лошади с трудом выдергивали копыта, иные же вязли по самое брюхо. Когда миновали это гиблое место, остановились...

Прямо перед наступавшими, не более чем в полу­версте, стояли многочисленные ряды вражеской кон­ницы...



  • Вот и приехали, — сказал войсковой старшина Рогожников.

  • Да-а, — крякнул кто-то.

Изумленные казаки видели, как неприятель, заметив их, тотчас двинулся навстречу. От центра вытянулись два крыла всадников, которые стали обходить русских справа и слева...

Что делать? Отступать назад по солончаку — значит подставить себя неприятелю и погибнуть ни за понюшку табаку.

Настала критическая минута... Сам Скобелев не­сколько растерялся... Все смотрели на своего командую­щего... Секунды шли...

— Ракетная батарея, вперед! — крикнул он.

Капитан Абрамов давно уж был наготове. Не успели затихнуть слова команды, как ракетчики вылетели впе­ред, развернулись и открыли беглый огонь.

Потребовалось 15 ракет, чтобы вражеская конница остановилась, а затем развернулась и ускакала в горы.

Положение было спасено. Все облегченно вздохнули: теперь можно было, не теряя времени и воинской чести, отходить к Махраму.

Генерал-губернатор Кауфман сразу же после сраже­ния послал телеграмму на Высочайшее имя, в которой извещал царя:

«...Неприятель понес полное поражение, впечатление победы на население ханства огромное, но все последствия боя под Махрамом теперь еще нельзя определить... Войска Вашего Императорского Величества вели себя славно, молодецки!»...

Спустя неделю Кауфман получил ответную телеграм­му от царя. Его Императорское Величество выражало благодарность за победу лично ему, Кауфману, а также всем войскам, участвовавшим в сражении. В присутствии хана Насрэд-дина перед построенными войсками гене­рал-губернатор прочел царское «спасибо», на что ба­тальоны и сотни, как и полагается, ответили громовым «ура». На бедного Наср-эд-дина и его двор это произве­ло «неизгладимое впечатление»...

Из 3500 человек, участвовавших в битве под Махра­мом, русские потери составили: убитыми — шесть чело­век (один штаб-офицер — подполковник Хорошкин, че­тыре рядовых и один джигит); ранеными — восемь человек (один штаб-офицер и семь нижних чинов). Израсходовано: 149 снарядов, 29 ракет и 9357 патронов.

Трофеями были: 39 орудий, более 1500 ружей, мно­жество фальконетов, сабель, более 50 бунчуков, знамен и значков...

Махрамские позиции защищали 50 тысяч конницы и 6—10 тысяч пехотинцев вместе с орудийной прислугой (по показаниям самих кыпчаков, подтвержденным Наср-эд-дин-ханом).

Потери войск Абдуррахмана Афтобачи оценивались примерно в 1200 человек.


XV. Мирный договор
Преследуя отступающие войска Афтобачи, полковник Скобелев прошел Исфару, Маргелан и подошел к городу Ош. В каждом населенном пункте на этом трагическом пути победители находили множество арб с имуществом, поврежденные пушки и сотни загнанных измученных ло­шадей, брошенных беглецами.

Город Ош сдался без сопротивления. Бескровное взятие его произвело громадное впечатление на кочев­ников. Кыргызы и кыпчаки считали Ош издавна своим городом, здесь никогда не стояли гарнизоном ханские сарбазы. В день занятия города к Скобелеву явилась целая депутация окрестных кыргызов во главе с бием Сураном. Суран выразил русскому начальнику свое удивление по поводу действий его войска. На это Ско­белев возразил:



  • Идет война. Я обязан утвердиться во всех значи­тельных пунктах, чтобы они не послужили опорой Афто-бачи или Пулату.

  • Но Ош ни с кем не воевал...

  • А разве не занимали до этого ваш город бунтов­щики? Тот же Пулат-хан? Я не намерен предоставить ему такую возможность еще раз. Более того: я налагаю на жителей контрибуцию.

Бий Суран со вздохом ответил, что они вынуждены подчиниться силе. Потом робко осведомился: велика ли контрибуция?

  • Пусть Ак-паша знает: в городе мало серебра, а золота совсем нет...

  • Мне не надо денег, — отвечал Скобелев. — Пред­ставить в качестве контрибуции вы должны следующее: 6600 снопов клевера, 4700 лепешек, 3 быка и 114 лоша­дей. Лошадей предлагаю реквизировать у тех, кто ходил с Афтобачи в походы и сражался против нас под Махра-мом. Таким образом, мирные жители не пострадают. Кроме того, все должны отдать оружие.

Суран-бий выжидательно молчал.

— Это все, — сказал полковник.

Суран-бий с достоинством поклонился и ответил, скрывая облегчение, что требуемое будет доставлено в срок, какой назначит начальник.


  • Мы легко отделались, — говорил бий остальным.— Город остался цел. Пусть каждый владелец дома внесет три снопа клевера и две лепешки — невелик убыток! А быков может купить вскладчину каждая махалля.

  • Русский начальник очень справедлив, — поддер жал кто-то из делегатов. — Он забирает только лошадей бунтовщиков. Простой народ останется довольным.

Суран-бий поглядел на говорившего с усмешкой:

— Дурака учить — что мертвого лечить. Не так уж и добр орус. Он — хороший воин и знает: самые лучшие кони у тех, кто ходил в военный поход. Вот он и заби­рает у нас все лучшее. Зачем ему хромые клячи лыйкан?


* * *
После битвы под Махрамом повстанческая армия стала разваливаться. Уже 9 сентября к генерал-губер­натору Кауфману явились депутации от городов Анди­жан, Шарихан, Ассаке и Балыкчи. 10-го сдались два главных сподвижника Афтобачи — Атакул-Батыр-баши и Хал-Назар-Ишик-агасы.

В тот же день к М. Д. Скобелеву в Ош явилась депу­тация аксакалов из Кара-Су. Они рассказали: «...На рассвете услышали топот лошадей и увидели вправо от дороги самого Афтобачи, скакавшего посреди толпы: почти половина его людей сидела по двое на одной ло­шади». И было с ним не более 100 человек.

Другие очевидцы рассказывали, будто на пути бег­ства могущественному кыпчакскому военачальнику боль­ше не оказывают прежнего уважения, не предлагают достархан, клевера и лепешек...

Скобелев всенародно объявил воззвание Кауфмана: если жители хотят мира и спокойствия, то должны вы­дать Афтобачи; только с пленением головы может полу­чить отдых тело. Все население получит полный аман — пощаду. «Народ, однако, — замечает историк, — пре­красно понимал, что ему и так ничего не сделают рус­ские, если им не сопротивляться, и потому нисколько не торопился ловить и вязать своего полководца». Скобе­лев тоже возлагал на свое объявление мало надежд. Один из колониальных чиновников, Коряев, посове­товал:

— Чего, проще, ваше благородие! Всем известно, что в городе находится семья Афтобачи. Арестуйте их всена­родно, заключите под стражу, так Абдрахма сам прибежит.

Лицо Скобелева побагровело:

— Милостивый государь! — загремел он. — Если бы вы были человеком чести, за такой совет я вызвал бы вас к барьеру! Но вы — прохиндей и протобестия! Вон
с глаз моих!

Чиновник в ужасе вылетел за дверь. Немного успо­коившись, полковник проворчал:

— Каков жук! Такая козявка, а поди ж ты — «Аблрахмашка»! Нет-с, милостивые государи! Абдуррахман Афтобачи — неплохой полководец и как противник достоин всяческого уважения. Да-с!

1 сентября к Наср-эд-дин-хану прибыл от генерал-губернатора Кауфмана чиновник для дипломатических поручений, уже известный коллежский советник Вайн берг... Он привез текст мирного договора. Сопровождав­ший посла переводчик татарин Ибрагимов перевел его на чагатайский язык.

Ознакомившись с условиями договора, придворные сановники ахнули. По договору Кокандское ханство пре­вращалось в бесправного вассала Белого царя. Теперь хан не имел права начинать войну или заключать мир, вообще не мог сноситься с другими государствами без разрешения туркестанских властей.

К Российской империи отходила вся территория хан­ства по правому берегу Сыр-Дарьи и Нарына с городом Наманганом. Российские купцы получали право беспош­линной торговли, а российские заводчики — безвозмезд­ной разработки полезных ископаемых и строительства заводов и фабрик.

Кроме того, кокандское правительство должно было уплатить российскому правительству контрибуцию в 600 тысяч рублей.

Особенно возмущались такие представители верхуш­ки, как Иса-Аулие, Зюльфикар, Махмуджан.



  • Орусы достигают сразу две цели, — сказал Ис.а-Аулие. — Сначала грабят нас, а ограбив, делают рабами.

  • Если мы согласимся на этот договор, то согласим­ся и на другое: Кокандского ханства больше нет! — ска­зал Зюльфикар.

  • Зачем же мы тогда изгоняли Худояра? — с го­речью сказал Махмуджан.

— Что вы предлагаете?— воскликнул Наср-эд-дин. — Отказаться? Но русские уничтожили наши войска и нам нечего противопоставить им.

  • Призвать на помощь афганского эмира, иранского хана, даже ангрезов! — вскричал Иса-Аулие.

  • А разве Кауфман будет ждать, пока мы сделаем это? — возразил хан. — Разве мало мы потерпели пора­жений? А теперь можем лишиться своих голов! Помните: побежденный всегда платит, победитель всегда прав.

  • Но как мы соберем с народа 600 тысяч? Ведь это 125 тысяч золотых тилла? После трехлетнего разорения! Я бы за это не взялся!

— Наших сборщиков люди просто побьют камнями!

Наср-эд-дин-хан только тяжело вздыхал на своем троне.

На следующий день, 22 сентября, кокандская делега­ция выехала в Маргелан, где находился генерал-губер­натор Кауфман, для подписи этого грабительского договора.

Договор подписывался в торжественной обстановке. С одной стороны — хан в своем царственном наряде с золотым пером на чалме, окруженный сановниками в дорогих халатах, расшитых золотом и серебром, усы­панных драгоценными камнями, с другой — сам генерал-губернатор, могущественный распорядитель судеб Тур­кестана Ярым-падишах (полупадишах), как его звали кокандцы, фон Кауфман при всех регалиях, со своими генералами, штабными офицерами и чиновниками в па­радных мундирах. За окнами зала расположился полко­вой оркестр, а 3-я рота 1-го Туркестанского линейного батальона стояла «на караул». Переводили сразу два переводчика: татарин Ибрагимов и немец Якоб Дитрих.

Наср-эд-дин-хан в то время был еще совсем юношей с приятным лицом, но несколько одутловатым и нездоро­вого цвета. Фигура его была излишне полноватой: из-под царственного халата явно проступал живот. Тяжко вздыхая, он подписал договор и приложил государствен­ную печать.

После этого наедине за достарханом состоялась бесе­да генерал-губернатора с последним кокандским ханом.

Первым делом хан протянул Кауфману письмб, уже переведенное на русский язык. В нем говорилось: «С тех пор, как начались эти события, я, по милости Афтобачи, находясь в неволе, помимо моего желания сделался ханом. По многочисленности у Афтобачи дурных людей я ничего сделать не мог...

...Вполне сознавая свою несостоятельность для испол­нения некоторых пунктов, изложенных в договоре, я на­писал Вам свою просьбу... Мне трудно оставаться над народом... Я прошу Вас искренно избавить меня от этого счастья».



(Послание было длинным, мы выбрали из него только основное).

Прочитав, генерал-губернатор некоторое время пре­бывал в раздумье. Затем спросил:

— Итак, вы желаете сложить с себя полномочия кокандского правителя?

Переводчик Якоб Дитрих перевел:

— Ярым-падишах спрашивает: «Неужели Вас боль­ше не прельщает счастье носить высокий титул правя­щего хана?».

— Не прельщает, — твердо ответил Наср-эд-дин.

Кауфман смотрел испытующе.

— Скажите откровенно: признаете ли Вы предложен­ный договор потому невозможным к исполнению, что он действительно сам по себе неисполним?

Несколько помедлив, хан отвечал:


  • Договор исполнить было бы можно, если бы у меня были люди, на которых можно положиться. Но у меня нет таких людей, я никого не знаю, а те, которые меня окружают, люди ненадежные.

  • Видимо, основное затруднение состоит в сборе контрибуции?

  • Да, — сказал хан.

  • Насколько мне известно, — продолжал Кауф­ман. — В государственную казну при Вашем отце посту­пало за год вдесятеро больше требуемой нами суммы. Да столько же прятали в свои кушаки сборщики нало­гов. Неужто теперь это препятствие неодолимо? Тем бо­лее, что мы предоставляем вам право уплатить в три срока в течение года.

  • Я повторяю, — отвечал хан. — Чтобы выполнить перед вами обещанное, требуются надежные люди. А их у меня нет.

Сразу же после беседы по приказу Кауфмана были арестованы главные противники договора: мулла Иса-Аулие, Зюльфикар и Махмуджан. Их отправили в Таш­кент и затем выслали в Россию.

На следующий день Кауфман выступал в Наманган. Наср-эд-дин приехал проводить его и опять повторил, что он готов сложить с себя ханские полномочия. Кауф­ман с этим не согласился — Наср-эд-дин на престоле его устраивал, тем более что еще не было покончено с дру­гим претендентом — Пулат-ханом, который русскую ад­министрацию не устраивал никак.

Обе стороны приступили к исполнению договора. Сборщики нового хана готовились к сбору податей, кото­рый обычно приурочивался к концу года — октябрю-декабрю.

Русские войска покидали пределы ханства и пере­правлялись на правый берег Сыр-Дарьи.

Из вновь завоеванных земель был создан Наманганский отдел в составе Туркестанского генерал-губернатор­ства. Начальником этого отдела был назначен произве­денный в генерал-майоры Скобелев.
* * *
По поводу мирного договора чуть не поссорились два закадычных приятеля: ученый востоковед Кун и топо­граф штабс-капитан Петров.


  • Мирный договор! — воскликнул Кун. — Ну-ну! Да-да! А знаете, как это выглядит, если рассказать де­тям? Большой дядя говорит маленькому дяде, поднося к его носу могучий кулак:

  • Понюхай, чем пахнет! Поэтому заключим мирный договор. Это, это и это — было твое, теперь — мое. Ос­тальным — владей, позволяю. Согласен?

Маленький дядя высморкался в полу халата, вытер слезы, понюхал кулак — пахнет смертью — и закивал чалмой:

  • Конично, конично.

  • И после этого вы хотите, чтобы кокандцы любили русских!

  • Вы это красочно представили, но — брехня! — возразил Петров. — Всех кокандцев свалили в одну кучу. А это не так. Кто сражается против нас? Вожди кочевых племен! — У них мы отобрали праздничный пирог — возможность грабить население без зазрения совести. Ну, а те, кого грабят? Им русское правление — гарантия от разбоя, безначалия, им — спокойная жизнь, безопасность семей. Видели депутации? Хлеб-соль — достархан для русских? Думаете, все это подхалимаж? Отнюдь! От души. Нет-с, брешете вы, господин ученый!

— За такие слова можно и к барьеру! — заметил Кун.

Петров засмеялся:

— Тогда получится как в вашей сказке: я — могучий дядя, поднесу к вашему носу кулак: чем пахнет? Вы же видели: я попадаю с пятидесяти шагов в десятку. А вы пистолет даже зарядить не умеете... Давайте лучше спать.
* * *
Итак, 22 сентября 1875 г. был подписан мирный до­говор. 25 сентября Кауфман обратился к населению с воззванием бороться против Пулат-хана: «...Пригла­шаю помогать в этом деле всеми силами своему хану. Объявляю также всему народу, что я беспорядков в хан­стве терпеть не буду... Предупреждаю, что в случае про­должения беспорядков... наступит час наказания, тогда раскаяние будет поздно и будет плач и горе».

В ответ на это знатнейшие предводители кыргыз-кыпчаков из южных и восточных горных районов, собрав­шись в кишлаке Бута-Кара близ Андижана, провозгла­сили ханом Пулата и по древнему обычаю подняли его на белом войлоке. На этом торжестве присутствовали и владетели Каратегина — горной области Таджики­стана.

— Теперь самое время играть свадьбу, — сказал Раим-шах каратегинский своему визирю Файзулло. — Откладывать не будем. Ничего зазорного в том нет, если мы и поторопимся: ведь Пулат-хан сватается к нам уже целый год.

Через день холостяк Пулат-хан получил наконец-то жену, сестру нынешнего правителя Каратегина Раим-шаха, прекрасную Зухрахон. Свадебный пир устроили с истинно восточным размахом. Гремели оркестры, юные девушки неслись в плавном танце, канатоходцы пока­зывали чудеса своего искусства, факиры глотали огонь, а потом извергали его обратно... Были и скачки, и неиз­бежное козлодрание. Тысячи гостей насыщались мясом баранов и знаменитым ферганским пловом, лучше кото­рого нет в мире. Пировала вся армия. Но самыми почет­ными гостями, кроме шаха каратегинского и его свиты, были те, кто поднял на белой кошме Пулат-хана и кому он был всем обязан: кураминец Абду-Мумин, Сулейман-удайчи-найманец, мулла Муса-кутлук-сейидовец... Это те, которые знали, кто он такой на самом деле. А кроме них и те, кто этого не знал: Оморбек-датха из племени адыгене, Орозалы из рода ахавит, мулла Касым из рода кесек, Багымбек, Бутабек, Оморбек (другой), Кийикбек-пансат, Шамырза, Мырзакул и другие. Все — вожди южнокыргызских племен. А кроме них и представители узбекской феодальной знати: Амал-ишик-агасы, Исфан-диар и даже мулла Юлдаш-пансат, тот самый, который два с половиной года назад так свирепствовал против повстанцев.

Вот когда мулла Исхак, сын бедного мудариса Хаса-на из рода простых кочевников, почувствовал себя на­стоящим ханом! Теперь ему и самому казалось, что он действительно из рода минг. Глава рода дёёлёс Мырза­кул, чтобы сделать приятное своему новому хану, отко­пал где-то древнего старца:

— Я привел Повелителю человека, который служил его дедушке Алим-хану.

Старец вытирал слезящиеся глаза и все норовил облобызать Пулат-хану руку. А потом начались воспоми­нания:

— Великий был правитель, Сейид-Мухаммед-Алим-хан! Половина вселенной повергалась к его стопам. А еще хан очень любил голубей. Для них он приказал выстроить голубятни, украшенные золотом и серебром. Когда птицы поднимались все сразу в небо, закрывалось солнце, а шум от крыльев превосходил шум весеннего дождя. У каждой из них было надето золотое колечко на правой лапке и серебряное — на левой. Любимцы же носили крошечные колокольчики, издававшие райский звон...

Старик передохнул и попросил промочить старое горло.


  • Множество слуг ухаживало за голубями, а на их кормление расходовалось ежедневно 40 батманов зерна! Вот каков был дед нашего Пресветлого хана!

  • Неужели он кормил слуг одним зерном? — поинте­ресовался Пулат-хан.

Старик замахал руками:

  • Нет! Нет! Пресветлый хан тратил зерно на го­лубей!

  • Мой дед поступал плохо. Лучше бы эти 40 батма­нов зерна он отдал многодетным семьям нищих поден­щиков. Люди благословили бы его и Аллах продлил бы ему жизнь.

Все выразили восхищение благородством помыслов

Пулат-хана. Один лишь каратегинский визирь Файзулло был чем-то неудовлетворен.



  • Сколько лет тебе, бобо (дедушка)? — спросил он.

  • Я родился в год, когда Нарбута-бий сел на место своего отца, — отвечал тот.

  • Значит, тебе без малого сто лет! Не мудрено, что ты все перепутал. Да будет известно повелителю Коканда: этот старик совместил несовместимое и желтое назвал зеленым! Голубями занимался вовсе не Алим-хан, а Мухаммед-Али... Вы его называете Мадали-ханом. Алим-хан же посвящал свои дни трудам и заботам по умножению благосостояния государства, ему некогда было заниматься птицами!

Лицо Пулат-хана прояснилось: Мадали не был его прямым предком.

— Благодарим за разъяснение, — величественно про­изнес он. — Мы рады, что дед наш оказался добрым мусульманином и пёкся о людях, а не о птицах... А этого злоречивого старика, выжившего из ума, отправить об­ратно в его кишлак за счет того, кто его привел.

Свадебные торжества продолжались бы и дольше, но лазутчики донесли, что русские войска выступили в по­ход на Андижан.

— Пир окончен? — сказал Пулат. — Пусть мои мюриды готовятся умереть или победить.

Услышав это сообщение, шах каратегинский засоби­рался домой. Не потому, что струсил — как все горцы, он был храбрым человеком. Просто ему совсем не хоте­лось портить отношения с русскими. Пулат-хан, погло­щенный заботами, не возражал. Он только сказал:


  • Пусть славный владетель Каратегина не сочтет за труд прибавить к тому выкупу, что я заплатил за не­весту, и остальное мое имущество. В предстоящем походе оно будет только мешать. У вас будет целее.

  • Верно! — воскликнул каратегинец. — Военное счастье переменчиво, как погода. В битвах и походах арбы с казною висят на ногах, словно безмены. Да и за­чем они на войне? Джигита кормит дорога. Когда же вы сразите всех врагов, имущество ваше в целости и сохран­ности будет ждать вас.

Файзулло-визирь принимал богатства Пулат-хана, добытые в походах. Абду-Мумин сдавал. Десяток писа-рей-каламчи скрипели тростниковыми перьями-кала­мами:

— Двадцать шесть ковров бухарских, новых, размер такой-то... Девятнадцать золотых браслетов... Шесть вьюков кашгарского шелка...

При расставании шах вкрадчиво сказал:

— Пусть высокорожденный, великий и славный хан Коканда не обидится на мои слова: может быть разумно его жене вернуться в родительский дом на время воен­ных бурь? Там, где сверкают сабли и гремят выстрелы, женщине — не место. Она — только обуза, хуже арбы с имуществом.

Пулат-хан подумал — и согласился. Не до жены ему теперь: впереди — смертельная борьба.


Каталог: uploads
uploads -> Черноземова Е. Н. История английской литературы: Планы. Разработки. Материалы. Задания. 2-е изд., испр
uploads -> Учебное пособие характеризует экзистенциализм в русском информационном пространстве как специфический принципа создания произведения и комплекса идей. Через ответ на этот вопрос делается выход на социальное значение журналистики
uploads -> Ч. А. Тукембаев реинкарнация – ключ к истине
uploads -> Русский хит а – Студио – Fashion Girl
uploads -> Репертуар группы cosa nostra русский хит
uploads -> Современные хиты Зарубежные хиты
uploads -> Испанский язык с любовью Caridad Bravo Adams. Corazón salvaje
uploads -> 100 книг, которые нужно прочесть «Заводной апельсин» Энтони Берджесс


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   14


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница