Дата размещения на сайте


X. Приключения продолжаются



страница5/14
Дата19.06.2016
Размер2.51 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

X. Приключения продолжаются
После раскрытия заговора Батыр-хана юзбаши Фу-лат-бек стал Фулат-бек-пансатом (пятисотником). Кро­ме того, хан назначил его своим достарханчи, т. е. ответ­ственным за ханский стол. Очень важная и доходная должность.

Дела Якоба тоже пошли в гору. Хан часто беседовал с ним о Европе и России. Рассказы на эти темы повели­тель Коканда увлеченно слушал.

В конце месяца Якоб получил жалованье — полновес­ный кошелек с серебряными таньга и новый халат.

Дома Фулат-бек сказал своему постояльцу:

— Ты часто беседуешь с ханом. Вверни мимоходом доброе слово обо мне, а я сделаю при случае то же са­мое. Ловко ты раскрыл злое дело изменников и поведал о них повелителю.

Якоб воззрился на него с удивлением:



  • Каких изменников?

  • Тех, которых я умышленно собрал в своем доме, чтобы передать в руки нашего повелителя. Ну, помнишь Батыр-хана на рассвете?

  • Помнить-то, помню, но ничего такого я и не поду­мал и хану не доносил.

  • Как? Ты притворяешься, что не знаешь о заговоре?

  • Слышал краем уха, но какое мне до этого дело? Фулат-бек сделал сладкое лицо:

  • Скрытность — качество умудренных...

  • Да говорю тебе, ничего я не доносил, — сказал Якоб с досадой. — Я узнал о заговоре, когда их уже утопили. Мне даже немного жаль этих людей.

  • Поклянись, что говоришь правду!

  • Клянусь девой Марией!

  • Ах ты, проклятый! — вскричал Фулат-бек. — Зна­чит, ты меня надул! А я-то думал...

Тут Фулат-бек прикусил язык и выскочил из мазанки.

— «Чего он взбесился?» — пробормотал Якоб.

А Фулат-бек размышлял: «Этот фиранк никого не по­дозревал и ничего не доносил... Ему можно верить... Вы­ходит, я зря выдал таких людей... Горе мне!».

С тех пор он возненавидел своего постояльца, о чем тот и не подозревал.

Якоб не был бездельником и не привык получать деньги даром. Поэтому он принялся настойчиво уговари­вать хана воспользоваться его мастерством фотографа. Худояра очень заинтересовал аппарат и сам принцип фотографии, и Якоб долго распинался перед царственной особой. Он рассказал ему историю изобретения фотогра­фии, объяснил устройство аппарата, показал кассеты, а под конец предложил сняться.

Лицо хана выразило колебание. Тогда Якоб пустил в ход свой главный козырь.

— Государи всего мира снимаются и раздают пор­треты своим подданным, чтобы те из них, кто живет да­леко и не может видеть своего повелителя, имели его портрет и могли радовать свои глаза видом государя! Это увеличивает верноподданнические чувства и способ­ствует росту славы правителя.

После этой речи Худояр-хан выразил согласие. Якоб приготовил аппарат, выбрал хорошо освещенное место и ппедложил хану сесть на ковер.

Хан слегка нахмурился: он не привык, чтобы ему указывали, куда садиться.

Но как только Якоб навел объектив и протянул руку, чтобы снять крышку, хан закрыл лицо рукавом халата.

— Этак у нас ничего не получится! — растерялся Якоб и принялся вновь объяснять хану.

Тот выслушал и ответил:



  • Это понятно, и я согласен. Но все-таки сними меня таким образом, чтобы не наводить эту пушку.— И он указал на объектив.

  • Но как же я сфотографирую! — в отчаянии сказал Якоб.

  • Уж как-нибудь изловчись без этой пушки.

Ни разъяснения, ни убеждения не помогли. Наконец, хану это надоело, он поднялся:

— Жди здесь. — И ушел.

Вскоре на террасе показалась целая толпа придвор­ных. Впереди — туча-тучей шел ханский военачальник ляшкарбеги Хал-Назар. Лицо его выражало мрачное отчаяние; он с отвращением поглядел на Якоба, на его аппарат:

— Послушай, фиранк! Мой повелитель приказывает тебе сделать со мною то, что ты хотел только что проде­лать с ним. Смотри же, если выйдет из всего дела что-либо скверное для меня, — горе тебе! Наш владыка жестоко отомстит за вероломство! Куда садиться?

Якоб указал ему место и принялся успокаивать. Хал-Назар почти не слушал:

— Делай свое дело, не откладывая!

Но только Якоб взялся было за крышку объектива, как Хал-Назар точь-в-точь повторил жест хана — зак­рылся рукавом.

Еще раза четыре ляшкарбеги то закрывался рука­вом, то отворачивался, то наклонялся, стараясь .уберечь свою физиономию от объектива. Наконец, когда Якоб пригрозил, что пожалуется хану, он остался недвижим.

Якоб снял крышку.

Ужас и готовность к смерти отразились на лице не­счастного мученика. Пот выступил на его лбу, глаза выпучились.

Якоб закрыл крышку:

— Ну, вот и все.

Ляшкарбеги в изнеможении откинулся, как бы весь опал и стал вытираться полой халата. Круг придворных, наблюдавших за этой сценой, с недоумением поглядывал то на аппарат, то на ляшкарбеги. Без сомнения, они были разочарованы тем, что ляшкарбеги остался цел и невредим.

Якоб, окрыленный успехом, поехал домой и тотчас приступил в своей мазанке к работе: занавесил един­ственное оконце, зажег красный фонарь и принялся свя­щеннодействовать. Фулат-бек предложил в помощь не­скольких слуг:

— Такое важное государственное дело! Как можно управиться одному!

Но Якоб выставил слуг за дверь.

Наутро он помчался, еще более окрыленный, во дворец. Снимок получился удачным. Наконец-то хан оценит его мастерство!

Худояр встретил своего фотографа недоверчивым взглядом. Якоб подал фотографию на бархатной поду­шечке, а подушечка покоилась на подносе. Но хан не взял фотографию, только взглянул издали:

— Отдай ляшкарбеги. Можешь удалиться, но не по­ кидай дворца.

Якоб в полном недоумении долго бродил по двору урды, ожидая вызова. Он ничего не понимал. Стражники с неприязнью и некоторым страхом поглядывали на него. Но вот вышел Хал-Назар и злорадно сказал:

— Эй, нечестивец! Тебя зовут в диван (совет).

Оказывается, был созван совет мулл по делу фотогра­фа и его искусства. Якоб предстал перед сборищем уче­ных мужей: у каждого конец чалмы был подвернут — в знак особой учености. Его встретили враждебные взгляды и мрачные отрешенные лица фанатиков.

Ему предъявили обвинение в том, что дело его нечис­то, что он хотел своим дьявольским орудием околдовать хана; что он в своей хибарке продолжал творить колдов­ские заклинания и вызвал к себе на помощь шайтана. Иначе зачем он закрылся от света Божьего и что делал в полной темноте?

Якоб попытался объясниться, но ему не дали гово­рить.



  • Молчи, неверный!

  • За тебя говорят твои нечестивые дела!

  • Позовите свидетельствующих!

Предстали трое слуг Фулат-бека: они в один голос утверждали, что, когда фиранк открыл дверь мазанки, ясно разглядели в глубине темной комнаты шайтана, как угли красного, с пылающим ртом.

  • Это был фонарь! — воскликнул Якоб.

  • Молчи, нечестивец! — закричали со всех сторон. Вызвали еще свидетелей. Фулат-бек показал, что иногда слышал, как его постоялец поздно вечером и рано утром пел заклинания на непонятном языке (Якоб напе вал немецкие песенки), призывая шайтана.

Ученое собрание единодушно приговорило преступ­ника к посажению на кол. Хан решение суда утвердил.
* * *
За урдою было несколько глубоких колодцев, прикры­тых сверху железной решеткой, — знаменитая восточная тюрьма «зиндон». Сюда и привели Якоба до исполнения приговора. Стражниками руководил сам Хал-Назар. Он сказал злобно:

— Здесь твой последний ночлег. А на рассвете — кол.



  • За что же ты ненавидишь меня? — сказал Якоб.— А я-то сделал с тебя такой замечательный портрет.

  • Замечательный! — взорвался ляшкарбеги. — Ты, искривитель прямоты! Я участвовал в бесчисленных бит­вах и никогда не проявлял страха — мои товарищи тому свидетели! А ты изобразил меня испуганным арбакешем с вытаращенными глазами на потеху придворным зубо­скалам!

  • Аппарат ничего не может изменить. Ты вышел та­ким, каким выглядел.

  • Бросайте его в зиндон! — закричал взбешенный ляшкарбеги.

Стражники подняли железную решетку и пихнули Якоба в вонючую бездонную темноту.

Однако темнота оказалась не такой уж бездонной. Через секунду-другую он шлепнулся на что-то мягкое. От удара екнули внутренности, к тому же он крепко стукнулся головой и потерял сознание.

Очнувшись, Якоб увидел прямо перед собой клочок синего-синего неба. Ощупал себя — руки, ноги целы. Стал осматривать свое последнее жилище. Нельзя ли бежать?

Тюрьма-колодец был выкопан в форме кумгана или. проще сказать, груши, узким концом вверх. Скользкие липкие стены плавно переходили в купол и заканчивались длинной трубой, на конце которой висел синий лос­кут неба. Пол был выстлан толстым слоем прогнившей степной травы и камыша. В углу виднелась какая-то темная бесформенная куча, оказавшаяся спящим чело­веком. Ни громкие голоса, ни шум падения его не раз­будили.

Якоб несколько часов сидел, охватив колени руками... Отсюда не выбраться!..

...Проснулся он от страшных уколов в спину, поясни­цу, ноги. Дико вглядываясь в темноту, Якоб старался припомнить, где он, что с ним... И вспомнил...

Он вскочил. Руки, грудь, спина, голова — все горело, будто вымазанное настойкой из стручкового перца. Якоб потер рука об руку и почувствовал, что давит каких-то насекомых с резким, отвратительным запахом.


  • Что это? Что это? — громко пролепетал он, содро­гаясь от ужаса и омерзения.

  • Клопы! — раздался голос совсем рядом. Якоб в испуге отпрянул и тут же вспомнил спящего человека.

  • Не пугайся, правоверный! Клопы — еще не самое страшное. Вот ханские сборщики да стражники — те похуже клопов. Они пьют не только кровь, но стараются высосать и душу.

Якоб ожесточенно чесался.

— А ты разденься догола — посоветовал голос. — Тут я вбил камышовый колышек в стенку, можешь по­весить одежду. Иначе заедят.

Якоб так и сделал. Сразу стало легче. Хотя тело страшно зудело, но новых уколов раскаленными игол­ками он больше не чувствовал. Вот только ноги...

— А ты наскреби со стен глины и обмажь ноги — по­советовал незнакомец.

Якоб последовал и этому совету. Стало совсем хоро­шо. «Где я слышал этот голос?» — думал он.

Вверху, на бархатном клочке, горели большие яркие чистые звезды; рядом с ними чуть теплилась свита из звездочек рангом поменьше. Господи, Господи! Неужели завтра умирать страшной, мучительной смертью? И за что? Гле же справедливость, Господи?

— Отсюда не убежишь, — как бы откликнулся на его мысли незнакомец. — А от ханских собак ждать пощады не приходится.

Якоб теперь был твердо уверен, что голос этот он уже слышал. Но где? Когда?



  • Неужели и вас хотят казнить? — спросил он.

  • Завтра обещали посадить на кол. У хана это излюбленное развлечение, да будет он проклят Алла­хом! Самого бы его на это место...

Невидимые собеседники разговорились. Якоб расска­зал о своей неожиданной беде, а человек рассказал о своей. Жил он в доме одного бедного чайрикера и без всякого жалованья помогал тому кое-как сводить концы с концами: у старика-чайрикера не было сына-помощни­ка, одна только дочка-красавица пятнадцати лет. Вот из-за этой дочери... Уж и договорились о свадьбе, а ка­лым можно и отработать со временем. Но пришли хан­ские сборщики с требованием тройного хараджа — так-де повелел Худояр-хан — и забрали весь урожай стаоика-чайрикера. Но этого не хватило, и тогда глав­ный сборщик, толстый сластолюбивый старик, сказал:

— Так и быть, беру твою дочь и сам погашу твой долг казне. Но сначала надо посмотреть, стоит ли товар таких денег.

И сорвал с девушки чачван (паранджу).

— Тогда, — голос рассказчика чуть дрогнул, он от­кашлялся, — тогда я поднял кетмень и раскроил ему череп. Вот и все мое дело. Умирать, конечно, страшно... Но что теперь будет с отцом-чайрикером, его прекрас­ ной дочерью и ее матерью, доброй байбиче?

Разговаривая, они простояли всю ночь. На заре раз­дались шаги и грубый голос окликнул сверху:

— Эй, Джапалак! Тебя клопы не заели?

Человек молчал. «Джапалак, — думал Якоб. — Имя тоже знакомое. Но где я его встречал?»


  • Слышишь ли ты, дурень?

  • Слышу, проклятые! — не вытерпел Джапалак.

  • Мы спустим тебе лестницу, а ты поднимайся к нам.

  • А вы спуститесь за мной сюда, — предложил Джа­палак.

Навеоху посовещались.

  • Дурень, ты дурень! Теряешь свое счастье. Если мы спустимся, намнем тебе бока.

  • Но и я хоть одному скулу сверну.

  • Дурень ты, дурень! Хан помиловал тебя: заменил казнь работой на канале. Отработаешь до осени — домой.

«На канале! — вспомнил Якоб. — Этот Джапалак был в нашей артели!»

  • Поклянитесь! — закричал Джапалак.

  • Я иду! Иду! Спускайте лестницу!

  • Так бы давно. Хватай конец!

Вниз поползла лестница. Джапалак, забыв о собесед­нике, торопливо полез вверх. На фоне утреннего неба была четко видна фигура выбиравшегося наверх чело­века. Затем послышались крики, шум драки и все за­тихло.

«Наверное, его обманули», — подумал Якоб.

— Эй, нечестивая собака, принимай!

Вниз на веревке пополз сноп свежего камыша. За ним — две лепешки и тыква-горлянка с водой.

«Значит, казни сегодня не будет», — бурная радость охватила все существо Якоба.

В этой страшной яме Дитрих просидел три дня. Че­ловек ко всему приспосабливается: днем Якоб отсыпал­ся, а ночь напролет стоял голый, с обмазанными глиной ногами и думал бесконечную думу...

На четвертое утро старческий голос позвал:


  • Якуб-фиранк!

  • Что надо? — Якоб затрепетал от дурного предчув­ствия.

  • Вылезай.

Вниз поползла длинная лестница — та самая, по кото­рой вылез обманутый Джапалак.

  • Что же ты не лезешь? Наш повелитель зовет тебя.

  • Я вам не верю! — отвечал Якоб.

  • Послушай, Якуб! Это говорю я, Исманор-датха, старый человек! В моих словах нет обмана. У хана тяж­ко занемог сын. А ты, говорят, лекарь. Поэтому он и зовет.

* * *
У Худояр-хана было несколько сыновей и множество дочерей. И вот самый младший сын, еще мальчик, уми­рает. Якоб увидел запавшие глаза, бледные щеки, бес­кровные губы,

— И днём и ночью слабит его низом, — рыдала кор­милица. — До ста раз высаживается, ни есть, ни спать не может. Горе нам!

Местные табибы пробовали его лечить. Пятерых хан отправил на плаху. Взялся лечить мулла. Но и его мо­литвы не помогли. Худояр побоялся казнить духовное лицо и отправил старика в Мекку пешком, без единого таньга, в надежде, что бедолага загнется по дороге. Те­перь осталось последнее средство — помощь Якоба.

Хан сказал:

— Если спасешь, я одарю тебя халатом и лучшим скакуном из моих конюшен. Но если не справишься и мой сын умрет, я прикажу посадить тебя на кол.

Выхода не было: и так, и этак — все равно на кол. А вдруг мальчишка поправится?..

— Берусь лечить, — сказал Якоб.

Еще два года назад, посещая своего друга Пулат-хана в самаркандской мечети Ходжа-Ахрар, Якоб прочел рукопись средневекового автора Низами Арузи Самар­канда Запомнилась история о враче, избавившем не совсем обычным способом от подобного недуга некоего принца. И Якоб рискнул сделать то же самое: дал боль­ному сильное слабительное.

Придворные лекари — те, кто еще не успел расстаться с головой,— пришли в ужас. Они со злорадством ожида­ли смерти принца и последующей казни невежественного фиранка.

К вечеру мальчик дошел до полного истощения. И тогда Якоб дал ему настойку из коры дуба и веточек сухого цикория...

К утру больному полегчало, и он впервые попросил поесть. Через три дня мальчишка бегал как ни в чем не бывало.

Худояр-хан выполнил обещание с лихвой: Якоб Дитрих стал владельцем дома и тенистого сада в це­лый танап. Получил он также новый халат, мешочек с пятьюстами таньга и отличного коня из ханской ко­нюшни.

Хан восстановил его на службе, сфотографировался и заказал Якобу пятьсот портретов своей персоны, дабы разослать их в свои самые отдаленные владения и тем самым укрепить в сердцах правоверных верноподданни­ческие чувства.


XI. Раскаты народного гнева
В марте 1874 г. Худояр-хану всеверноподданнейше доложили: опять подняли голову кыргызы. На юге Ляй-ляка, в местности Кияк-Сай, некий Мамурбай собрал 4 тысячи человек и напал на крепость неподалеку от Андижана. Нападение отразили. Затем местные беки под руководством андижанского правителя наследника пре­стола Наср-эд-дин-хана-заде окончательно разгромили скопления бунтовщиков и прогнали их обратно в горы.

Худояр-хан одобрительно выслушал приятное сооб­щение. Только удивился:

— Разве мало досталось кыргызам прошлой осенью? Откуда у них берутся силы? Значит надо больше крови!

В жилах самого хана на три четверти текла кыргыз­ская кровь. (Его отец Шералы-хан был наполовину кыргызом, а мать Яркин-Аим — чистокровной кыргызкой), но хан забывал об этом, когда возникала угроза его власти.

Между тем, это было только начало. Мамыр Мерге-нов, не найдя помощи у русских, ушел в Кашгар, на­деясь получить ее у тамошних кыргызов. Его ждало разочарование.

Зима — время прекращения боевых действий. Это диктуют сама природа и образ жизни кочевников. Глу­бокие сугробы в ущельях, обледенелые горные склоны не дают возможности передвигаться. Но еще хуже с пи­щей и кормом для скота. Поэтому кочевники вели войны и поднимали восстания сезонно. Боевые действия начина­лись с первой травой и заканчивались выпадением ста­бильных снегов.

Зима прошла. Одолев труднейший путь через горы, Мамыр Мергенов с сотней джигитов в конце апреля вер­нулся из Кашгара в Кара-Кульджу. Ему без особого труда удалось поднять сородичей. В мае 5—6 тысяч че­ловек заняли укрепленный кишлак Базар-Курган в вось­ми верстах от Андижана. Повстанцы попытались взять и Андижан, но были отбиты.

Мрачный Мамыр устроил смотр своей армии. Почему они, несмотря на численное превосходство, не смогли захватить город? А потому, что у сарбазов — ружья и пушки против их самодельных пик и топоров. На все войско два-три десятка дедовских «мултыков». Из такого ружья можно не торопясь попасть лишь в архара, застывшего на скале. Но сарбазы — не архары, они ждать не хотят, пока в них попадут.

Худояр-хану в тот же день доложили о новом восста­нии. В чем., в чем, а в нерасторопности хана обвинить было нельзя. Две тысячи сарбазов тотчас выступили на помощь андижанскому беку.

У Базар-Кургана произошла решительная битва. Пе­ред сражением Мамыр Мергенов старался ободрить своих соратников, вызвать у них боевую ярость.



  • Вспомните, сколько натерпелись мы от ханских разбойников-зякетчи! — говорил он одним.

  • Не забудьте, как зверствовали сарбазы в прош­лом году по нашим айылам! — напоминал он другим.

  • Если мы не побьем ханских собак, они вырежут нас поголовно! — убеждал он третьих.

Несмотря на двойное численное, превосходство, пов­станцы были наголову разбиты. Потеряв множество уби­тых и сотни пленных, остатки каракульджинцев рассея­лись. Сам предводитель с верными ему людьми опять бежал в русские владения. Там он рассчитывал отси­деться некоторое время, а затем поднять северных кыр-гызов на борьбу с Худояром.

Но хан тоже не дремал. Его постоянный посол при туркестанском генерал-губернаторе Хаким-Мирза обра­тился к властям с личной просьбой хана выдать злост­ного бунтовщика Мамыра Мергенова для примерного наказания.

Царская администрация и сама была обеспокоена подстрекательскими речами беглеца. 15 июля 1974 г. Мамыр был арестован в урочище Капка токмакским уездным начальником. Однако человеческая порядоч­ность не позволила выдать Мамыра на страшную рас­праву. Его просто выслали в г. Верный, а затем еще дальше — в станицу Лепсинскую на постоянное житель­ство под надзором местных властей. В официальном документе это объяснялось необходимостью «удалить его от очага восстания и отнять у него вместе с тем возможность подбивать наших киргиз к вмешательству в кокандские беспорядки».

Не успел Худояр-хан расправиться с каракульджин-Цами, как в том же июле 1974 г. возобновились волнения среди кочевников Чаткала. Верховодили здесь три значительные фигуры: Мусульманкул, родственник знаме­нитого когда-то временщика Алымкула; Пулат-хан и Момун Шамурзаков, русский подданный, которого пер­вые двое «переманили к себе с целью получения его по­мощи в случае успеха при переговорах с русскими вла­стями, с которыми они надеялись быть в хороших, дру­жественных отношениях». Три таких авторитетных вож­дя сумели организовать десятитысячное ополчение; не­нависть кочевников к Худояру была лучшим помощ­ником.

«Пулат-хан», давно забывший, кто он такой на са­мом деле, с гордостью поглядывал на огромный лагерь, раскинувшийся в широкой долине. Вот уже вторую зиму бывший мулла Исхак, сын Хасана, проводит среди оби­тателей Чаткала. Погостив неделю в одном айыле, от­правляется в другой и везде его встречают с распростер­тыми объятиями. А почему бы и нет? Кыргызские пред­водители рассуждали здраво. То, что среди них находится представитель династии минг, может принести ой какую пользу! Стал же кокандским ханом Шералы, вот так же много лет прятавшийся среди таласских кыргызов! А свой человек на троне... да что тут говорить. Расходов же на содержание Пулата, считай, никаких: много ли съест один человек? А то, что его сопровождает почет­ная свита, так это все свои, соседи. Сегодня они у нас попировали, завтра — мы у них.

В конце июля 1874 г. десятитысячная армия двину­лась из Чаткала вниз через ущелье Ала-Бука в направ­лении г. Касана. По пути их следования к ним присое­динялись кыргызы из встречных айылов, так что войско росло как снежный ком.

Первые стычки с отрядами местных беков произошли у кишлака Сафид-Булан, крепостей Чартан и Япги-Кур-ган и закончились полной победой повстанцев.

Затем та же судьба постигла город Касан. Касанский бек еле успел унести ноги в Тюре-Курган, ту самую кре­пость, где год назад отсиживался Абдуррахман Афто-бачи.

В Тюре-Кургане собрались все побежденные беки с остатками своих сипаев. На совете решено было дать бой в чистом поле — на этом настоял тюре-курганский бек, еще не битый.

Сражение было недолгим. Тюре-курганский бек, как и остальные беки, еле успел скрыться за стенами своей крепости. На поле боя осталось множество тел, боевых знаков и брошенного оружия.

Это произошло 1 августа. А уже второго встревожен­ный Худояр направил к Тюре-Кургану все свои силы численностью в 7 тысяч конных сипаев и тысячу пеших сарбазов под командованием Абдуррахмана Афтобачи и Иса-Аулие.

Афтобачи был мрачен как никогда. Ему не хотелось сражаться с восставшим народом. В то же время он понимал: в случае неудачи хан не пощадит его. Надо одержать победу.

Один из главарей повстанцев, Мусульманкул, напра­вил ему письмо. «Сынок, — писал он. — Твой отец Му­сульманкул был подло казнен проклятым Худояром. Неужели ты забыл об этом? И вот я, тоже Мусульман­кул, такой же кыпчак, как и ты, говорю тебе: брось соба­ку Худояра и переходи к нам».

Афтобачи прочел, поиграл желваками и бросил пись­мо в огонь. Джигиту, привезшему послание, сказал:



  • Передай: ответ будет завтра, у стен Тюре-Кургана. Пусть Мусульманкул хорошенько подготовится.

  • Что там было написано? — поинтересовался Иса-Аулие.

  • Мне предлагали достархан. Завтра я их угощу как следует.

Наутро войска сошлись. У повстанцев было из рук вон плохое вооружение: все те же самодельные пики, ржавые дедовские сабли да топорики. У многих — просто дубины. Зато они значительно превосходили числен­ностью армию Афтобачи.

Атаку начали повстанцы, воодушевленные прежними победами. Бросились всем скопом, с громкими боевыми «ураанами», диким визгом и улюлюканьем. Слабонерв­ных такое могло и напугать. Но сипаи Абдуррахмана, в основном те же кыргызы и кыпчаки, горло драть и са­ми умели.

Афтобачи применил свой излюбленный прием — об­ход с флангов. Пока атакующие громили центр (не счи­таясь с потерями, взяли даже несколько пушек «китай-ча») и гнали отступавших к стенам крепости, конные от­ряды обошли их справа и слева.

Войска Абдуррахмана окружили их подковой, которая все сжималась и сжималась. Внутри нее билась, за дыхалась, давила друг друга огромная масса людей и коней без всякой пользы для себя — сражаться могли только крайние.

Несколько сот трупов и множество пленных оставили повстанцы на этом злополучном поле. Бежавших пресле­довали целый фарсанг, после чего Афтобачи велел пре­кратить погоню и дать отдых войскам.

Мусульманкул был убит. Объезжая поле битвы, Аф­тобачи опознал труп Мусульманкула и велел похоронить с почестями, как батыра. Остальных тоже спешно захо­ронили — во избежание распространения заразы от раз­лагающихся трупов.



  • Что будем делать с пленными? — спросил хитрый Иса-Аулие. — Хан приказал никого не щадить. Неужто придется готовить здесь колья? И где взять столько лесу?

  • Отправить их в Коканд, — мрачно отвечал Абдур-рахман. — Худояр-хан сам решит их участь в меру свое­го милосердия и своей совести.

Но вернемся к нашим побежденным.

Пулат-хан, его верный наиб Абду-Мумин-кураминец и Момун Шамурзаков (тоже кураминец) ехали рядом. За ними тянулись их разбитые войска. Было много ра­неных, многие сидели по двое на лошади. Это задержи­вало движение; хорошо хоть неприятель отстал.

Пулат-хан ехал, опустив голову. Второй раз он, мул­ла Исхак, сын Хасана, выступил в роли полководца и второй раз — ужасный разгром. Видно, Аллах отвер­нулся от повстанцев. Но где же тогда справедливость?

Абду-Мумин на этот раз не утешал своего воспитан­ника: как бы в ответ на мысли Пулата он бормотал:



  • Неисповедимы пути Аллаха; только он, Единствен­ный и Величайший, знает! И не нам судить о его делах.

  • Сколько родичей пало! — горевал Момун Шамур­заков. — Сколько вдов и сирот! Сколько плача будет в айылах!

Сделали привал в урочище Кызыл-Тогай. Здесь пред­водители решили организовать оборону, чтобы не дать карателям подняться в горы: ведь там — беззащитные айылы.

Сделали завалы, чтобы конница не могла обойти их. Только что понесенное поражение кое-чему научило.

Перевязывали раны, подсчитывали боеспособных. Все были полны решимости дать последний, смертный бой, помня о стариках, женщинах и детях, ждущих в тре­воге там, за спиной.

На третий день подошли войска Афтобачи. Увидев завалы, полководец выдвинул вперед фальконеты и стрелков. Град пуль обрушился на защитников. А потом пешие сарбазы (афганцы и каратегинцы) пошли в атаку. За ними двинулась конница. Менее чем за час позиция была взята, повстанцы потерпели окончательный раз­гром. Конница Иса-Аулие преследовала их до наступле­ния ночной темноты.

Пулат-хан бежал высоко в горы и укрылся у чаткальских кыргызов. Напрасно ищейки Худояра иска­ли его следы. Народ говорит: у бегущего одна дорога, а у тех, кто гонится за ним, — тысяча.

Момун Шамурзаков с малым числом людей тоже возвратился на Чаткал, где «был захвачен аулие-атин-ским уездным начальником и подвергнут аресту в г. Аулие-Ата за принятие участия в восстании кокандских киргиз». Позднее его сослали на жительство, как и Мамыра Мергенова, подальше от очагов восстания.

И началась очередная расправа ханских палачей над беззащитным теперь населением. По своей неслыханной жестокости она превзошла все предыдущие. Худояр-хан приказал не щадить никого. Пылали айылы и кишлаки, дико кричали насилуемые женщины, тоскливо выли со­баки. Огромные стада рогатого скота, верблюдов, отары блеющих овец и конские табуны потекли с гор бесконеч­ной рекой вниз, к Коканду.

Особенно свирепствовали отряды, возглавляемые муллой Юлдаш-пансатом. «Каратели убивали всех, кто им встречался. Не щадили ни детей, ни женщин, ни ста­риков. Количество одних только повешенных составило более 1000 человек...».

Газета «Санкт-Петербургские ведомости» поместила статью очевидца: «Худояр-хан приказал вырезать бун­товщиков-киргизов и кипчаков без всякого суда, не толь­ко десятками, но сотнями, так что, можно сказать, он обратил Коканд в лобное место».

Дикому варварскому грабежу и убийствам подверг­лись кыргызы, кочующие по течению рек Алабука, Урюк-ты и Касан.

Через два месяца после того как в этих местах про­шла карательная команда муллы Юлдаш-пансата, здесь проезжал русский офицер капитан Бессонов в сопровож­дении маленького отряда казаков.

Долина казалась вымершей. Нигде не курился дымок, не белели юрты, не встречались всадники, не блеяли овечьи отары.

Но вот стали попадаться почерневшие остовы сож­женных юрт. И повсюду — в оврагах, на пригорках — скелеты, скелеты, — конские и людские вперемежку. Над ними уже поработали птицы и звери.

— Это что? Это что? — в испуге воскликнул молодой казак первого года службы. Он показывал на ближай­шую рощицу. Листья с деревьев уже облетели, но на каждом висели гроздьями какие-то темные, продогова-тые предметы... Все уже догадались, что это такое, но никто парню не ответил...

Сотни повешенных. Птицы попортили лица, иные тру­пы раздулись, издавая ужасное зловоние, другие же, на­оборот, высохли...

Казаки пришпорили лошадей — скорей, скорей мино­вать это страшное место...

Но пока они ехали по долине, каждое дерево, им по­падавшееся, было украшено гроздьями... Даже видав­шие виды казаки были потрясены. Молодой же казак ехал с мучнисто-бледным лицом, ему было дурно...

В рапорте на имя Кауфмана капитан Бессонов кратко изложил все увиденное.

На основании доклада капитана Бессонова и сам ге­нерал-губернатор, ярый защитник Худояр-хана, вынуж­ден был сообщить в Петербург: «На пашнях убивали женщин и детей, беременным женщинам распарывали живот».

Кыргызские и кыпчакские роды попали теперь в без­выходное положение. Одни были почти целиком уничто­жены, другие находились на этой грани.

И опять отчаявшиеся повстанцы обратили свои взо­ры на могущественного северного соседа. Только на рус­ской территории могли они найти спасенье от ханских карателей. Поэтому многие опять стали самовольно пе­реходить границу. Но хан, с завидной настойчивостью, ссылаясь на мирный договор, требовал от русской адми­нистрации возвращения беглецов.

Современный историк пишет: «Царское правительство не могло оказать восставшим помощь и в силу своей общей охранительной политики, и в силу союзных отно­шений с вассальным Худояр-ханом, а также из-за опасе­ния вызвать дипломатические осложнения с Англией».

Южные кыргызы оказались предоставленными сами себе.

С этого времени начался резкий поворот в настрое­нии южных кыргызов. Они видели, что русские помо­гают не им, а ненавистному Худояру. И как естествен­ный результат, на смену надежды на русских, пришла ненависть...


* * *
На торжественном приеме у Худояр-хана по случаю победы над бунтовщиками повелитель Коканда обра­тился к Абдуррахману Афтобачи:

  • За проявленное усердие по искоренению врагов веры и государства жалуем тебя званием парваначи.

  • Сколь велика милость хана! — грянул хор прид­ворных льстецов.

  • Нет предела щедрости Дающего!

Афтобачи строго по этикету поблагодарил хана за высший воинский титул. Затем сказал:

  • Я прошу у повелителя еще одной милости: разре­шения совершить хадж к гробу пророка.

  • Поистине сердце наше радуется такой просьбе, — воскликнул хан. — Мы и сами желали бы отправиться в Мекку, но заботы о государстве неизменно удерживают нас от этого.

И Афтобачи собрался в хадж. Противники полко­водца говорили, что он едет замаливать грехи — ведь зверства его сипаев потрясли даже тех, кто привык к жестокостям...
* * *
Через несколько дней после битвы в урочище Кызыл-Тогай в Коканд привезли несколько сот пленных. Гла­шатаи на базарах кричали:

— Правоверные! Спешите посмотреть на казнь под­лых изменников, осмелившихся замахнуться на власть наместника Аллаха на земле несравненного Сейид-Бахадур-Худояр-хана, светоча Вселенной! Так будет со всяким изменником в назидание и поучение! Стражники с плетками обходили дворы:

— Эй, нерадивые! По приказу самого хана безотлага­тельно спешите на площадь, где совершится возмездие! Замешкавшихся ожидают плети!

Мало нашлось таких, кто добровольно и с охотою то­ропился лицезреть казнь. Угрюмые кокандцы потяну­лись на главную площадь, подгоняемые извечным стра­хом перед властью.

Там уже все было готово. По всей площади торчали заостренные колья, горбились виселицы, тянулись ог­ромные колоды, словно для разделки мяса. Палачи с мечами, топорами, ножами, крючьями, клещами и про­чими ужасными орудиями своего ремесла прохажива­лись в ожидании.

В стороне стояла густая толпа пленных, окруженная цепью стражников.

И вот под гром барабанов, гнусавый вой боевых труб, началось...

Якоб Дитрих, которого тоже загнали в толпу зрите­лей, через минуту позеленел, потом покрылся потом... Его вырвало. С безумными глазами он стал проталки­ваться сквозь толпу назад.



  • Куда ты? — угрожающе вопросил стражник из оцепления.

  • Я лекарь самого хана! — с ненавистью крикнул Якоб. — Иду во дворец по его повелению. А ну дай пройти!

Якоб не пошел во дворец. Ночь он провел в пригород­ной чайхане у старого знакомого по каналу Назарбая.

В ближайший базарный день он появился в торговых рядах и нанял глашатая. Тот кричал:

— Правоверные! Продается прекрасный дом с рай­ским садом и виноградником в окрестностях Коканда! За совсем малую цену! Спешите, ищущие выгоду, пока не перешли дорогу другие!

В тот же день Якоб за полцены продал все, что пода­рил ему Худояр-хан. Все, даже почетный халат. Собрав торбу, он оседлал коня и выехал через Ходжентские во­рота. Остановился опять в чайхане у Назарбая.

Хозяин, с которым он давно сдружился, сказал с уча­стием:

— Куда отправляешься, друг Якуб? В дальнюю до­рогу нельзя: у тебя плохой вид, ты болен. Прости за глу­пый вопрос и глупый совет.

Якоб знал, что чайханщик Назарбай давно и люто ненавидит Худояра. Поэтому, не скрываясь, ответил:

— Пока не знаю. Но подальше от дворца этого чу­довища, который омерзителен мне так же, как и тебе.


Каталог: uploads
uploads -> Черноземова Е. Н. История английской литературы: Планы. Разработки. Материалы. Задания. 2-е изд., испр
uploads -> Учебное пособие характеризует экзистенциализм в русском информационном пространстве как специфический принципа создания произведения и комплекса идей. Через ответ на этот вопрос делается выход на социальное значение журналистики
uploads -> Ч. А. Тукембаев реинкарнация – ключ к истине
uploads -> Русский хит а – Студио – Fashion Girl
uploads -> Репертуар группы cosa nostra русский хит
uploads -> Современные хиты Зарубежные хиты
uploads -> Испанский язык с любовью Caridad Bravo Adams. Corazón salvaje
uploads -> 100 книг, которые нужно прочесть «Заводной апельсин» Энтони Берджесс


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница