Дата размещения на сайте



страница4/14
Дата19.06.2016
Размер2.51 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

VIII. Спасите наши души
В это тяжелейшее время многие южные кыргызские роды обратились к царской администрации с просьбой о принятии их в русское подданство.

В ноябре 1873 г.1 депутация от кыргызских беженцев обратилась через начальника Ходжентского уезда под­полковника Нольде к военному губернатору Сыр-Дарьинской области генерал-майору Эйлеру со следующим письмом: «Хан начал поступать против шариата, за это мы, не вынеся несправедливости, ограбили его зякетчи. Худояр послал к нам войска свои, от которых мы убегали в горы, оставив наши кочевья. Но ханский военачальник успел захватить у нас 270 человек в плен, привез этих детей гор в г. Ассаке и по приказанию хана всех велел посадить на кол. Тогда мы собрались и объявили себя врагами хана...

Мы послали наших кыргызов Куль-Махамета и Комбар Серкера к токмакскому старшине Шабдану Джан-таеву с просьбой быть нам другом и просили его также передать токмакскому майору, что мы желаем быть ему друзьями.

Просили мы также майора, чтобы он дал нам совет, что нам делать и что мы будем поступать так, как он нам скажет.

Майор велел нам передать, что если мы хотим войска, то они нам его дадут. Потом сам Шабдан-батыр к нам приехал и сказал, чтобы мы сделали начальником над собой Мичи-бия. Мы так и сделали, затем он нам сказал, чтобы мы взяли Андижан — поэтому мы дрались с войсками хана».

Делегаты просили покровительства. Какая же была резолюция туркестанских властей? Генерал-майор Эйлер доложил исполняющему обязанности генерал-губернатора Колпаковскому, что он «...предложил барону Нольде выслать кыргызов, доставивших письмо инсургентов, и иметь строгое наблюдение за нашей границей». Колпаковский в свою очередь докладывал по инстанции: «С своей стороны, одобрив распоряжение генерал-майора Эйлера, я предложил и. о. военного губернатора Семиреченской области проверить заявление депутатов о сношении их через Шабдана Джантаева с токмакскими кыргызами и, будь это окажется справедливым, немедленно их прекратить, и если у Шабдана Джантаева есть какая-либо переписка с депутатами, то отобрать ее и предоставить ко мне».

Получив предписание Колпаковского, военный губернатор Семиреченской области переправил его начальнику Токмакского уезда и присовокупил, что «сие надлежит исполнить безотлагательно».

Выполнить распоряжение можно было двумя путями: или вызвать Шабдана к себе, или поехать к нему.

Токмакский уездный начальник подполковник Лисовский был человек рассудительный. Если вызвать к себе, то: 1) будет нанесена обида знаменитому манапу-батыру, вызов приравняет его к обыкновенным подданным, между тем, он — личность неординарная и многократно отличался перед российским престолом; 2) вызвав Шабдана (а он приедет, конечно, со свитой), придется ставить угощение, а это такие расходы!

Напротив, если начальник сам отправится в кочевье, то: I) будут оказаны почет и уважение популярному кыргызскому старшине; 2) угощение вынужден будет ставить Шабдан, а он славится хлебосольством.

И начальник «безотлагательно» поехал в Чон-Кемин. где в то время стоял айыл Шабдана Джантаева.

Шабдану было тогда 33 года, но он уже прогремел как великий батыр. О его ташкентских подвигах акыны слагали песни, а за спасение отряда майора Загряжского русское правительство наградило его золотой медалью и почетными халатами. Потомок знаменитого Атаке, Шабдан, правил половиною сарыбагышей — сильнейшего северокыргызского племени. Акыны пели: «Владения Шабдана — это бесчисленные горы с высокими елями и снеговыми шапками на вершинах. Это джайлоо с густой сочной травой. Это долина Чон-Кемина, где стоят богатые айылы. Неисчислимы отары овец и табуны лошадей, принадлежащие Шабдану. И также неисчислимы джигиты, садящиеся в седло по одному его слову».

О его храбрости и находчивости в бою, о его благородстве, простоте и щедром гостеприимстве люди передавали друг другу нескончаемые рассказы. Вот каков был человек, к которому ехал рассудительный уездный начальник.

Встреча, как говорится, превзошла все ожидания. Лишь на третий день начальник, держась за голову, приступил к своим прямым обязанностям и чистосердечно поведал гостеприимному хозяину о предписании.

Шабдан выслушал, вышел и скоро вернулся с грамотой-письмом в руках.


  • Все так было, как ты рассказываешь. Вот письмо, присланное с юга. Больше ничего нет, остальное я говорил и делал, но ведь ни слово, ни дело не вернешь назад. Что думаешь предпринять?

  • Ничего, — ответил уездный начальник. — Только уж ты, Шабдан Джантаевич, не ввязывайся больше в кокандские дела. Как подданный русского царя ты обязан выполнять распоряжения его высших чиновников. Не подведи, мил-друг. Ты-то в любом случае останешься при своем богатстве, а если меня выгонят со службы, куда пойду?

  • Хорошо! — отвечал Шабдан. — Только запомни и ты, мил-друг, пройдет совсем небольшой срок, и вы начнете войну с Кокандом! Это так же неизбежно, как неизбежен чих у человека, в нос которому попала зола. Вы никуда от этого не денетесь! Аллах так решил. И когда начнется война, помяни мое слово, — тогда позовут Шабдана и отправят на эту войну...

* * *
Продолжим рассказ о кыргызских беженцах. В декабре 1873 г. Колпаковский доносил военному министру: «...В течение сего лета кокандские кыргызы, в числе 1700 кибиток, перекочевали из окрестностей Андижана в Токмакский уезд Семиреченской области и просили их принять в русское подданство». О том же самом просили еще несколько сот семейств, бежавших в Аулие-Атинский уезд.

Часть повстанцев во главе с Мамыром Мергеновым обратилась к токмакскому уездному начальнику с той же просьбой. Ответ так долго затягивался, что Мамыр не вытерпел и ушел в Кашгар в надежде получить помощь оттуда.

Решение туркестанской администрации во всех случаях было одним — отказать. Так строжайше предписывал Петербург. Царское правительство больше не желало расширять свои азиатские владения по ряду причин. Во-первых, все три среднеазиатских ханства (Бухара, Хива, Коканд) стали вассалами Российской империи, т. е. фактически частью ее самой. Во-вторых, открытое продвижение русских на юг вызвало бы международный скандал, дипломатические осложнения с английской колониальной империей. Англия ревниво следила за действиями России в Азии. Англичане боялись за Индию — «жемчужину короны» и готовы были на все, лишь бы не подпустить к ней великие державы на опасное расстояние. Были и еще некоторые моменты.

Вот почему туркестанские власти получили предписание: никаких посягательств на территорию ханства или на ее подданных!

В результате туркестанский генерал-губернатор отдал приказ: не только отказывать в подданстве беглецам, но и возвращать их туда, откуда явились.

Худояр-хан со своей стороны писал: «Вследствие существующего между нами единогласия... покорнейше прошу Вас, ради знакомства и дружбы со мной... сделать распоряжение о возвращении на прежнее место жительства кыргызов, удалившихся с имуществом и скотом в настоящем году и раньше... Так, в случае, если Ваши кыргызы перейдут в мои владения, то также будет приказано вернуть их обратно. Обе стороны должны следовать одинаковому образу действия».

Исполнявший обязанности генерал-губернатора Колпаковский учтиво отвечал: «Из дружбы к Вашей светлости и согласно Вашему желанию я приказал весной настоящего (т. е. 1874 г. — А. Г.) года обратно направить в Коканд кыргызов, перекочевавших в Токмакский уезд. Я надеюсь, что... простите им проступок, т. к. Вы несколько раз сообщали мне, что по возвращении они наказываемы не будут и никакого насилия и притеснения не потерпят».

А вот документ, показывающий, какую встречу насильно возвращенным кыргызам уготовил Худояр-хан:

«1874 года, мая 29. Прошение кыргызов мундуз, кошчи, басыз и адыгене токмакскому уездному начальнику подполковнику Лисовскому о защите от кокандцев и разрешении кочевать на землях уезда.

По приказанию губернатора Колпаковского мы возвращались обратно, но через 13-ть дней по воле Худояр-хана мы были расчебарены (т. е. ограблены) на урочище Масы 2000-ным войском... увезли у нас связанными 40 человек... трех наших людей да Ирбека-Садыка и Батыр-баши казнили, отрезав головы; увели 120 лошадей, 5 верблюдов, 30 коров, 130 баранов и ограбили у 450 кибиток бессчетно много имущества, после чего мы бежали на ур. Куребаш; они снова, преследуя нас, захватили четырех человек и 90 лошадей с седлами, после чего мы разбежались по горам и на третьи сутки собрались, чтобы идти на ур. Капка, где получили письмо от батыр-баши Ахмедбека (начальника сипаев. — А. Г.) с предложением о захвате наших людей бия Садыка, Наная и Итынджана. Дабы слова наши не показались ложными, господину начальнику для видимости посылаем письмо Ахмедбека.

Возвращаться в Андижан не можем, боясь, что нас казнят; а посему сообщаем об этом Вам, в чем прибывшие из Андижана почетные люди прилагаем свои печати».

А вот прошение на имя Г. А. Колпаковского от 2000 юрт рода мундуз-илят:

«Как мы, так и наши доверители в 1873 г. откочевали от Кокандского ханства в Туркестанский военный округ, дабы спастись от преследования кокандского хана, который немилосердно казнил наших кыргызов и грабил наше имущество. Мы поселились недалеко от города Токмакя, в Кетмень-Тюбе и Тогуз-Торо, но тут нас начали притеснять и гнать жившие там кыргызы родов Кепимбека и Чоро-Боотай. Мы, не желая возвращаться в Кокандское ханство, где нас немедленно ждет смерть, просим ходатайства Вашего перед Императорским Величеством Государем Всероссийским о принятии нас и наших доверителей под свое высокое подданство, об отводе нам и нашим доверителям места для кочевки...».

Историк пишет: «Стремление кыргызов к переходу в русское подданство тогда стало настолько известным, что оно даже нередко освещалось в прессе. В газете «Голос» от 12 июля 1874 г. сообщалось: «Южные кыргызы попытались, прежде всего, искать помощи у русских, и летом прошлого года изъявили свое желание принять русское подданство». Но политика царского правительства по отношению к восставшим против Худояр-хана кыргызов оставалась прежней. В подданство России кыргызы не принимались. Сам Коллаковский прямо сказал, что повстанцы «...не могут ждать от нашего правительства какой-либо, даже нравственной, поддержки».

В этих условиях в сознании южных кыргызов по отношению к России начал происходить перелом — от глубокой симпатии к недоверию и враждебности.


IX. Весна в Коканде (1874 г.). Заговор
Пока Якоб Дитрих колесил по дорогам Коканда, пытаясь найти отряды Пулат-хана, произошли, как мы видим, трагические перемены. Повстанцы были разбиты, Пулат-хан исчез.

Всю осень и зиму 1873-1874 гг. Якоб кое-как пере­бивался в Коканде, добывая на хлеб тем же ремеслом, что и в Маргелане. Он, в сущности, зарабатывал непло­хо, но львиную долю отбирали ханские сборщики.

Как-то, уже весной, он случайно познакомился в ка­раван-сарае с российскими купцами (сибирскими тата­рами) и поведал им о своих мытарствах.

— А ты отправляйся прямо в урду, к самому Худояру, — посоветовали они. — Объясни, что ты российский подданный. Хан даст тебе какую-нибудь должность при Дворе. А при дворе никто не голодает.

Якуб удивился:

— С какой стати примет меня хан? Я — маленький человек.

Купцы объяснили:

— Мы тоже маленькие люди, а хан принял нас. Конечно, подарки ему поднесли. Хан ведь в дружбе с Го­сударем Императором. Он очень боится русских и не осмеливается причинить им вред. Сходи, послушай доб­рого совета.


* * *
Худояр-хану доложили, что какой-то «орус» желает «припасть к подножию трона». Хану было скучно.

— Пусть войдет.

Вошел Якоб — в русской одежде, белолицый, рыже­ватый, голубоглазый и на чистом узбекском языке стал приветствовать хана в цветистых восточных выражениях, сопровождая их поклонами.


  • Что привело подданного Белого царя ко мне?

  • Хочу служить великому хану.

Худояр подозрительно посмотрел на пришельца:

  • Есть ли у тебя на то разрешение Белого царя?

  • А разве требуется разрешение? Ведь Белый царь и хан Коканда находятся в дружбе.

  • Что ты умеешь делать?

  • Я фельдшер, то есть лекарь... Могу лечить прид­ворных великого хана или его коней. Но главное мое занятие — делать вот такие рисунки.

И он протянул пачку фотографий. Тотчас подбежал кто-то в парчовом халате, выхватил их из рук и с глу­бочайшим поклоном передал хану.

На фотографиях была снята урда — ханский кремль-дворец, парадные ворота. На других — кокандские мече­ти, караван-сараи и другие примечательные сооружения. Хан рассматривал с любопытством.



  • Я могу делать также портреты людей так искусно, что их не отличить от живых: только что не могут гово­рить.

  • Значит, ты художник... Но Коран запрещает изображать живые существа...

  • Каждое слово хана — истина! И все же в древних книгах есть изображение султанов и эмиров. Благодаря чему их облик остался навеки запечатленным для потомков.

Худояр с интересом поглядывал то на оруса, то на фотографии.

— Иди. Мы подумаем.

Не прошло и недели, как Якоба призвали в урду. На этот раз скучающий правитель Коканда снизошел до милостивой и долгой беседы с «неверным». Он расспра­шивал о России, о западных странах, которые представ­лял весьма смутно; о войсках русского царя, о намере­ниях русских на Востоке. Якоб, сроду не интересовав­шийся политикой, обо всем этом тоже знал смутно и от­вечал как мог. Когда же разговор коснулся торговли и промышленности, то собеседники заметно оживились. Якоб расписал в ярких красках знаменитую нижегород­скую ярмарку, рассказал о фабриках и заводах, на ко­торых трудится множество людей.

Словом, беседа прошла отлично, оба остались доволь­ны друг другом. Хан милостиво объявил, что принимает русского на службу, и Якоб тут же получил свое первое жалованье: какой-то придворный чин набросил на его плечи весьма богатый халат...

При выходе из дворца Якоб лицом к лицу столкнул­ся с Фулат-беком.


  • Капыр? — поразился тот. — Что ты здесь де­лаешь? — Глаза его расширились: он увидел на плечах капыра почетный халат.

  • Как видишь, я поступил на службу к хану,— надменно отвечал Якоб.

  • И на какую должность?

  • А ты спроси у дворцового управителя. — И Якоб двинулся мимо. Но Фулат-бек преградил ему путь и на­чал торопливо-заискивающе:

  • Уважаемый! Прости меня. Я раньше ошибался. Если хан приблизил тебя к себе, значит Аллах того хо­чет. Ты и живешь во дворце? И можешь ежедневно ли­цезреть повелителя?

  • Пока еще нет, — отвечал Якоб. — Я живу в кара­ван-сарае у ташкентских ворот.

  • Да разве приличествует такому уважаемому чело­веку, которого отличил сам хан, ютиться в каком-то грязном караван-сарае?

  • Там действительно особой чистоты нет...

  • Знаю я этих караван-сарайщиков! Воры и обди­ралы! Пожалуйства в мой дом, уважаемый! Я живу совсем недалеко от урды — очень удобно ходить на службу! Любая комната в вашем распоряжении! И платы никакой не надо! Не откажите! Я хочу загладить свою вину перед вами!

Якоб подумал-подумал... Слова Фулат-бека звучали искренне... И он согласился.

Так началась служба во дворце. Теперь Якоб пред­ставлял себя героем арабских сказок, действующим в Багдаде, при дворе Харуна аль-Рашида. Будущее ка­залось ему исполненным волшебных тайн.


* * *
Недовольство Худояр-ханом настолько широко охва­тило кокандское общество, что проникло даже в прид­ворные круги. Составился заговор, во главе которого встал Батыр-хан, родной брат второй жены Худояра, от которой у него был взрослый сын Мухаммед-Амин. Дом Батыр-хана стоял рядом с домом Фулат-бека, служив­шего сотником (юзбаши) в городской страже: он тоже участвовал в заговоре. А Якоб Дитрих поселился в из­бушке-мазанке у дувала, разделявшего усадьбы соседей. И вот с некоторых пор он стал замечать, что из дома в дом шныряют подозрительные люди: одеты бедно, а лица и руки — холеные, животы большие — такие не наживешь, махая кетменем... Видно за версту, что дело нечисто.

«Жулики», — решил Якоб и перестал о них думать.

Однажды Якоб, придя в дом Фулат-бека к вечеру, увидел во дворе множество лошадей у коновязи. Судя по красоте скакунов и богатству седел, приехали знатные гости. «На той»,— подумал Якоб и ушел в мазанку — гости его не интересовали.

Рано утром Якоб вышел во двор, чтобы умыться хо­лодной водой. В это время двери хозяйского дома растворились и оттуда поспешно стали выходить ночные гости. Они быстро разобрали коней и уехали.

Проводив их и закрыв ворота, Фулат-бек лицом к лицу столкнулся со своим постояльцем и даже вскрикнул от неожиданности и испуга:


  • Что ты тут делаешь?

  • Да вот, хотел совершить утреннее омовение, да все ждал, пока твои знатные гости разъедутся: не умы­ваться же при них. Особенно при Батыр-хане, шурине самого Худояр-хана, который вышел последним.

Фулат-бек словно окаменел, «Знает, не знает?» — лихорадочно размышлял он и долго смотрел на мазанку, в которую удалился ничего не подозревавший Якоб. «И зачем я пустил к себе этого нечестивца? Убить?..»
* * *
Да, в эту ночь собирались заговорщики, чтобы все решить окончательно. Здесь были уважаемые купцы, чьи караваны ходили в Ташкент, Хиву и Кашгарию; пред­ставители кыпчак-кыргызской кочевой знати — за каж­дым стояли сотни и тысячи всадников; сановники, зани­мающие важные придворные посты, — рысалчи, достар-ханчи и т. д. Присутствовали и беки крепостных гарни­зонов, рассеянных по предгорьям.

Батыр-хан говорил:

— Я пригласил вас, чтобы решить дело, которое нельзя откладывать на завтра. Пусть выскажется каждый.

Первым высказался предводитель кочевников Рыскулбек-датха:

— Уважаемый меджлис! То, что я скажу, носит в сердце каждый. К великому прискорбию наш повелитель Бахадур-Худояр-хан перестал быть истинным мусуль­манином. Он нарушает шариат, и законы, данные проро­ком, попираются без стыда. Можно ли терпеть такое?

Бек одной из горных крепостей сказал:

— Воистину алчность хана беспредельна! Тройные подати — дело неслыханное в семи мирах! Во вверенном мне бекстве кочевники готовы восстать хоть сегодня, ибо
всякий будет защищаться, если на его дом нападут раз­бойники.

Другой бек сказал:

— Раньше мы брали зякет, установленный шариа­том, тихо и спокойно. Положенное отправляли в казну, оставалось и нам для прокормления. Теперь же кочевники, спасая имущество, откочевывают вглубь непри­ступных гор, бросают богатые пастбища и уходят на бесплодные сырты, Вокруг моей крепости за целый день пути не встретишь живого человека.

Третий бек сказал:

— Если народ платит молча — это хорошо; если платит и ропщет — это уже хуже. Если отказывается платить сверх меры и начинает бунтовать — это совсем
плохо, тут самое время остановиться и подумать. Если же весь народ взялся за оружие и ведет с правителем войну, словно со вторгшимся врагом, такой правитель больше не может быть правителем. Мои сарбазы — без жалованья и средств к существованию, ибо у ограблен­ных людей больше нечего взять!

Подал голос один из самых уважаемых купцов:

— Торговля приходит в упадок. Подати, которые наложил Худояр-хан, поглощают все наши барыши. Больше нет смысла ходить с караванами через пустыни
и перевалы, терпеть зной и холод, ибо всю прибыль за­бирает ханская казна.

Другой купец сказал:

— Не у кого просить больше сил, кроме как у Алла­ха! Такое бывало лишь после кровопролитного вражеского нашествия или вселенского мора. Больше нет про­дающих и покупающих. Людям нечего продать и не за что купить — все уплыло в руки хана. Скоро перестанут звенеть колокольчики на дорогах, торговые пути зара­стут травой, а в покинутых караван-сараях будут завы­вать шакалы да кричать совы. Горе нам!

Достарханчи сказал:

— Хан больше не слушает разумных советов. Да истанет ли слушать тот, кто не внимает голосу пророка? Шайтан жадности цепко держит его душу в своих когтях.

Рысалчи добавил:

— Те же, кто подает голос разума, лишаются головы.
Все остальные поддержали:


  • Воистину мир еще не видел такого злодея на троне!

  • В него вселились джинны!

  • Он ведет государство к окончательной гибели!

  • А знают ли уважаемые, сколько хан тратит на свой гарем? 75000 золотых тилла в год! На эти средства можно содержать целое войско!

Всем горячим выступлениям подвел черту Батыр-хан:

— Почтенное собрание видит: Худояра больше тер­петь нельзя. Он отдал половину земель русским, а с оставшейся поступает как самый худший грабитель. Госу­дарство катится в пропасть. Если не мы остановим это падение, то кто? Есть у нас и кем заменить хана. Мой племянник Сейид-Мухаммед-Амин всей душой разделяет то, о чем высказалось собрание!

После долгих споров с ним согласились: — А теперь обсудим это дело вдоль и поперек и каж­дому определим его место в решительный час!

И заговорщики принялись детально обсуждать план свержения Худояра.

С минаретов прокричали полночный азан, а они все совещались...

Город спал тяжелым усталым сном...


* * *
Худояр-хан вставал рано, с первым утренним при­зывом муэдзина. Совершив намаз, он накидывал халат и направлялся в особый покой, служивший ему приемной и кабинетом. Здесь он обычно пил чай и выслушивал утренние новости.

Его уже ждали кальянщик, распорядитель утренней еды, начальник дворцовой стражи и еще с десяток-полтора придворных. При виде хана все пали ниц под свое хоровое «салам алейкум». Хан лениво отвечал им нем­ного гнусавым голосом; потом начиналось чаепитие. Утренний свет струился сквозь витражи, слышалось воркование горлинок в гаремном саду.

Худояр-хан в то время выглядел сорокалетним, пы­шущим здоровьем плотным мужчиной среднего роста с небольшой черной бородкой, обрамлявшей смуглое лицо. На нем были халат без всяких украшений и бе­лоснежная чалма. Очевидец пишет:

«Как по одежде, так и по наружности хана было до­вольно трудно отличить от прочих лиц, находившихся в покое, но зато его повелительный тон и жесты сразу обнаруживали в нем грозного правителя Коканда. Надо было видеть, с какой быстротой исполнялось каждое желание хана, как его подданные умели угадывать каж­дый взгляд этого человека». Да, хан умел повелевать. Он, Единственный в мирах, Неповторимый во времени, Щедро дающий и Жестоко наказывающий, Опора исла­ма, наместник Аллаха в этих краях!..

Худояр-хан бросил взгляд в сторону начальника Дворцовой стражи. Тот всем существом выражал трепет­ное нетерпение. Хан сделал легкий кивок, начальник стражи подскочил и зашептал, почтительно склонившись к уху повелителя. Сановники затаили дыхание, вытяну­ли шеи, в то же время делая вид, что ни к чему не прислушиваются. Их изощренный слух уловил одно имя: «Батыр-хан».

Все хорошо знали брата второй жены хана: это был человек, над головой которого всегда сияла счастливая звезда. Какая милость его ожидает?

Худояр-хан решительно поднялся. Все повскакивали: спаси Аллах и помилуй оказаться сидящим, когда пове­литель уже на ногах.

Движением руки хан отпустил придворных, а сам прошел в сопровождении начальника стражи в потайную комнатку, где он имел обыкновение выслушивать согля­датаев и шпионов. Там его уже ждал человек. Лицо его в утреннем свете было мертвенно бледным и будто све­дено судорогой от внутренней боли.



  • Говори же! — приказал хан. — И хотя ты принес черные вести, награда будет как за весть радостную.

  • Мне не нужно иных наград, кроме благополучия повелителя и процветания государства, — отвечал чело­век тихим голосом. — Складываю плоды усердия в ми-храб преданности...

  • Назови имена. Одно я уже знаю: Батыр-хан.

Доносчик стал глухо бубнить, запинаясь, споты­каясь... Видимо то, что он произносил, было самому про­тивно.

Неслышно появившийся писец-каламчи тщательно записывал... Доносчик назвал 16 имен, семнадцатым был Батыр-хан — все, кто присутствовал в только что про­шедшую ночь в доме Фулат-бека.



  • И это все?

  • Все, что я знаю,— отвечал тот.

(На самом деле заговорщиков, по свидетельству ле­тописцев, было 50 человек, но остальных в эту ночь не было в доме Фулат-бека).

Хан узнал и срок переворота, назначенный заговор­щиками. Время для расправы еще было.

И расправа началась.

В тот же день, еще до обеденной молитвы, все 17 были схвачены: кто — на службе, прямо во дворце, кто — на базаре, кто — в мечети, кто в своем доме. Опытные джасусы — «ночные тени» — свершили все быстро и без лишнего шума. Схваченных заперли в потайных комна­тах тут же в урде. Приступили к допросам. Пытки ничего не дали: или заговорщики оказались слишком упорными, или действительно больше никого не знали. Батыр-хана допрашивал сам Худояр.

— Я тебе ничего не скажу! — дерзко отвечал Батыр-хан, избитый, окровавленный, в прилипшей к телу нижней рубахе, с вывернутыми из плеч руками. Зная о не­избежности смерти, он обращался к хану на «ты».

Ни новые побои, ни пытки не помогли. Батыр-хан стоял на своем и только повторял:

— Твой сын Мухаммед-Амин ничего не знает. Он не виновен перед тобой.

То же показали и остальные 16 обреченных.

Глубокой ночью стражники вынесли 17 мешков в сад, окружавший ханский дворец. Узкий серп луны висел над Кокандом. Он тускло освещал дорожки, посыпанные чистейшим речным песком. Цвели алыча, сливы, мин­даль, их аромат дурманил воздух... 17 мешков с всплес­ком погрузились в воды глубокого пруда...

Сейид-Мухаммед-Амин, второй сын хана, избежал по­добной участи благодаря стойкости этих семнадцати...


Каталог: uploads
uploads -> Черноземова Е. Н. История английской литературы: Планы. Разработки. Материалы. Задания. 2-е изд., испр
uploads -> Учебное пособие характеризует экзистенциализм в русском информационном пространстве как специфический принципа создания произведения и комплекса идей. Через ответ на этот вопрос делается выход на социальное значение журналистики
uploads -> Ч. А. Тукембаев реинкарнация – ключ к истине
uploads -> Русский хит а – Студио – Fashion Girl
uploads -> Репертуар группы cosa nostra русский хит
uploads -> Современные хиты Зарубежные хиты
uploads -> Испанский язык с любовью Caridad Bravo Adams. Corazón salvaje
uploads -> 100 книг, которые нужно прочесть «Заводной апельсин» Энтони Берджесс


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница