Александр Ильич Яковлев Религиозное сознание


Критерий истинности религиозного познания



страница9/16
Дата10.07.2016
Размер3.98 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   16

7.4. Критерий истинности религиозного познания
Под критерием обычно понимают или качественное свойство, отличающее один предмет от другого, или высшее совершенство в развитии одного рода предметов. По каким критериям оценивать истинность той или иной религии? Их на сегодняшний день в мире насчитывается несколько сотен (вместе с сектами – несколько тысяч), и все провозглашают себя истинными.

В представлениях богословов, Бог, - абсолютная, совершенная истина. Единственное мерило истины – это Бог. Жан Кальвин писал в своем «Наставлении»: «…только в Боге можно найти свет истинной мудрости… Известно, что человек никогда не достигнет верного знания о себе самом, пока не увидит лика Бога и от созерцания его не обратится к созерцанию самого себя,…. не соотнося своих суждений с Ним как с единственным верным мерилом»314. Но в Писании сказано ясно и определенно: Бог непознаваем. Сама мысль о познании Бога богохульна, дерзновенна и еретична. Богословы впадают в безвыходное противоречие, утверждая, что высшая истина есть непостижимый Бог. В то же время они почему-то не замечают многократно повторенную мысль апостолов о том, что критерием истины являются дела: «По плодам их узнаете их» (Мф. 7:16). В этой фразе заложен самый верный критерий истины – опыт, практика. Однако богословы не только не признают его, но многие отвергают добрые дела как признак истинности веры. И одновременно с этим, доказывая истинность бытия Бога, советуют судить по деяниям его. Бога нельзя увидеть, но его существование доказывается его деяниями, в первую очередь гармоничностью сотворенного им мира. Однако эти суждения не отливаются в общепризнанную формулу: критерий истины – общественная практика, жизненный опыт человека.

«Замкнутый круг», в который попали теологи в определении истины и ее критериев, представляется, заключается в том, что они ориентируются на абсолютное совершенство, каковым объявляют Бога. Абсолютное совершенство – это, в переводе на язык современной науки, идеал. А идеал имеет одно коварное свойство: он постоянно меняется в сторону дальнейшего совершенствования. Неслучайно в свое время ходил анекдот: «Что такое идеал?» – «А это линия горизонта: видна, а дойти до нее нельзя, все время отодвигается». Так и с познанием Бога: чудны дела твои, Господи! - а Бога не видать.

В поисках истины теологи обнаруживали такие таинства бытия и его познания, которые открывались философам лишь много веков спустя. Блаженный Августин признает многообразие истины. «Поэтому, когда один скажет: «Он думал, как я», а другой: «Нет, как раз, как я», то полагаю, благочестивее скажу я: «А почему не так, как вы оба, если оба вы говорите правильно?» И если кто увидит в этих словах и третий смысл, и четвертый, и еще какой-то, только бы истинный, почему не поверить, что все их имел в виду Моисей, которому Бог дал составить священные книги так, чтобы множество людей увидело в них истину в разном облике?». Августин имел в виду многогранность познаваемой действительности, к чему, спустя несколько веков, придут философы ХУШ-Х1Х вв., и о чем убедительно сказал Ф. Энгельс в «Диалектике природы»315.

Беда религиозных философов, в частности Соловьева, в том, что они искали истину, соответствующую некоему всеобщему предмету, истинность которого и должна обнаруживать философия: «Истина должна быть истиною всего…»316. Но такой истины, которая бы охватывала абсолютно всю действительность, и земную и вселенскую, не бывает. Истина всегда конкретна. Религиозные философы полагают, что религия такой истиной обладает. Соловьев пишет: «Религиозная вера в собственной своей стихии не заинтересована умственною проверкой своего содержания: она его утверждает с абсолютной уверенностью, как свыше данную, или открытую, истину»317. Философ даже не задумывается над таким простым вопросом, что веры – разные, которой же из них открывается истина?

Приведенные представления религиозных философов и богословов, разумеется, не исчерпывают всего объема их знаний гносеологии. Не со всеми из них можно согласиться. Стремление большинства из них признать истиной только то знание, которое касается конечного познания мира, – просто нереально, т.к. мир бесконечен и в таковом качестве, естественно, не познаваем. Это вовсе не означает, что познание вообще невозможно. Нет, человечество шаг за шагом отвоевывает у природы ее тайны, раскрывает ранее непонятное, освещает прожектором науки темные углы незнания. Отличие русских религиозных философов от остальных состоит в том, что они не ограничивались теоретическими рассуждениями по поводу религии, но всегда стремились предложить какой-то свой (пусть и иллюзорный) вариант решения общественных проблем. Даже живя в скиту, в удалении от мира, православный человек думает о ближних своих, чтобы «благоусердствовать им» (Н. Сорский). Человек в русском православии – не только раб божий (хотя эта формулировка тоже широко распространена), но и деятельный соучастник всемирных целей Бога. «Царство Божие на земле» Соловьева – это, конечно, утопия. Но сколько гениальных мыслей дали утопии для познания мира, общества и человека!


8. Диалектика религии религиозного сознания
В Х1Х веке диалектику определили как науку о всеобщих законах движения и развития природы, человеческого общества и мышления318. Но это не означает, что диалектикой занялись только в Х1Х веке. Первые достаточно четкие представления об исследовании жизни в движении, переходах состояний тел из одного в другое, превращении веществ высказали основатели крупных религиозных движений или философы, признававшие бытие Бога.

Один из первых – основатель даосизма Лао-Цзы (У1-У? до н.э.) в качестве основополагающей категории своих взглядов взял понятие «дао», вложив в него представление о всеобщем законе, всеобщем пути мира, толковал «дао» как «тьму вещей», в отличие от понятия «дэ», что означало конкретную вещь. Гегель, познакомившись с учением даосов, очень тонко уловил эту разницу и единство этих двух категорий. «Суть китайской безрелигиозной философии: силы, действующие (присутствующие) в различных вещах, как бы собираются воедино, объективируются от этих вещей и предстают перед восхищенным взглядом человека как Абсолютная Мощь, как закон Мироздания – Дао»319.

Но значение Лао-Цзы в разработке диалектики заключается не только в том, что он в разрозненных отдельных вещах увидел всеобщее. Он задолго до Гегеля фактически сформулировал основные законы диалектики. Живший ста годами позже китайского мудреца грек Гераклит (ок.540-ок.480 гг. до н.э.) тоже стремился рассматривать все вещи в движении, непрерывном их изменении («Нельзя войти в одну и ту же реку дважды» – его знаменитое диалектическое выражение). Но он не проник в причины движения. Лао-Цзы открыл закон противоречия как основного источника движения, что обычно приписывается Гегелю. Лао в своем сочинении «Лао-цзы» постоянно сопоставляет противоположные понятия: высокое и низкое, беда-счастье, красота-безобразие, добро-зло, жизнь-смерть, верх-низ, большой-маленький, темный-светлый и т.д.

Лао-Цзы считал, что обе стороны этих противоречивых понятий противостоят друг другу (фань), но в то же время сосуществуют и взаимно переходят друг в друга. Вот он рассуждает: «Когда все узнают, что красивое является красивым, появится безобразие. Когда все узнают, что добро является добром, появится зло. Поэтому бытие и небытие порождают друг друга, трудное и легкое создают друг друга, длинное и короткое образуют форму, тоны и звуки вызывают гармонию. Предыдущее и последующее следуют друг за другом… Противоречия «восстают друг против друга» и «взаимно создают друг друга»320.

Эта «взаимность» проявляется не только в природе, но и в человеческом мире. Философ говорит о добром и недобром человеке, их взаимоотношениях: «Добрый человек – учитель недоброго человека, недобрый человек – вознаграждение доброго человека. Если недобрый человек не ценит своего учителя, а добрый человек не любит вознаграждения, то несмотря на разум, они в корне заблуждаются»321. Добрый и недобрый – противоположности, и оба нуждаются друг в друге: доброго можно узнать только по недоброте другого и наоборот. Добрый научит недоброго и получит за свой труд вознаграждение, а если недобрый откажется учиться у доброго, то не научится добру и лишит доброго заработка.

Вещи способны превращаться друг в друга в результате действия их противоположностей: «Ущербное становится целым, кривое – прямым, пустое – наполненным, старое – новым. Стремясь к малому – приобретешь, стремясь к многому – впадаешь в заблуждение»; «чрезмерная скупость неизбежно вызывает большие расходы» ( по-русски: скупой платит дважды), «чрезмерное накопление неизбежно вызывает большие потери», «слабое побеждает сильное», «мягкое побеждает твердое», «существа, достигнув расцвета, стареют»; «О несчастье! Оно является опорой счастья. О счастье! В нем притаилось несчастье» (А по-русски как это звучит? - «Не было бы счастья, да несчастье помогло»)322. В определенной мере превращение вещей Лао считает всеобщим законом: «Превращение в противоположность – движение дао». Он вплотную подошел к гегелевскому закону превращения количества в качество и наоборот. Вещи превращаются в результате накопления: «Дерево в обхват толщиной вырастает из мельчайшего ростка; девятиярусная терраса начинается с насыпки земли; путешествие в тысячу ли начинается с первого шага; великие дела в Поднебесной обязательно начинаются с мелочи»323.

Законы диалектики в окончательном виде сформулировал Гегель, но начало им положил Лао-Цзы еще в У1 в. до н.э. О рукописях говорят, что они не горят. Увы, горят, да еще как! Достаточно вспомнить сожжение завоевателями знаменитой Александрийской библиотеки в древнем Египте, сожжение библиотеки Сарданапала в Вавилоне в результате нашествия гуннов. Но мысли, действительно, не горят. Какими-то пока неведомыми путями они кочуют по всему миру, находят своих ценителей, получают дальнейшее развитие и обогащение. До Х1Х века китайская философия в Европе не была известна. Неизвестно было и имя Лао-Цзы. Однако его мысли нашли путь к Гегелю, который отлил образные мысли китайского мыслителя в чеканные формулировки законов диалектики.

Философское определение сущности диалектики священнику П.А.Флоренскому, конечно, было известно. Но тем больше ему чести, что он не постеснялся заимствовать его у неверующих, у марксистов, изложив их взгляды на свой манер. «Диалектический метод не научает. А перед нами и с п ы т у е т действительность. Диалектика есть непрерывный о п ы т над действительностью… Мысль снует от себя к жизни, и от жизни вновь к себе. Это снование и есть диалектика, философский метод»324. Он не стесняется подвергать нелицеприятной критике религию за ее схоластику и недиалектизм. «Рассуждать н е диалектически – это значит давать такие формулы и определения, которые по замыслу дающего не имеют значения не только в данном контексте времени и пространства, но и в н е в с я- к о г о контекста, т.е. такие, которые осмыслены с а м и в с е б е. Это значило бы притязать на а б с о л ю т н ы е ф о р м у л ы , на абсолютное суждение, на абсолютную истинность своих высказываний (таковы принадлежат Церкви, а не мыслителю).

Но это стремление глубоко противохристианское. Следовательно, единственный христианский – смиренный – путь рассуждений – это диалектика: я говорю то, что с е й ч а с, в данной комбинации суждений в данном контекстве речи и отношений и с т и- н н о, но ни на что большее не притязаю»325.

Важнейшим качественным свойством религии Флоренский называл ее антиномичность, т.е. особый род противоречия, когда противоположное мнение или понятие столь же истинно, как и первое: единица – неединица, бытие – небытие, белое – небелое, конечное – бесконечно, бесконечное – конечно и т.п. Флоренский утверждал: «Антиномичность – основная категория религиозного мышления»326. Религиозная антиномичность носит символический характер: «…на каждый термин, метод у религиозного мыслителя всегда можно сказать и да и нет. Такое мышление получает символический характер, и кто не понял этой символичности, то ничего не понял327. Когда Флоренский пишет, что религиозная истина есть «реальная разумность и разумная реальность, она есть конечная бесконечность и бесконечная конечность»328, то он имеет ввиду не логическое противоречие, а антиномию, противоположности которой обе истинны. Религия имеет дело с понятием Бога. О нем и говорится: «реальная разумность и разумная реальность», т.е. наш ум воспринимает мысль о Боге как реально существующую разумную мысль, а сам Бог – это и есть «разумная реальность». Истина о Боге одновременно «конечная бесконечность и бесконечная конечность», т.е. признание Бога бесконечным – это конечная мысль, а бесконечная конечность означает, что верующий признает Бога бесконечным. В этом и состоит его окончательный вывод. Формулировки Флоренского антиномичны, но не противоречивы. Они – диалектичны.

К этому надо только добавить, что подобные состояния сознания – свойства не одного религиозного, но и научного сознания: ученый, открывший для себя неведомую для него истину, стал в самом деле «больше себя самого», ведь его познание мира расширяется, углубляется. Становится объемнее. Но убедительность священника в том и состоит, что он берет на вооружение научное знание категории «антиномия», применяет его к конкретным фактам религиозного учения и тем опровергает расхожие пересуды о противоречивости всей религии целиком. Но чтобы такие обывательские суждения исчезли из сознания человека, нужно много читать, заниматься самообразованием, овладевать научным содержанием категорий и законов. К сожалению, многие верующие и еще больше неверующие не утруждают себя этим трудом.

В религиозных учениях можно встретить и множество действительно противоречивых суждений. Например, одно из них: Бог заповедал Моисею «не убий», не оговорив никаких исключительных обстоятельств. Но когда узнал, что еврейский народ вновь уверовал в идола – золотого тельца, приказал Моисею: наказать вероотступников смертью, что Моисей с рвением и исполнил, уничтожив за один день 3000 человек. Или в одно время с заповедью «не убий» в то же самое время заповедал: «Ворожею - к смерти», «Сына, оскорбившего мать и отца, – к смерти», «хозяина бодливого быка, убившего соседа, если он знал, что бык бодлив, - к смерти». Здесь не антиномии, здесь явные, взаимоисключающие противоречия. Такие же противоречия составляют суть «Книги Иова», суры Корана, в одних из которых утверждается, что человек слеплен Богом из ила, а в других, что он произошел из мокрого семени.

Иов был знатным и богатым человеком, благочестивым и богобоязненным, настолько богобоязненным, что Бог решил испытать его. Вызвал к себе Сатану и приказал ему: «И сказал Господь Сатане: «Обратил ли ты внимание твое на раба Моего Иова? Ибо нет на земле такого, как он: человек непорочный, справедливый, богобоязненный и удаляющийся от зла…И сказал Господь сатане: вот, все, что у него, в твоей руке; только на него не простирай руки твоей»329. Сатана в точности исполнил поручение Бога: лишил Иова богатства, детей. Иов стерпел это незаслуженное наказание и сказал: «Наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь. Господь дал, Господь и взял; как угодно было Господу, так и сделалось; да будет имя Господне благословенно! Во всем этом не согрешил Иов и не произнес ничего неразумного о Боге»330. Сатана подсказывает Богу: коснись кости и плоти его – благословит ли он тебя? «И сказал Господь сатане: вот, он руке твоей, только душу его сбереги»331. Сатана наслал на Иова проказу, из-за чего он вынужден был покинуть свой дворец и поселиться в лачуге за пределами города.

Иов в первые дни после такого страшного наказания остался верен Богу, ни одно слово хулы не сорвалось с уст его. Он восстал лишь после того, как к нему пришли друзья его и стали его утешать и советовать, как ему умилостивить Бога. И вот тут Иов не вытерпел, проклял день своего рождения и ночь, в которую был зачат; призвал Бога на суд, Тот явился в грозе и туче. Иов признал его силу, пал перед ним. Но Бог признал, что он наложил на Иова непосильное испытание, вернул ему детей, его богатства, освободил от проказы. Вновь сделал уважаемым и почитаемым человеком. На современном юридическом языке подобное называется: Иов «выиграл дело» у Бога.

Но сколько здесь противоречий: благочестивый наказывается за благочестие; Бог – Господин над всеми смертными – является по вызову смертного раба своего на суд. Бог неподсуден, но тут он внял рабу своему, признал себя неправым и освободил Иова от всех испытаний. Такое возможно между людьми, но не между Богом и смертным рабом. В этом скрывается, пожалуй, самое глубокое противоречие книги Иова. Однако составители Библии посчитали возможным включить эту книгу в Святое Писание. Для чего? Думается, для того, чтобы показать, что невозможное может стать реальным. Если бы у книги Иова был другой конец, это внесло бы смятение в души верующих, а так они увидели, что и в самых тяжких испытаниях Бог являет справедливость, видя благочестие и смирение своего раба. Тут нет какой-то явно выраженной диалектики, скорее всего, здесь обычное нелогическое противоречие. Но заложенная в книгу Иова мысль о возможности превращения невозможного в действительное – это глубоко диалектичная мысль.

Священник Флоренский глубоко понимал диалектику объективного и субъективного в отношении к миру. Он писал: «Основное самочувствие человечества – «я живу в мире и с миром» – подразумевает существование, подлинное существование в качестве реальности, как м е н я, самого человечества, так и того, что в н е меня, что существует помимо или, точнее сказать, независимо от сознания человечества»332. Но между объективным миром и субъективным восприятием его человеком нет непреодолимых стен. «Но, наряду с этой двойственностью бытия, сознание человечества подразумевает и некоторые объединение и преодоление этой двойственности, притом тоже подлинное. Подлинно объединены познающий и познаваемое; но столь же подлинно соблюдается в этом объединении и их самостоятельность»333. Флоренский констатирует связь научной гносеологии с богословием: «Богословская формула «неслиянно и нераздельно» в полной мере применима к познавательному взаимоотношению субъекта и объекта»334. Диалектика помогает священнику обосновать знаменитую библейскую формулу о «неслиянном и нераздельном» на примере познания: субъект и объект познания остаются неслиянными, но, познав друг друга, они становятся нераздельными.

Центральный вопрос религиозного сознания – бытие Бога. Значительная часть теологов (даже такие гиганты, как Ф. Аквинский) не уходит дальше аргументов о многокрасочности, гармоничности природного мира, его разумном устройстве. Пять путей к Богу Аквината в основном повторяют то, что было сказано до него другими ортодоксальными богословами. Идея первотолчка принадлежит Аристотелю. О Боге как о высшем совершенстве говорили практически все теологи до Аквината. О разумности, гармоничности мира, якобы созданного Богом, тоже говорили почти все теологи, стремясь выдать свои рассуждения об этом как неопровержимый аргумент в пользу существования Бога. Знаменитый теолог католицизма в своих пяти путях от мира к Богу ничего нового не сказал. Но его рассуждения о сущем и сущности, о единстве материи и формы (тела и души), разума и тела, о соотношепнии действительного и возможностного разума и др. пронизаны диалектикой.

Стоит привести диалектические рассуждения великого мыслителя, которого в философии до сих пор называют не иначе как главой средневековой схоластики. Вот он рассуждает о подходе к исследованию сущего и сущности: чтобы познать сущность и сущее, нужно понять, «каким образом они обнаруживаются в различных вещах и как соотносятся к различным логическим интенциям, а именно к роду, виду и отличительному признаку. А поскольку знание простого мы должны получать от составного, а к предшествующему приходить от последующего, то, ради соблюдения подобающего порядка, нам, начав с более простого, следует двигаться от значения сущего к значению сущности»335. В этом рассуждении сразу закладывается несколько диалектических отношений: отношение сущности и сущего к роду, виду и единичному (отличительному признаку – по Аквинскому); движение познания от составного к простому; движение от значения сущего к значению сущности.

Сущность, - поясняет Тома, - обозначает «нечто общее всем природам, благодаря различию которых различные сущие объединяются в различные роды и виды: так, например, «человечность» есть сущность человека, так же обстоит дело и с прочими вещами»336. Человек – это сущее, т.е. существующее, а его родовая черта – человечность.

Как связаны между собою понятия рода и вида? Некоторые полагают, что «…определенность или означенность вида по отношению к роду имеет место благодаря чему-то, существующему в сущности вида, и чего никоим образом нет в сущности рода». «Напротив, - доказывает Фома, - все, что есть в виде, есть как неопределенное и в роде»337. Род любого тела (шит, меч, лошадь) составляются из различных видов (щит может быть сплетенным из прутьев, металлическим, деревянным, - все эти качества – порознь или все вместе) присущи родовому понятию щита. То же можно сказать о родовых понятиях «меч», «лошадь». Фома и делает заключение: «все, что есть в виде, есть неопределенное и в роде». Термин «неопределенное» указывает лишь на то, что видовые признаки рода могут быть неизмеренными.

Иногда Ф. Аквинский рассуждает не как теолог, а как простой здравомыслящий человек. Он, опираясь в своих работах на основных положениях Аристотеля, в некоторых случаях спорит с ним, и притом весьма убедительно и диалектично. Аристотель утверждает, что разуму случалось быть отделенным как вечному от тленного тела. Тома возражает: «…форма тела не может существовать без тела. Если, следовательно, тело тленно, то тленна и его форма…Итак, если разум есть форма тела, то, как представляется, с необходимостью следует, что разум тленен»338.Но тут необходима оговорка: Аквинат не всегда последователен в своих суждениях, то он утверждает, что разум тленен, поскольку тленно тело, то заявляет, что «…душа сохраняет свое существование после уничтожения тела»339. Возможно, это объясняется тем, что Аквинскому приходилось соблюдать лояльность к Святому Писанию и одновременно вносить в него новое толкование, соответствующее данным современной ему науке.

Столь же диалектично он рассматривает соотношение возможностного и действительного разума. Возможностный разум характеризует способности разума, а действительный – орган разума, мозг. Аквинат приходит к выводу, «в любом случае невозможно, чтобы возможностный разум был у всех людей один»340. Умственные способности у разных людей различны, потому столь велико разнообразие разумов. Разнообразие разумов Аквинский доказывает еще и методом «от противного»: «Если, следовательно, разум у всех людей один, то необходимо следует, что существует один только мыслящий, и, следовательно, один волящий… Дальше,… если разум один неделим во всех людях, то между людьми нет никакого различия в том, что касается свободы выбора… Но это безусловно ложно и невозможно, поскольку противоречит очевидному»341.

Но некоторые арабские философы (прежде всего, - Ибн-Сина, Аль-Фараби, Аль-Кинди) и особенно русские (Герцен, Хомяков, Соловьев, Бердяев, Ильин, Флоренский и др.), руководствуясь одним-единственным мотивом – выявлением истины – настойчиво обращаются к диалектическому методу, который довольно часто приводит их к выводам, противоположным замыслам.

Ибн-Сина, например, отстаивает идею существования Бога. Но что получается в конечном итоге? Необходимосущее (т.е. Бог – А.Я.) само по себе имело связь с какой-либо причиной, ибо если существование его необходимо само по себе безо всякой причины, то существование его происходит не от причины (казалось бы и доказывать нечего, все ясно). Стало быть, оно не имеет связи с причиной и, с другой стороны, если его существование не является необходимым без причины, то оно и было бы само по себе необходимосущим»342. Далее бухарский мыслитель продолжает: «Необходимосущее не должно иметь связи с чем-либо, что с ним связано, потому что если нечто является причиной другого, то оно, будучи причиной другого, предшествует ему и… будет существовать до него. Следовательно, его существование будет и предшествующим и последующим. Условием его существования будет нечто, существующее только после него. Стало быть, необходимосущее никогда не будет существовать»343. Августин, другие отцы и учителя христианской церкви (да и Библия) утверждают, что Бог – причина всего. Но Ибн-Сина доказывает, что Бог может существовать только тогда, когда нечто существует после него. Но до создания мира после Бога ничего не существовало. Стало быть, и Бог не мог существовать. Все пять путей Аквината к Богу опрокидываются одним ударом. Вся книга «Даниш-наме» («Книга знаний») проникнута подобными «доводами».

Русские религиозные философы избрали естественно - исторический путь доказательства Бога. А.С. Хомяков не однажды на протяжении своей огромной «Семирамиды» говорил о влиянии различных культурных, исторических, политических причин на сущность религиозного сознания. Хомяков связывал историю религий с историей народов. Он сформулировал блестящий афоризм: «…тот не понимает настоящего, кто не знает прошедшего»344. На основании исследований духовной истории народов русский мыслитель пришел к диалектическому взгляду на религию: все религии имели начало, становление и развитие, а некоторые познали и период умирания. В природе, в человеке все меняется, движется. Хомяков, опираясь на исторические факты, делает глубокое заключение о волнообразном развитии народов и их религий: они то поднимаютсяна вершину волны, то обрушиваются в ее впадину, но потом вновь взбираются на вершину очередной волны. Те, кто испытал падение в своем развитии, необязательно погибнет. В средние века нарды Востока пришли в интенсивное движение и завоевали огромные территории, затем отхлынули назад, в пределы Азии. Но народы Востока не могут погибнуть навсегда, предсказывает Хомяков: «Средняя Азия, колоссальные твердыни Гималайского хребта, берега Киянга и острова Японии еще представят будущим поколениям развитие народов в размерах огромных и великолепных»345. Сегодня предсказание философа полностью подтверждается: Япония, Южная Корея, Китай за короткое время сумели выдвинуться в число или самых развитых или приближающихся к ним стран.

Русский философ настаивает, что религия, вера дает историкам богатую пищу для познания всех сторон жизни народов: «Выньте христианство из истории Европы и будаизм (так у А.С. Хомякова – А.Я) из Азии, и вы уже ничего не поймете ни в Европе, ни в Азии»346.

Хомяков приходит к диалектическому выводу о неизбежности борьбы противоположных религий: «Две религии, основанные на противоположных началах, не могут слиться в мирное единство без упорной борьбы»347. Верующие обязаны защищать свою религию, не дожидаясь каких-либо уполномочий, «ибо у церкви нет официальных адвокатов»348 При этом философ предупреждает, что борьба не должна отгораживать один народ от другого, ибо борьба приносит не только страдания, но и обогащает религии, в ряде случаев помогает им сливаться в одну общую религию. Сознание народов пребывает в постоянном движении, изменении нравственных оценок в истории религий. Он остроумно замечает: «Одно и тоже божество весьма часто переходило из благого в злое или из злого в благое, вследствие самого простого хода мысли. Тот, кто может отстранить беду, властен и насылать ее; тот, кто может карать бедою, может также и миловать. Аполлон – целитель по своему коренному свойству доброго духа: из этого же следует, что он может и наказывать тою болезнью, которую он исцеляет». «Известны нам народы, которые поклоняются духу зла (курды и даже отчасти друзы). Они ему молятся, чтобы его умилостивить. Еще шаг, и они могут счесть его своим покровителем. Пройдут века, и он при счастливом обороте народной жизни поступит в начальники добрых духов»349. В этом примере в яркой форме высказан диалектический закон перехода количества в качество и обратно.

По его мнению, жрецы, брахманы, ламы, священники закрепляют, сохраняют, передают из поколения в поколение священные заповеди, продлевая их жизнь, не давая им смешиваться с образами и богами других религий. Они играют двойственную роль: с одной стороны, вносят устойчивость, постоянство в религиозное сознание, с другой, консервируют его, противопоставляют сознанию верующих других конфессий, делают его невосприимчивым ко всяким нововведениям, способствуют отставанию сознания. Чистота, не смешанность религий хороши до поры, до времени. Когда они затвердевают, каменеют, то этим самым препятствуют развитию сознания, превращаются в косную, консервативную силу, преграждающую дорогу прогрессу»350. В этом отрывке просматриваются все законы диалектики: и единство и борьба противоположностей, и переход количества в качество и обратно, и отрицание отрицания. Диалектические законы действуют одновременно, развертывая движение в самых неожиданных поворотах, подъемах и провалах. Хорошо, что религия крепка, но плохо, что она каменеет, перестает впитывать в себя живые соки жизни, перестает развиваться.

В.С. Соловьев также рассматривал все религии в их историческом движении и развитии. В «Оправдании добра» он прямо писал, что все религии возникли естественноисторическим путем: сначала возникли родовые боги, потом – племенные, потом, - национальные, потом – государственные, каждая предшествующая ступень, была ступенью для последующей351.

Великий философ отстаивает принцип исследования духовной жизни, религиозного сознания в единении личного и всемирного. Смысл жизни во внутренней связи «отдельных единиц с великим целым». Это единство, добро не свалились с неба в готовом виде. «…Мы знаем, что эти жизненные устои и образования не упали разом с неба в готовом виде, что они слагались во времени и на земле, а зная, что они становились, мы не имеем никакого разумного основания утверждать, что они стали окончательно и во всех отношениях, что данное нам в эту минуту есть всецело законченное. А если не закончено, то кому же, как не нам, работать над продолжением дела…»352. И чуть дальше еще раз подтверждает свою мысль: «высшие формы жизни – теперь для нас священное наследие веков – слагались не сами собою, а через людей, через их думы и труды, в их умственном жизненном подвиге»353. Высшие, духовные силы складывались веками, в непрерывном движении, борьбе, утверждении общепризнанных норм общения и поведения.

Диалектичность мышления В.С. Соловьева проявляется в понимании им единства духовного и плотского в человеке. Если ортодоксальные теологи на Западе и наши отечественные богословы звали к умерщвлению плоти, то Соловьев ищет пути их соединения. Он говорит «о неразрывной внутренней связи и непрерывном взаимодействии между духовною и плотскою сторонами человеческого бытия, как единого процесса, эти два требования – самосохранения духа от плоти и осуществления духа во плоти – не могут в совершенной отдельности – они неизбежно переходят одно в другое…»354, хотя он не приветствовал верховенство плоти, осуждал неуправляемость плоти, высказывался за то, что дух должен руководить плотскими желаниями.

Так же диалектично рассматривает Соловьев вопрос о единстве индивидуального и общего блага. «Личность человеческая не находит окончательного себе удовлетворения или благополучия ни во внешних житейских благах, ни в себе самой… человек не есть только отдельная особь, но и часть собирательного целого… свое настоящее благополучие, положительный интерес своей жизни он находит в служении общему благу или общей пользе.

Таков принцип утилитаризма, находящийся в очевидном соответствии с нравственным принципом альтруизма, который требует жить для других, помогать по возможности всем и служить чужому благу как своему собственному»355. Правда, надо заметить, что принцип утилитаризма Соловьев ищет не в соответствующей организации общества, которая содействовала бы укоренению этого принципа в сознании людей, а в нравственном самосовершенствовании человека, что, признаться, отдает сильным утопизмом.

Диалектизм Соловьева усматривается и в том, что он и в атеизме находит добро. Он говорит про атеизм: атеизм слеп в отношении религии, но он «не без добра»: «нельзя удивляться, что в мирских специальных задачах человечества большая доля трудов и успехов принадлежит людям, для которых высший свет закрыт». Атеизм «не может же существовать без какой-нибудь положительной, доброй цели в общем… Если нужно историческое делание, если нужно реальное объединение человечества, если нужно, чтобы в данную эпоху люди изобретали и строили всякие машины, прорывали Суэцкий канал, открывали неведомые земли и т.д., то для успешного исполнения этих задач нужно также и то, чтобы не все люди были мистиками и даже не все серьезно верующими…»356. Религия и атеизм – две взаимоисключающие противоположности, но они обе могут быть полезны для общего дела, поэтому необязательно, чтобы все были «серьезно верующими». У диалектика Соловьева противоположности соединяются, а вот у многих нынешних клириков атеизм – это только зло, его надо искоренять, предавать анафеме. Как религиозный человек, Соловьев, конечно, предпочитает, чтобы все люди верили в Бога, но если человек добросовестно исполняет свои обязанности, то вовсе не обязательно, чтобы все были «серьезно верующими». Это рассуждение диалектика, а не зашоренного религиозного идеолога.

Философ вовсе не отказывается от Бога или религиозного чувства: содержание религиозного ощущения – то самое, что ощущается. Отнимите эту ощущаемую действительность высшего начала – и в религиозном ощущении ничего не останется. Его самого не будет больше. Но оно есть, и, значит, есть то, что в нем дано, то, что в нем ощущается. Есть Бог в нас, - значит, Он есть»357. А как Соловьев представляет само религиозное чувство? «В настоящем религиозном чувстве божество полагается как полнота всех условий нашей жизни, или то, без чего жизнь была бы бессмысленна и невозможна, как первоначало, как истинная среда и как окончательная цель существования. Так как все уже есть в Боге, то от себя мы не можем привнести ничего, никакого нового содержания: мы не можем сделать, чтобы абсолютное совершенство стало совершеннее»358. С одной стороны, здесь диалектическое рассуждение: Бог – первоначало, среда, окончательная цель, т.е. Бог дан в развитии; а с другой, застывшая метафизика: Бог – абсолютное совершенство, и человечество не может сделать так, чтобы «совершенство стало совершеннее» – жизнь в таком случае останавливается, движение прекращается, наступает смерть. Но не так прост Соловьев: представление о совершенном дано сознанию человека для того, чтобы он мог стремиться к совершенству как своей противоположности: «Но мы не можем сознавать себя недостойными или несовершенными, если не имеем идеи о противоположном, т.е. о совершенстве. При этом наше сознание своего несовершенства и божественного совершенства… не может остановиться на этой противоположности, а непременно вызывает стремление устранить ее через преобразование нашей действительности по высшему идеалу, т.е. по образцу и подобию Божию. Итак, полное религиозное отношение логически слагается из трех нравственных категорий: 1) несовершенства (в нас), совершенства (в Боге) и 3) совершенствования (или согласовывания первого со вторым) как нашей жизненной задачи»359. Многим нынешним религиоведам очень не достает вот такого диалектического мышления, хотя, честно сказать, и Соловьев не всегда бывает способен выйти за рамки метафизического мышления. Его постоянное стремление к абсолюту, к богочеловеку, к царству Божьему на земле, достижение этих целей только путем самосовершенствования, – к сожалению, не единственные примеры метафизического толкования религиозных вопросов. В нем органическое сочетание диалектика и метафизика, что подтверждается хотя бы следующим великолепным примером: «между реальным бытием духовной и материальной природы нет разделения, а существует теснейшая связь и постоянное взаимодействие, в силу чего и процесс всемирного совершенствования, будучи богочеловеческим, необходимо есть и богоматериальный360. Ну, кто еще, кроме Соловьева, может соединить Бога с материальной жизнью!

Другим диалектиком в религиозном мире является наш русский священник отец Павел Флоренский. Уже говорилось, что он выводит Бога из народной поэзии. Приводилось немало примеров диалектического мышления Флоренского. Вот еще несколько в подтверждение прежним. Священник-философ много внимания уделял познанию истины.

Философ рассматривает многие взгляды на истину. «Русский язык отмечает в слове «истина» онтологический момент этой цели. Поэтому «истина» обозначает абсолютное само-тождество и, следовательно, саморавенство, точность, подлинность»361.

Истина «может быть само-очевидностью чувственного опыта, и тогда критерий истины есть критерий эмпириков в н е ш н е г о опыта. «Достоверно все то, что может быть сведено к непосредственным восприятиям органов чувств; достоверно восприятие о б ъ е к т а.

Она может быть само-очевидностью интеллектуального опыта, и критерием истины в этом случае будет критерий эмпириков в н у т р е н н е г о опыта, а именно: достоверно все то, что приводится к аксиоматическим положениям рассудка; достоверно само-восприятие с у б ъ е к т а»362.

И, наконец, само-очевидность интуиции может быть само-очевидностью м и с т и ч е с к о й ; получается критерий истины, как он разумеется большинством мистиков (особенно индусских): «достоверно все то, что остается, когда отвеяно все неприводимое к восприятию субъект-объекта, достоверно лишь восприятие с у б ъ е кт - о б ъ е к т а, в котором нет расщепления на субъект и объект»363.

Флоренский не удовлетворен этими представлениями об истине. Общий недостаток этих критериев – голая их данность, их н е о п р а в

данность. Почему же «это» есть именно «это», а не что-либо иное? В чем разум этого само-тождества, непосредственной данности? «В том, -говорят, - что и вообще в с я к а я д а н н о с т ь е с т ь о н а с а м а:

всякое А есть А, А=А. Таков последний ответ. Но это тавтологическая формула, это безжизненное, бессмысленное… равенство. А=А есть на деле лишь обобщение само-тождества, присущего всякой данности, но никоим образом не ответ на наш вопрос: «Почему?»364.

Неудовлетворенной предыдущими доказательствами истины Флоренский обращается к дискурсивному (т.е. рассудительному) методу. Но и этот метод не дает ответа на вопрос? «Что есть истина?». Он похож на сербско-болгарскую присказку: «Да скажи ми: що держит з е м л ю? Рече: в о д а в и с о к а . Да що держит воду? Ответ: к а м е н плосен вельми. Да що держит камен? Рече: камен держит 4

К и т о в е з л а т ы . Да что держит китове златы? Рече: р е к а о г н е н а я. Да что держит того огня? Рече: д р у г о г н ь, еже есть п о ж е ч ь того огня 2 части. Да что держит того огня. Рече: д у б

ж е л е з н ы, еже есть первонасажден отвсего же (его же) корение на силе божией стоит». «…Наши предки заканчивают ссылкою на «Божественные атрибуты», что означало фа4ктически отказ от объяснения… И потому на вопрос: «Где же конец?» – отвечаем: «Конца н е т» 365.

Возникает вопрос: а есть ли истина вообще? Но идея истины жжет человека: «Истины нет у меня, но идея о ней жжет меня»366. Флоренский пытается обобщить свои размышления:

«1) – абсолютная Истина есть, т.е. она – безусловная реальность;

2) – она познаваема, т.е. она – безусловная разумность;

3) – она дана как факт, т.е. является конечной интуицией; но она же доказана, т.е. имеет строение бесконечной дискурсии»367.

«Истина есть интуиция-дискурсия» (выделено Флоренским – А.Я.). и поясняет: «Истина есть интуиция, которая доказана, т.е. дискурсивна. Чтобы быть дискурсивно, интуиция должна быть не слепой, не тупо-ограниченной, а уходящею в бесконечность, - интуицией, так сказать, говорящей, разумной. Чтобы быть интуитивною, дискурсия должна быть не уходящей в беспредельность, не возможною только, а действительною, актуальною»368. И заключительный вывод Флоренского: истина «единство противоположного»369.

Искания философа-священника не пропали даром: сегодняшняя точка зрения на истину говорит, что абсолютная истинность заключается только в том, что реальность безусловна, в этом никто не сомневается. Но исследование реальности приводит нас к новым и новым знаниям, к новой и новой истине - и так до бесконечности, потому что бесконечен мир, бесконечна вселенная. Сегодня об истине принято говорить, что истина всегда относительна и конкретна. Это на сегодняшний день наиболее полный и точный ответ на вопрос: «Что есть истина?». Все рассуждения Флоренского вели к этому заключению.

Вопросам диалектики сознания много внимания уделяли и европейские теологи. Н. Кузанский в условиях раннего Возрождения развивает и диалектическое учение о бытии и знании. Бытие пронизано противоположностями, конкретное сочетание которых и сообщает ту или иную определенность тем или иным вещам. Живую противоположность образует сам человек, конечный в качестве телесного существа и бесконечный в высших стремлениях своего духа к постижению божественного абсолюта. Но наиболее важная онтологическая противоположность – само божественное существо.Характерно, как Кузанский понимает сущность самого Бога. Во-первых, он представляет Бога как не только однажды создавшего мир, но и продолжающего свою творческую деятельность, ибо, «если отстранить Бога от творения, то он превратится в небытие, в ничто… Бытие Бога в мире есть не что иное, как бытие мира в Боге»370. Во-вторых, Бог раскрывается как непрерывно проявляющаяся, но постоянно ускользающая целостность мира371. В-третьих, как вмещающий весь универсум, Бог составляет абсолютный максимум, но, находясь в любом самом незначительном предмете, он является и самым незначительным минимумом. Между абсолютной максимальностью и абсолютной минимальностью располагается весь зримый конкретный мир. Бог Кузанского динамичен, постоянно находится в движении, то «свертывается», то «развертыванется». Вследствие этого мир представляет собою постоянно меняющуюся картину: То «свернутую» в Боге, то в «развернутом» Им. Интересны взаимоотношения между Богом и человеком: человек – не раб, наоборот, кардинал-философ называл его то «человеческим Богом», то «очеловечившимся Богом»372.

Не обошел своим вниманием кузанский и проблему человеческого ума. «Человеческий ум – сложная система способностей. Главные из них три: чувство (sensus) в месте с воображением, рассудок (ratio) и разум (intellectus). Эти составные части были хорошо известны еще с античных времен. Кузанского интересуют отношения между ними. Чувства играют роль первооткрывателя мира. Но они слишком мели и узки, чтобы ограничиться в познании только ими. Их познавательная роль становится понятной только во взаимодействии с рассудком. Но и рассудок далеко не исчерпывает познавательные возможности человека, их он реализует только в союзе с разумом, который не связан с чувственно-телесной сферой, «не принадлежит ни времени, ни миру, будучи абсолютно свободным от них»373.

Особое внимание он уделяет диалектическому учению о бытии и знании. Ортодоксальные теологи представляли мир существующим отдельно от знания, временами вступающих в некие отношения. Кузанский утверждает: все вещи между собою находятся в тесной связи, знания сообщают человеку, как выглядит мир, как он меняется, представляет его как целостность, все части которой также органически связаны. Бог находится в глубине мира, который свертывается в Боге, то развертывается из него. Свертывание и развертывание происходит в результате действия противоположностей. Весь мир представляет собой противоположности, сочетание которых и представляет самые различные вещи и предметы. Живую противоположность представляет сам человек, конечный в качестве телесного существа и бесконечный в своей устремленности к постижению Бога.

Но наиболее важная онтологическая противоположность – само божественное существо, выступающее в самых разнообразных видах: как вмещающий в себя весь универсум (т.е. мир) Бог образует абсолютный максимум, но, обладая способностью свертываться в самой ничтожно малой вещи, он выступает и в качестве абсолютного минимума374. Кузанский, один из немногих поставил и решил проблему о совпадении противоположностей

Как человек, много занимавшийся математикой, физикой и другими естественными науками, он доказывает свою мысль в основном на геометрических примерах. Бесконечно увеличивающаяся высота равнобедренного треугольника, превращает его стороны в прямые линии. По мере увеличения радиуса окружности она все больше будет совпадать с касательной к ней. В бесконечности прямизна и кривизна вообще неразличимы375. Но дело не только в этих превращениях бездуховных вещей, сама мысль также подвержена глубоким диалектическим изменениям. Истина, учит философ-кардинал, на человеческом уровне неотделима от своей противоположности – заблуждения. Для истины заблуждение как тень для света. Знание всегда сопровождает незнание, даже самое просвещенное знание не может объять весь божественный мир. Потому он и выдвинул тезис об «ученом незнании»

Свою основную книгу он так и назвал «Ученое незнание». Вслед за Сократом философ - кардинал признавался в ограниченности своего знания. Сколько бы не стремился познать человек, он все равно не достигнет знания Бога. При этом он не приходит к агностицизму: знание всегда полезнее незнания, а потому нужно стремиться к знанию; «…диалектический смысл идеи целостности применительно к познанию состоит в том, что способность человеческого ума к бесконечному углублению своего познания значительно важнее претензии на обладание некоей неизменной, окончательной истиной»376. Эта мысль католического кардинала легла в основу оптимистической концепции познания мира, которой и руководствуется человечество по сю пору.

Разум, рассуждает философ, так же относится к истине, как многоугольник к кругу: чем многочисленнее углы вписанного в круг многоугольника, тем точнее получаемая истина, но она не может быть окончательной. Сколько бы не увеличивалось его сторон. Таким же образом «время движется к вечности, но никогда не сможет достичь ее, хотя постоянно к ней приближается»377. Разум постоянно выводит человека за ограниченные пределы рассудка, все более увеличивая знания о все более обширной целостности. Способность человека к бесконечному углублению своих познаний важнее претензии на обладание некоей неизменной и окончательной истины378.

Несмотря на свой высокий пост в католической церкви, Кузанский в некоторых случаях допускает в отношении Бога высказывания, которые в другом случае были бы объявлены ересью. Он относит все наши знания на счет Провидения. Но…наряду с этим позволяет усомниться во всесилии Бога: «Бог мог бы предвидеть множество вещей, которых не предвидел и не предвидит»379.Но тут же на всякий слчай предлагает другую формулировку: Божественное провидение «включает равным образом как то, что случается, так и то, что не случается, но может случиться»380

П.А. Флоренский неоднократно обращал внимание на способность знаний переходить одно в другое. В своем письме к В.И. Вернадскому он подчеркивает взаимосвязь науки, говорит, что нынешняя (на 1929 год) электрофизика перейдет в биофизику, а существующая химия превратится в биохимию, и вся электропромышленность трансформируется в биопромышленность, что сегодня уже наблюдается в реальной практике. Выдающиеся религиозные деятели смотрели намного дальше вперед известных ученых-специалистов в конкретных областях знания, потому что они яснее и отчетливее видели связь между знаниями и отраслями знаний, тенденции диалектического движения научного прогресса во многих сферах знания и народного хозяйства. Характерно, что и Соловьев, и Флоренский, и Вернадский обращали внимание на разорванность наук, на их узкую специализацию, превращающую науку не в знание, а в дисциплину, что приносит познанию большой урон. К сожалению, их тревожные предупреждения до сих пор не нашли понимания у современных ученых, специализирующихся на какой-нибудь одной-двух темах, и не желающих знать, что делается в соседней отрасли знания.

Религиозные философы не допускали высокомерного отношения к обыденному знанию. Между теорией и повседневным знанием они видели глубокую связь и справедливо утверждали, что теория без обыденного знания невозможна. Примечательны в этом отношении слова П.А. Флоренского. Высказывая обоснованное замечание об ограниченности житейского опыта, он тут же подчеркивает: но «житейская мысль владеет полнотой всесторонности… В нем в с е есть, все возможное богатство мысли, …но в этой полноте нет самоотчетности, - снова критикует обыденное сознание Флоренский… - такое жизнепонимание подобно огромной библиотеке, не только не имеющей каталога, но и не расставленной по плану. Против этой аметодики борется наука. Неопределенное множество предметов она отбрасывает, оставляя один, или ограничиваясь узким кругом некоторых определенных, и сжимая кругозор железным кольцом допущенного. Но в этом заключается и ограниченность науки». Жизнь сильнее, богаче науки: «самая жизнь сбивает науку с занятой позиции и обнаруживает – как бедность очерченной области, так и принужденную искусственность избранной точки зрения. Самая жизнь… размывает те насильственные плотины, которыми науке хотелось стеснить ее… Жизнь меняет науку… Жизнь тащит на поводу упирающуюся науку…»381. Оценка науке дается суровая, но во многих случаях обоснованная. Жизнь в некоторых случаях, действительно, тащит науку, а наука сопротивляется, упорствует в своих заблуждениях. Сегодняшняя жизнь приводит немало подтверждающих примеров. Но это вовсе не означает, что житейский опыт ценнее и продуктивнее науки. Только органический синтез науки и житейского опыта дает истинное знание, позволяющее человечеству все глубже и глубже проникать в тайны природы, находить оптимальный вариант решения тех или иных социальных вопросов.

Религиозные философы, церковные деятели не стояли в стороне от социальных проблем, подходя к ним не только с богословской меркой, но находя в них противоположности, движение, изменения, тенденции, вскрывая причины несовершенства земного общества, предлагая, порой, фантастические проекты его переустройства. Период Реформации церкви в ХУ1 веке вошел в историю как переломный, в корне изменивший отношения государства и церкви, положение внутри самой церкви. Главной противоположностью, приведшей Реформацию в движение, был авторитаризм римской церкви, подмявшей под себя всю общественную, государственную и церковную жизнь. Результат борьбы с «папизмом» известен: церковь отвоевала не только для себя равноправие и социальную справедливость, но и дала лозунги будущим буржуазным революциям Западной Европы.

Но чего не смогла решить Реформация: народ для церкви остался, как и прежде, стадом, нуждающимся в пастухе, роль которого сохранила за собою церковь, присоединив к этому в светских, мирских вопросах и государство. Народ был грубо отторгнут от участия в общественной и государственной жизни. Последовательный кальвинист Абрахам Кайпер уже в конце Х1Х века без обиняков заявил, что народу во власти делать нечего, он для этого не готов.

Иную позицию заняли русские религиозные философы конца Х1Х- начала ХХ столетий: Соловьев, Бердяев, Ильин, Федоров, Флоренский и др. Они твердо придерживались веками проверенной позиции античных философов, что «когда народ допущен к власти, он спокоен» (Аристотель).

В заключение следует сказать, что религия внесла значительный вклад в разработку диалектики как наиболее эффективного метода познания действительности. Лао-Цзы, Гераклит, Аристотель, Авр. Августин, Ф. Аквинский, Н. Кузанский, блестящая плеяда русских религиозных философов много сделали, чтобы диалектика заняла достойное место как в познании мира, так и в укреплении, развитии религии, религиозного сознания. Этот факт еще раз доказывает, что религия не была только объединением схоластов и мракобесов (хотя в ряде случаев одни и те же лица выступали и в той, и в другой роли). В ее среде находилось много тех, кто вырабатывал прогрессивные методы познания и преобразования мира, в совершенстве владел диалектическим методом познания, что позволяло религии и религиозному сознанию постоянно разрывать тесные путы догматического и схоластического знания священных писаний и их ортодоксальных толкователей.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   16


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница