А я часто обещал, но столько же и откладывал обещанное. Ты знаешь, что я во всем подражаю Аристотелю, величайшему ритору древ­ности. Он любил читать лекции



страница1/6
Дата28.07.2016
Размер0.8 Mb.
  1   2   3   4   5   6
Вместо предисловия
«Петр Дидаскалов Павлу Диалексеву привет.

Посылаю тебе книгу, которую ты неоднократно просил, а я часто обещал, но столько же и откладывал обещанное. Ты знаешь, что я во всем подражаю Аристотелю, величайшему ритору древ­ности. Он любил читать лекции своим ученикам, дважды в день прогуливаясь с ними по галерее в Афинском Ликее. Называл он эти занятия «раннее утро» и «вечерняя прогулка». Во время пер­вого Аристотель излагал размышления о философии, политике и о других тонких науках, во время второго — все, что относится к риторике. На первую прогулку он допускал лишь тех, чьи спо­собности и прилежание обнаруживал ранее, на вторую же пускал многих без отбора.

С тех пор так и идет: вопросы политики, например, мы считаем «утренними», первостепенными, а вопросы риторики обычно от­кладываем на «вечер», на потом. Все как-то руки не доходят. И то сказать: то коллективизация, то война, то перестройка. За это время риторика успела попасть в разряд учений, которые во вре­мена Аристотеля называли «устными» и «скрытыми» и не пре­давали широкой огласке. Поэтому сейчас, когда наступил «вечер», мы в лучшем случае уподобляемся тем, кто в свое время подра­жал сутулости Платона или шепелявости Аристотеля, считая, что осваивает их учение о Слове.

После этих пояснений тебя не удивит, что наши «вечерние прогулки» даны в форме диалогов. Во-первых, судьба самой рито­рики есть драма. Во-вторых, длинные монологи наводят скуку. В-третьих, эта форма позволяет выразить различные точки зрения на наш предмет, распределив их по ролям: О. — оратор, фигура вымышленная, так как настоящих ораторов у нас пока нет; Р.— ритор, фигура обобщенная, хотя какого-то личного сходства с на­шими уважаемыми учеными, занимающимися вопросами рито­рики, конечно, искать бесполезно; Л. — лектор, которых у нас нередко называют пропагандистами («лектор-пропагандист»),— тоже фигура обобщенная. Наконец, форма диалога дает возмож­ность использовать стилистическое разнообразие, что также необ­ходимо: ведь кое в чем надо считаться со вкусом читателей; так, если кто-то сочтет некоторые места слишком «научными» для вос­приятия, то его, надеюсь, привлекут остальные части нашей «про­гулки»; а если кому-то, по свойствам его природы, покажутся не­которые места более цветистыми, чем того требует важность об­суждаемого, то его можно пригласить в аллею, где произрастают строгие тезисы и силлогизмы. Так ведь и в реальной прогулке: мы видим только то, к чему лежит душа, а большинство предметов ускользает от нашего внимания, тем не менее в целом мы оста­емся довольны увиденным благодаря разнообразию. Ты можешь спросить: «Зачем же обсуждать то, о чем уже рас­суждали наши великие предки?» На это можно ответить словами Сенеки: «Сами великие оставили нам не только открытия, но и много ненайденного». Кроме того, всегда будет ново познание от­крытого и его применение, поскольку даже очень полезное зна­ние— это все же только знание. Но есть другого рода знание, ко­торое тоже было свойственно великим: «много времени отняли у них словесные тонкости, — замечает Сенека, — и полные ловушек рассуждения, лишь оттачивающие пустое остроумие. Мы запуты­ваем узлы, навязывая словам двойной смысл, а потом распуты­ваем их. Неужели' так много у нас свободного времени? Неужели мы уже знаем, как жить, как умереть?» Постараемся же учесть это предупреждение. Итак...



Прогулка вводная (р а з м и н о ч н а я)
«Оратор умер?.. Да здравствует оратор!»

Неумь, разумь и безумь –

Три сестры плясали вместе.

В. Хлебников

Л. Для начала расскажу вам такую историю. Пригласили меня прочитать лекцию в трудовой коллектив. Прихожу и вдруг слышу разговор: «Ты не знаешь, зачем нас собрали?» — «Говорят, лекция будет». — «А, опять лекция»... И столько было в этой реплике разочарования, что мне, честно скажу, стало просто обид­но. И я подумал: почему так изменилось отношение в последнее время к лекционной пропаганде (а ведь оно типично)?.. Казалось бы, что может быть более интересным и эффективным?.. А что мы видим на деле? Разве можно сказать, что проверенное временем слово пропагандиста играет сегодня ту же организующую и моби­лизующую роль в наращивании духовно-нравственного, социаль­но-политического... Вспомните, например, поразительный успех пропаганды революционной эпохи.

О. Да, это было время поистине выдающихся ораторов. Вот, мне кажется, и один из ответов на ваш вопрос: сегодня таких ора­торов нет. Поясню свою позицию: я отнюдь не в восторге от ус­пехов пропаганды тех лет, но это уже история, и из песни, как говорится, слова не выкинешь: что было, то было. А что происхо­дит дальше?..

Мы сейчас удивляемся: почему у наших, пропагандистов такой мертвый язык? Пока разговариваешь с ними просто так, вроде бы люди неплохие, и речь нормальная. Но как только выходят на трибуну — ни одного живого слова, ни одного образного сравне­ния, ни одной пословицы... Такое ощущение, что все эти годы их отучали от нормального общения с людьми. Да ведь и сейчас не учат этому. Учат методике пропагандистского воздействия на аудиторию, приемами управления ею. Мне кажется, что единст­венный путь из тупика — вернуться к практике ораторского обще­ния с аудиторией...



Л. Может быть, вы и правы. Но вот вопрос — каким образом? Вы говорите: научиться. Но как? Сейчас многие хотят стать ора­торами, но нет серьезных современных пособий по ораторскому искусству. Почему? Но это вопрос скорее к ритору...

Р. Вопрос, действительно риторический. Нет их, видимо, по­тому, что никому это не было нужно. Не стали нужны ораторы — не стала нужна и риторика. За 70 лет не вышло ни одной новой книги по риторике, зато, смотрите, сколько всяких советов пропа­гандисту, суть которых сводится к одному—к тому, чтобы сде­лать его «приводным ремнем», «проводником», «колесиком и вин­тиком» пропагандистской машины. Между тем в ленинском пони­мании пропагандист — это «руководитель движения», человек с государственным мышлением, народный трибун, т. е. лидер в полном смысле этого слова... В то же время Ленин сетует: «У нас в лучшем случае есть наука агитатора, пропагандиста, человека, закаленного дьявольски тяжелой судьбой фабричного рабочего или голодного крестьянина — наука, которая учит долго держать­ся, оказывать упорство в борьбе... но надо еще взять все то, что есть в капитализме Ценного, взять себе всю науку и культуру». К словам о «науке и культуре» можно добавить, что риторика и ораторская культура появились раньше, чем капитализм, т. е. имеют глубокие и давние традиции. И вот теперь можно задать вопрос: освоили ли мы эту науку и культуру?

О. Недавно я был на митинге и там получил ответ на этот вопрос. «Нет!» — невольно загорелось табло сознания после каж­дого выступления: настолько все они не соответствовали ритори­ческим традициям.

Л. Вне свободной борьбы идей, в тоталитарном обществе дре­во ораторства сохнет...

О. Как «сохнет сокол без змея» (по слову А. Вознесенского)? Значит, вы считаете, что оратор в пропагандисте умер насильст­венной смертью? Мне кажется, что все естественно: пропагандист и оратор — «две вещи несовместимые». Ведь что есть пропаганда? Откроем Советский энциклопедический словарь (М., 1989). Так, «распространение идей... с целью формирования у масс опреде­ленного мировоззрения». Дальше: «Буржуазная пропаганда имеет целью навязывание массам идей... в интересах господствующих классов». «Коммунистическая пропаганда — распространение марксистско-ленинской идеологии с целью просвещения, воспита­ния и организации масс, одно из средств руководства партией про­цессами революционной борьбы». Здесь хочется внести уточнение. Дело в том, что в развитых демократических странах пропаганда запрещена, и это, конечно, не случайно. Ведь в чем суть пропаган­дистского воздействия? Конечная цель—сделать общество, его культуру, мысли людей однородными, одинаковыми, т. е. опреде­ленным образом изменить мировоззрение человека. Скажем, пре­вратить верующего в атеиста. Или наоборот, если речь идет, на­пример, о религиозной пропаганде, которой собственно, и обязана своим происхождением пропаганда вообще. В ее лоне сформиро­вались два пропагандистских направления: гомилетика, т.е. уче­ние о проповеди, и экзегетика, т.е. толкование священного писа­ния. Они по наследству достались коммунистической пропаганде, где лекции скорее напоминают проповеди или толкования неосвя­щенных писаний. Но дело, конечно, не в них, а в цели пропаган­дистского воздействия, которая, по сути, противоречит закону о свободе совести и правах человека...

Л. Что вы имеете в виду?

О. Обратите внимание, коллега, в приведенном определении на слово «борьба». В условиях тоталитаризма пропаганда есть скорее подавление инакомыслия. Какая уж тут «борьба»? Я бы назвал это квазиидеологизацией пропаганды. Как она проявляется? Раскрываю я недавно брошюру по вопросам методики ре­цензирования. Лекция рецензенту, в основном, понравилась, но вот что его насторожило: «материал лекции не получил достаточ­ного политического звучания, мировоззренческий аспект был явно ниже требуемого и возможного. Когда же рецензентом было вы­сказано замечание о слабой идейности лекции, пропагандист с удивлением сказал: «О какой партийности может идти речь в лек­ции на техническую тему?..» С таким пониманием рассматривае­мого вопроса, — замечает автор, — согласиться нельзя. Любая лек­ция является активным идеологическим воздействием на сознание слушателей. В подтверждение своей точки зрения автор ссылается на слова С.М. Кирова: «Когда читаешь о сопротивлении матери­алов, не позабывай о сопротивлении буржуазии...»

Л. Я думаю, у автора брошюры, в отличие от С.М. Кирова, начисто отсутствует чувство юмора. Но при чем тут пропаганда? Она действительно занимается распространением идей. Что же в этом криминального? Другое дело, если пропагандистская машина «приватизируется» какой-то одной идеологической системой. Если же с этим покончено, то...

О. То тут сразу и появятся ораторы? Не так все просто... Во-первых, как уже сказано, заглохла ораторская культура, и на полях «свободы слова» обильно всходят сорняки. Во-вторых, надо иметь в виду, что, по Аристотелю, «риторика существует для вы­несения решения (krisis1)», т.е. там, где есть возможность вы­бора, где решение еще не принято. Тогда можно спорить, уговари­вать, убеждать, склонять кого-то к своей точке зрения. Если же решение уже предопределено идейными, корпоративными и про­чими соображениями, то какая уж тут риторика? Иными словами, риторика нужна там, где есть разномыслие и есть возможность убеждать друг друга, не покушаясь на чье-то мировоззрение...

Л. Говоря современной метафорой, вы предлагаете вынести парткомы за пределы лекторской деятельности?

О. Безусловно. Если, например, вы атеист, а ваш оппонент верующий, то он должен иметь в смысле лекторской деятельности такие же права, как и вы. Больше того, при споре с ним по поводу какого-то важного для вас вопроса вы ему должны сказать: я не претендую на то, чтобы превратить вас в атеиста, но согласитесь, что предлагаемое мной решение необходимо по таким-то и таким-то причинам... От вашей позиции, таким образом, зависит, будете ли вы «нищенствующим жрецом Кибелы или факелоносцем», го­воря высоким слогом Ификрата, которого цитирует Аристотель в своей «Риторике».

Мне кажется, нам следует вернуться к заповедям риторики Аристотеля. «Есть три причины, возбуждающие доверие к говоря­щему,— утверждает он, — потому что есть именно столько вещей, в силу которых мы верим без доказательств, — это разум, добродетель и благорасположение». Да, разум лежит в основе умения логически рассуждать, достаточно точно находить тезис своего вы­ступления, рационально отбирать и располагать материал, опи­раясь на реальное представление о действительности, а не на иллюзии нашего сознания.



Р. А не слишком ли вы категоричны, коллега, в отношении иллюзии? Представьте себе такой сюжет: вы поставили диагноз и вот решаете — сказать больному, что все кончено, или — что все еще поправимо... Но в одном вы безусловно правы: аристотелев­ская риторика — это похвальное слово Логосу (разуму), который имеет для автора поистине космогоническое значение. Аристотель готов отказать ораторам, во всем, что выходит за пределы логоса, «затемняет» смысл. Конечно, считает он, иногда можно простить оратору обилие эмоциональных слов, например, эпитетов, если он говорит под влиянием гнева: в этом случае «простительно назвать несчастье «необозримым, как небо» или «чудовищным». Прости­тельно также, если оратор произносит возвышенные слова по при­чине одушевления. Но это — исключение из правила, которое из­ложено Аристотелем в «Никомаховой этике»: страсти человеческие должны быть «умеренные и «не противиться разуму», поэтому со словом следует обращаться весьма осмотрительно. «Из имен омо­нимы полезны для софиста, — предупреждает он в «Риторике», — потому что с помощью их софист прибегает к дурным уловкам. С синонимами тоже следует быть осторожным; они полезны для поэта, а поэзия «есть нечто боговдохновенное», т. е. не основана на собственном разуме. Что же остается оратору? А вот что: «Справедливо сражаться оружием фактов так, чтобы все, находя­щееся вне области доказательств, становилось излишним».

О. Да, это высказывание Аристотеля известно: оно не один раз цитировалось в методической литературе. А вы что-то имеете против этого тезиса?

Р. Видите ли, он вырван из контекста. Давайте вернем его туда. Перед процитированным тезисом Аристотель пишет: «Так как все дело риторики направлено к возбуждению того или дру­гого мнения» и «всего справедливее стремиться только к тому, чтобы речь не причиняла ни печали, ни радости, то «следует за­ботиться о стиле не как о чем-то заключающем в себе истину, а как о чем-то необходимом». Вас этот вывод разве не смущает? Ведь в идеале язык оратора, по Аристотелю, должен быть свобо­ден от заботы о стиле. Оратору следует заботиться только о ло­госе. Но жизнь есть жизнь: стиль «оказывается весьма важным вследствие нравственной испорченности слушателя». Этим зло­употребляют софисты, например Горгий, знаменитый ритор, один из главных основателей софистики. Он говорит о делах «бледных» и «кровавых». Или: «Ты в этом деле посеял позор и пожал не­счастье». «Подобные выражения имеют слишком поэтический вид», — пеняет Горгию Аристотель. Таковы же и «слова, обра­щенные Горгием к ласточке, которая, пролетая, сбросила на него нечистоту», они «всего приличнее были бы для трагика: «Стыдно, Филомеле, — сказал он...» Да, здесь Горгий ошибся: по преданию, в ласточку была превращена не Филомела, а ее сестра — Прокна. Но так ли уж существенна эта ошибка?...

О. Действительно, суть не в ней. Однако, мне кажется, вы слишком пристрастны. Несмотря на эти оговорки, Аристотель тщательно разрабатывает свойства ораторского стиля.

Р. Да, это так. Но посмотрите, какие качества стиля привле­кают его внимание: прежде всего достоинством ораторского стиля он считает ясность. «Доказательством этого служит то, что раз речь не ясна, она не достигает своей цели». Затем он отмечает необходимость правильности речи выступающего (для ее «удобопонимаемости»). Этим качествам ораторского стиля противопока­заны обороты поэтической речи, считает Аристотель. Оратору не рекомендуется смешивать эти стили, ибо «естественное способ­но убеждать, а искусственное — напротив. Люди недоверчиво от­носятся к такому оратору, как будто он замышляет что-нибудь против них, точно так же, как к подмешанным винам... Чувствуете, к чему это ведет? К разделу языкового имущества между ритори­кой и поэтикой, Аристотель рассек единое тело Слова на две части: «логос» (разумное) и область «вдохновения» (подражание), причем развел эти половины по разным ведомствам...

О. Значит, вы полагаете, что в смерти оратора виновата не столько пропаганда, сколько Аристотель? Бесспорный авторитет в теории ораторского искусства.

Р. Как это ни парадоксально, в какой-то степени — да, ибо его теория наложила отпечаток на последующее ораторское бытие. Вспомните речи Цицерона, отмеченные печатью вдохновения, изящные по стилю, и сравните их с его трактатами об ораторе, где он об этих качествах говорит так, как будто стесняется своих «слабостей», и особенно порицает так называемый азианский (украшенный, утонченный) риторический стиль...

Л. Простите, коллеги. Я с большим интересом слушаю ваш диалог, но не кажется ли вам, что мы отклонились от вопроса?

Р. В самом деле, мы несколько увлеклись историей. Ну что же, я постараюсь покороче изложить суть своих соображений. Я начал с того, что риторика, по Аристотелю, должна ориентиро­ваться на логос, что в древнегреческом языке означает вообще-то «слово». Однако содержание слова понятием «логос» не исчерпы­вается. Древние греки различали слово как логос (logos), слово как эпос (epos) и слово как миф (mythos). Каждая из этих ипо­стасей слова имеет свое содержание и назначение. Я сейчас не хочу пока подробно останавливаться на этом, сошлюсь лишь на мнение специалиста: «Судя по всему, «логос» связан с развитием аналитического мышления и широко употребляется в греческой классике (времена, когда жил Аристотель. — Р.), не находя себе места в архаичные времена, где господствовал миф, выражая первичную нерасчлененность и обобщенную целостность жизнен­ных представлений... Эпос указывает на звуковую оформленность слова, на сам процесс произнесения... (А.А. Тахо-Годи). Как видите, здесь проводится мысль, во-первых, об исторической сме­няемости ликов слова и, во-вторых, о приоритетности логоса как вершины развития человеческого мышления. В узком, специаль­ном смысле это, видимо, так и есть. Такого же мнения, вероятно, придерживался и Аристотель, возвеличив логос, а остальные лики слова признав недостойными риторики. Но в культурологическом, широком плане все эти сущностные проявления слова равны, боль­ше того, невозможны друг без друга. Поэтому я предлагаю до­строить аристотелевскую риторику, вернув в нее так не по-хо­зяйски выброшенные им части. Близко принимая к сердцу драму современного ораторства, я думаю, что лозунг: назад, к Аристо­телю! — не поможет нам возродить красноречие, ибо для этого надо возродить слово во всех его измерениях...

Л. Но позвольте... Конечно, логос — это очень важно для про­пагандиста. Без этого не обойтись. Но — миф? Это-то ему зачем? Заумь какая-то. Мистика...

О. Вам не нравится слово «миф»? Но кто виноват в том, что сегодня нас окружают вместо слов фантомы, чудовища? Ведь именно пропаганда столько породила их, что наступила смерть слова. Пропаганда произвела на свет «титанов», о которых сла­гался «эпос» — лекции-легенды, лекции-поэмы... А теперь мы этих титанов низвергаем в тартар, открещиваемся от них. И чем ско­рее мы избавимся от мифов, тем скорее возродим ораторское искусство...

Р. Вы уверены? Я напомню вам легенду о ссоре трех граций. Легкомысленный на первый взгляд спор привел к разрушитель­ной Троянской войне. Нельзя отдавать предпочтение какой-то од­ной грации слова. Этим мы его разрушим, а не возродим. Красно­речие оратора располагается на территории всего слова, и эту территорию нужно возделывать всю, целиком, а не какую-то от­дельную часть. Вот тогда...

Л. ...да здравствует оратор? Но что конкретно вы предлагаете? Меня интересует прежде всего рецепт, а не отвлеченные рассуж­дения.

Р. Ну что ж, видимо, действительно пора переходить к рецеп­турной части. Сначала изложу основополагающие постулаты моей концепции, которую образно можно назвать «три грации слова». Первый постулат определяет необходимость знакомства с мифо­логией слова, хотя сделать это не так просто: она скрыта в сум­рачных глубинах его смысла. При этом совершенно неважно, нра­вится нам эта грация или нет, напоминает ли она нам прекрасную Елену или Медузу Горгону, ее лик от наших представлений не зависит, он существует в слове объективно. Поэтому, если нас интересует, «как наше слово отзовется», мы просто обязаны ее узнать. Второй постулат говорит, что при знакомстве со следующей «грацией» нам не избежать театрализованной ситуации, ибо в этом случае слово обычно служит маской, скажем, возвышенной трагедии или карнавального смеха. Больше того, мы не можем выразить свои эмоции, переживания, не «надев» на себя слово как соответствующую маску, что сделать не всегда легко, так как чувства наши никогда не поддаются однозначному вербальному определению. Совокупность такого рода трудно уловимых мета­морфоз слова мы условно называем «эпосом». Третий постулат обязывает нас быть готовыми к встрече с «грацией» мудрости. Пусть вас не пугает ее шлем и панцирь и не смущает ее сова, которая любит вылетать в полночь. Правила общения здесь, прав­да, достаточно строги, однако, если оно состоится, вы поймете, насколько оно вам необходимо.

Л. Позвольте к вашим туманным постулатам добавить еще один, который мне кажется более важным и понятным сегодня. В наше время с особой остротой встал вопрос о необходимости диалогизации пропагандистского общения, хоть вам слово «про­паганда» и не нравится. С чем это связано? Если коротко ответить на этот вопрос, то можно сказать одним словом — с перестройкой...

Р. Да, но риторика традиционно подразделяется на гомилети­ку и ораторику. Первая ориентирована в основном на монологиче­ские жанры публичного выступления (лекция, проповедь, назида­ние и др.). Вторая посвящена, по сути, искусству диалога (бесе­да, спор, дискуссия, обсуждение, ответы на вопросы). Так вот, наша пропаганда в предшествующий период ориентировалась в основном на монологические жанры. Теперь же актуальными ста­новятся жанры диалога, связанные с возможностью совещаться, советоваться, учитывать мнение слушающих и т.д. Аристотель, отмечая связь красноречия с состоянием общества, писал: «Красно­речие процветает и набирает силу в период наивысшего расцвета демократии, культурной и политической жизни общества, а рито­рика, как наука об ораторском искусстве, тогда играет наиболь­шую роль, когда отвечает насущным потребностям исторического этапа». Теперешний исторический этап таков, что его можно назвать временем диалога. Средства, необходимые для реализа­ции этой потребности, в риторике есть.

О. Однако, как мы уже убедились, после долгих лет царство­вания пропаганды культура диалога возрождается с большим тру­дом. Собственно, ее пока нет. Поэтому вместо борьбы аргументов, концепций мы чисто видим борьбу лиц, группировок, классическое приклеивание ярлыков и т.п. Но ясно и то, что, не овладев куль­турой диалога, мы не научимся демократии.

Р. Безусловно. Поэтому я предлагаю дальнейший наш разго­вор построить так: знакомясь с каждой из трех «граций», в то же время ориентироваться на вопросы общения, диалога. Здесь перед нами открывается пространство еще совершенно неизвестных нам проблем ораторского искусства.

Л. Совершенно с вами согласен. Ибо какой же сегодня лектор, если он не оратор!

Прогулка первая
Похищение слова

Мое учение — не Мое,

но Послав­шего Меня.

Иоанн

Л. Пример для разминки. Недавно иду я по улице, смотрю — заманчивое название над дверью: «Алиса». И что я там, вы ду­маете, обнаружил?

О. Наверно, «страна чудес»?

Л. Брокерскую контору! Вам не кажется, что язык мы начи­наем использовать не по назначению, а кому как заблагорассу­дится?

Р. В самом деле, факт знаменательный! Мы входим в эпоху рекламы, а здесь не обойтись без символов, то есть таких слов (если речь идет о языке), которые обладают аттрактивностью (привлекательностью) и императивностью (способностью подчи­нять себе наше поведение). Заинтригованный, вы зашли в кон­тору! А это и есть задача символа. И выступающий, если он хочет иметь успех, конечно, не может не воспользоваться такими свой­ствами слова...

О. Но ведь не каждое слово имеет эти качества! Между тем потребность в них возрастает: их поиском сейчас заняты не только ораторы, но и кооперативы, фирмы обслуживания и т. п. С этой целью обращаются к именам людей, географическим названиям, мифам... Где же критерий отбора? Мне кажется, эти слова отли­чаются от других тем, что воплощают в себе образ личности, как-то связанной с таким словом. Изучая эту проблему, А. Гардинер пришел к выводу, что имена могут быть «воплощенные» и «развоплощенные». Что это значит? Первые — это имена конкрет­ных людей (наших знакомых или деятелей минувших эпох), а вто­рые — имена вообще как части нашего языка [1]. Но и «воплощен­ные» имена тоже бывают разные: одни приводят людей в волне­ние, а другие оставляют равнодушными. В чем же причина этого? Волнуют только такие слова, которые хранят след сильного, не­ординарного человека. Одни из них прямо указывают на него (теорема Пифагора, фирма «Кристиан Диор» и др.), а другие — косвенно (достаточно, например, произнести «Доколе...», как ожи­вает образ Цицерона, его знаменитая первая речь против Катилины!). Поэтому такого рода слова я предлагаю назвать пассионимы (лат. «пассио» — значит страсть)...



Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница