Заостровцев А. П. Убеждения, культура и институты как детерминанты развития: анализ альтернативных подходов




Скачать 121.91 Kb.
Дата30.07.2016
Размер121.91 Kb.
Заостровцев А.П.

Убеждения, культура и институты как детерминанты развития: анализ альтернативных подходов

В настоящее время убеждения (ценности), культура и институты выдвигаются экономистами в качестве альтернативных детерминант развития и отсталости наций. В то же время вопрос о роли культуры в прогрессе и отсталости стран и народов  один из наиболее спорных в современной экономике развития. На этот счет высказываются самые различные, нередко прямо противоположные взгляды. В качестве примера можно привести материалы дискуссии, состоявшейся в декабре 2006 г. в Вашингтоне в Институте Катона (How Much Does Culture Matter?, 2006).


Норт: и культура имеет значение
В последней персональной монографии «Понимание процесса экономических изменений» (впервые издана в 2005 г.) Норт пришел к однозначному выводу о том, что «культурный компонент воздвигнутого людьми здания также является ключевым фактором, определяющим эффективность известных из истории экономик и государств» (Норт, 2010, с. 10).

Сравнительный анализ творчества Норта на протяжении времени свидетельствует, что такое представление сложилось далеко не сразу. Если обратиться к его предшествующей по времени книге, изданной на западе 16 лет назад, то можно заметить остаточное, но еще довольно сильное влияние неоклассического мейнстрима. Оно проявлялось в том, что главным источником исторической динамики объявлялось изменение относительных цен. Они были первичны по отношению к нормам и идеологиям «…Глубокие изменения в соотношении цен приводят к изменению норм и идеологий…» (Норт, 1997, 175-176).

В монографии 2005 г. об изменениях относительных цен упоминается гораздо реже. При этом их место творца исторического процесса занимает культура. Это видно из следующего ее определения: «…Культура общества есть кумулятивная структура правил и норм (а также убеждений), которую мы наследуем из прошлого, которая определяет наше настоящее и влияет на наше будущее» (Норт, 2010, 20). В другом месте демонстрируется еще большая приверженность «культурному детерминизму»: «Культурное наследие формирует искусственную структуру (убеждения, институты, инструменты, технологии), которая … даем нам ключи к динамическому успеху или поражению обществ во времени» (Там же, 61).

Сама же культура общества определяется Нортом как «кумулятивная совокупность всех существующих представлений и институтов» (Норт, 2010, 124)1. Иначе говоря, культура – это представления (убеждения) плюс институты. Именно такое ее понимание легло в основу схемы, изображенной на рис. 1. Таким образом, институты включаются в широкое определение культуры2. И если «институты имеют значение», то и культура имеет значение.

Исходным элементом, определяющим содержательное наполнение институтов, как показано на рис.1, являются убеждения. «Ключом к построению основ для понимания процесса экономических изменений служат представления и убеждения – как представления и убеждения отдельных индивидов, так и общие представления и убеждения, из которых складываются системы представлений и убеждений» (Там же, 124). Объясняется это тем, что «мир, который мы создали и пытаемся понять, порожден человеческим разумом и не существует вне этого разума» (Там же).



Культура

Убеждения



Институты



Неформальные

Формальные

Рис. 1. Культура: структурные компоненты (затененные прямоугольники)

Культура также «представляет собой межпоколенческий перенос норм, ценностей и идей» (Там же, 81). При этом обществу бывает необходимо время от времени давать ответы на новые вызовы и именно «культурное наследие во многих случаях будет определять их успех или неудачу» (Там же, 35).

Устойчивость культурного наследия порождает «эффект колеи», который трактуется Нортом как «способ, при помощи которого институты и убеждения, сформированные в прошлом, влияют на нынешние решения…» (Там же, 39). Он указывает на то, что «вопрос о том, в какой степени это культурное наследие «поддается» целенаправленной модификации, до сих пор остается малоизученным» (Там же, 224). Однако «оно при любых условиях резко ограничивает наши возможности по осуществлению изменений» (Там же).


Не культура, а институты
Альтернативный взгляд на роль культуры в экономическом развитии представлен в книге Дарона Асемоглу и Джеймса Робинсона (далее – АиР) «Почему страны терпят неудачи?» (Acemoglu, Robinson 2012). Культурная гипотеза не отметается с порога. Однако она недвусмысленно выносится на периферию. Согласно АиР, все дело в том, что относящиеся к культуре социальные нормы действительно имеют значение, но в качестве производных от институтов. Так, низкий уровень доверия в обществе не есть независимый фактор, а следствие того, что люди не верят правительствам, не придерживающимся собственных законов и не способным обеспечить непредвзятую судебную систему.

Авторы обращаются к примеру Северной и Южной Кореи. Контрасты между ними не могут обусловливать медленно меняющиеся культурные особенности. Имеющиеся же культурные отличия — не причина разрыва в благосостоянии, а скорее следствие. Что касается Африки, то и тут природа отсталости кроется не в некой «африканской культуре», а в отсутствии стимулов внедрять новые технологии. Высок был риск того, что всемогущий правитель экспроприирует весь выпуск или подвергнет его конфискационному налогообложению.

Вспоминая Макса Вебера, АиР не видят связи между религией и уровнем развития. Совершенно очевидно, что успехи ряда стран ЮВА никак не связаны ни с одной из ветвей христианства.

Авторы обращаются и к излюбленному региону сторонников культурного детерминизма  Ближнему Востоку. На первый взгляд тот факт, что многие страны региона бедны, а богатые обязаны своим богатством исключительно мировым ценам на нефть и газ, говорит в их пользу. На самом же деле, как считают АиР, ислам тут ни при чем. Решающее значение имеет тот факт, что все они — части бывшей Оттоманской империи, унаследовавшие ее плохие институты. Европейское влияние в регионе тоже делало ставку на эти институты, основы которых во многом сохранились и после обретения независимости (Ibid., 61).

АиР касаются и вопроса о «национальной культуре» (Ibid., 62–63). Возможно, именно она, а не религии, имеет первостепенное значение? Однако что изменилось в китайской культуре, в китайских ценностях, вопрошают авторы, когда стагнация на протяжении нескольких веков сменилась быстрыми темпами экономического роста КНР, продолжающегося уже третье десятилетие? А несколько ранее тем же путем прошел Тайвань.

В общем и целом АиР приходят к выводу, что культура — это следствие институтов. Однако определение институтов ими не дается (как, впрочем, и определение культуры). По ходу их рассуждений можно предположить, что они связывают с понятием институтов то, что у Норта в большей степени относится к формальным институтам. И если у Норта институты имеют значение, то у АиР только они и имеют значение. При этом на первый план выходят политические институты. «Политические институты определяют, кто обладает властью в обществе и для каких целей эта власть может быть использована» (Ibid., 80).

Дело в том, что эти институты свидетельствуют о способности граждан контролировать политиков и влиять на их поведение. А она, в свою очередь, определяет, будут ли политики агентами граждан (пусть и несовершенными), или же станут постоянно злоупотреблять возложенной на них властью. В первом случае они выстроят полезные для роста экономические институты. Во втором – будут накапливать личные состояния, преследуя, во вред гражданам, свою собственную линию поведения и сознательно создавая для этого неэффективные экономические институты.

В итоге АиР делают следующее заключение о роли экономических и политических институтов: «В то время как экономические институты имеют решающее значение в определении того, будет ли страна богатой или бедной, это политика и политические институты определяют, какие экономические институты страна будет иметь» (Ibid., 43).

В центре учения АиР о развитии и отсталости находится деление ими институтов на инклюзивные (inclusive) и экстрактные (extractive). Соответственно, экономики стран, где преобладают первые, называются инклюзивными, а те, в которых доминируют вторые – экстрактными.

Авторы пишут: «С тем, чтобы быть инклюзивными, экономические институты должны гарантировать безопасность частной собственности, непредвзятую систему права и предоставление общественных услуг, которые создают ровное игровое поле, где люди могут обмениваться и заключать контракты; они также должны разрешать вход новых бизнесов и позволять людям выбирать их карьеры» (Ibid., 74-75).

Инклюзивные экономические институты названы «двигателями процветания». АиР констатируют, что их способность «поощрять технологические инновации, инвестировать в людей и мобилизовать таланты и мастерство большого числа индивидов является решающим для экономического роста» (Ibid., 79).

Напротив, экстрактные экономические институты, согласно авторам, являются таковыми, «потому что они созданы для изъятий доходов и богатства у одной части общества ради выгоды другой его части» (Ibid., 76). В заключительной главе книги о них говорится как об институтах «созданных для извлечения ресурсов у многих немногими и неспособных защищать права собственности или создавать стимулы для экономической деятельности» (Ibid., 430)..

Экстрактные политические институты «концентрируют власть в руках узкой элиты и накладывают немного ограничений на ее использование» (Ibid., p. 81). И тогда экономические институты также выстраиваются этой элитой в своих интересах ради извлечения ресурсов у остальной части общества. Экстрактные экономические институты органически сочетаются с экстрактными политическими институтами: ведь именно от присутствия последних зависит их выживание.

Экстрактные и инклюзивные институты могут сосуществовать, но это сосуществование непрочно. Экстрактные экономические институты при инклюзивных политических институтах вряд ли в состоянии поддерживать себя сколь-нибудь долго. Аналогично, инклюзивные экономические институты не поддерживают экстрактные политические институты: либо они трансформируются в экстрактные к выгоде власть имущих, либо создаваемый ими экономический динамизм дестабилизирует экстрактные политические институты, заменяя их инклюзивными (Ibid., p. 82)1.

Подчеркивая историческую преемственность определенного типа институтов, авторы фактически описывают то, что в институциональной экономике называется эффектом колеи или зависимостью от пройденного пути. В случае с экстрактными институтами идея эффекта колеи послужила им базой для создания концепции «порочного круга» (vicious circle). Отмечая же «наследственные» (воспроизводимые во времени) качества инклюзивных институтов, АиР выдвинули и обосновали концепцию «круга добродетели» (virtuous circle). Из этих двух концепций и рассмотрения механизма перехода из одного круга в другой складывается их теория глобального неравенства и исторической общественной динамики [подробнее см.: (Заостровцев, 2013)].

История по Мизесу: идеи правят миром
«Идеи творят историю, а не наоборот»

(Мизес, 2005, 81)


Австрийская экономическая школа в лице своего, пожалуй, самого выдающегося представителя,  Людвига фон Мизеса, не только разработала универсальную теорию человеческой деятельности (праксиологию), но и смогла на этой методологической основе построить интерпретацию истории.

Понимание истории Мизесом, разумеется, лучше всего представлено им самим.


«История есть летопись человеческой деятельности. Человеческая деятельность – это сознательные усилия людей, направленные на то, чтобы заменить менее удовлетворительные обстоятельства более удовлетворительными. Идеи определяют, что должно считаться более, а что – менее удовлетворительными обстоятельствами, а также – к каким средствам необходимо прибегнуть, чтобы их изменить. Таким образом, идеи являются главной темой изучения истории. Идеи не представляют собой постоянного запаса, неизменного и существующего от начала вещей. Любая идея зародилась в определенной точке времени и пространства в голове индивида. (Разумеется, постоянно случается так, что одна и та же идея независимо появляется в головах разных индивидов в разных точках пространства и времени). Возникновение каждой новой идеи суть инновация; это добавляет нечто новое и прежде неизвестное к ходу мировых событий. Причина, по которой история не повторяется, состоит в том, что каждое историческое событие – это достижение цели действия идей, отличающихся от тех, которые действовали в других исторических состояниях» (Мизес, 2007, 200-201).

Итак, из рассуждений Мизеса явно следуют две логических связки: во-первых, человеческую деятельность, творящую историю, определяют идеи; во-вторых, идеи – суть инновации, следовательно, и определяемое ими исторические событие не схоже с другими (можно сказать, «инновационно»). В этом, кстати, можно видеть и разъяснение причины непредсказуемости истории.

В «Теории и истории» Мизес в основу всего положил именно идеи. «Идеи порождают общественные институты, политические изменения, технологические методы производства, и все, что называется экономическими условиями» (Там же, с. 167). . Он протягивает цепочку от умонастроений и идей к «социальной, правовой, конституционной и политической атмосфере» (общественным институтам) и уже от них – к технологическому прогрессу (рис. 2):


Идеи,

ценности,

умонастроения

Общественные

институты



Технологии

и их развитие


Рис.2. Мизесовская триада (каузальная связь).


Таким образом, человеческая деятельность есть производное от идей; последние являются для нее движущей силой. Поэтому для Мизеса история – это, в конечном счете, история идей.
Дейдра МакКлоски: возвращение к Мизесу
В целом можно сказать, что взгляды многих современных «австрийцев» в области экономики развития очень близки к воззрениям представителей новой институциональной экономической историей. Об этом свидетельствует целый ряд работ одного из самых видных приверженцев австрийской школы Питера Боеттке и его соавторов (Boettke, Coyne, Leeson, 2013; Boettke, Coyne, Leeson, 2008; Boettke, Coyne, Leeson, Sautet, 2005; Coyne, Boettke, 2006). Однако они, внеся несомненный вклад в развитие теории институтов, и, в частности, представив оригинальную концепцию институциональной устойчивости, разработав на ее основе схему иерархии институтов, а также предложив рекомендации по органичному внедрению новых институтов, все-таки не дали ответа на главный вопрос: что движет развитием? В чем разгадка прорыва Запада или, как это сформулировал Норт, «возвышения Западного мира» (North, 2006).

Следуя идущей от Мизеса австрийской традиции, объяснение этому феномену дала Дейдра МакКлоски (McCloskey, 2009). Эта работа является прямым продолжением ее предшествующего труда из этой серии (McCloskey, 2007). МакКлоски (в ту пору еще Дональд МакКлоски) добилась известности как экономист чикагской школы. Однако, как пишет в рецензии на ее последнюю книгу Джэк Хай, «в 1980-е годы она восстала против конструкций позитивизма в пользу риторического подхода, утверждая, что экономика – это не просто доказательство теорем и статистические выводы, но также аналогии, метафоры и повествование» (High, 2013, 347).

Решительный отход от неоклассической традиции привел МакКлоски примерно к тем же воззрениям на историю, которых придерживался Мизес. Причиной «возвышения Запада», как пишет Боеттке, характеризуя взгляд МакКлоски, оказался «широко распространенный и значительный сдвиг в общественном мнении в отношении жизни и деятельности буржуазии…» (Boettke, 2012). В чем же заключался этот сдвиг?

Произошло то, что МакКлоски называет «Буржуазной переоценкой»: «Двойное этическое изменение, придающее достоинство и свободу обычной буржуазной жизни, привело к господству смысла и восприимчивости, благодаря которым мы до сих пор извлекаем выгоду» (McCloskey, 2009, 403). Для нее «современный мир не есть продукт новых рынков и постоянных инноваций, но результат изменившегося отношения к ним» (МакКлоски, 2013, 38).

Главу о том, что изменило мир, привело его к современному экономическому росту, МакКлоски, верная риторическому подходу, назвала очень просто: «Это были слова» (McCloskey, 2009, 385).

Литература

Заостровцев А.П. (2013). Об историческо-институциональных причинах отставания в развитии: концепция Асемоглу-Робинсона. Препринт М-34/13. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге.

МакКлоски Д. (2013). Экономика с человеческим лицом, или гуманомика//Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 5, вып. 3. С. 37-40.

МакКлоски Д. (2012). Риторика этой экономической науки//Философия экономики. Антология/Под ред. Д.Хаусмана. М.: Изд. Института Гайдара. С.399-418.

Мизес Л. фон. (2005). Человеческая деятельность: трактат по экономической теории. Челябинск: Социум.

Норт Д. (1997). Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М.: Фон экономической книги «Начала».

Норт Д. (2010). Понимание процесса экономических изменений. М.: Изд. дом Гос. ун-та – Высшей школы экономики.

Норт Д., Уоллис Дж., Вайнгаст Б. (2011). Насилие и социальные порядки: Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества. М.: Изд. Института Гайдара.

Тросби Д. (2013). Экономика и культура. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2013.

Acemoglu D., Robinson J.A. (2012). Why Nations Fail. The Origins of Power, Prosperity and Poverty. N.Y.: Crown Business.

Boettke P.J., Coyne Ch.J., Leeson P.T. (2013). Comparative Historical Political Economy //Journal of Institutional Economics. FirstViewArticles. P. 1-17. doi: 10.1017/ S1744137413000088 , Published online by Cambridge University Press 22 Apr 2013.

Boettke P.J., Coyne Ch.J., Leeson P.T. (2008). Institutional Stickiness and the New Development Economics // American Journal of Economics and Sociology. 2008. Vol. 67, no. 2. P. 331–358.

Boettke P.J., Coyne Ch.J., Leeson P.T., Sautet F. (2005). The New Comparative Political Economy // The Review of Austrian Economics. 2005. Vol. 18, no. 3–4. P. 281–304.

Coyne C.J., Boettke P.J. (2006). The Role of Economist in Economic Development // The Quarterly Journal of Austrian Economics. 2006. Vol. 9, no.2. P. 47-68.

High J. (2013). Deidre McCloskey, Bourgeois Dignity Why Economics Can’t Explain the Modern World. Chicago (IL): University of Chicago Press, 2011.

How Much Does Culture Matter? (2006). URL: http://www.cato-unbound.org/archives/december-2006.

McCloskey D.N. (2010). Bourgeois Dignity: Why Economics Can’t Explain the Modern World. Chicago (IL): University of Chicago Press.

McCloskey D.N. The Bourgeois Virtues: Ethics for an Age of Commerce. C Chicago (IL): University of Chicago Press, 2007.

North D. (2006). The Rise of the Western World: a New Economic History. Cambridge: Cambridge University Press.

North D.C. (2005). Understanding the Process of Economic Change. Princeton: Princeton University Press.




1 Если следовать концепции двух значений культуры по Дэвиду Тросби, то у Норта речь, разумеется, идет о широком ее значении, которое «задается широкой антропологической и социологической рамкой, позволяющей описывать ряд позиций, убеждений, нравов, обычаев, ценностей и практик, свойственных любой группе» (Тросби, 2013, 19).

2 В связи с делением Нортом институтов на формальные и неформальные остается открытым вопрос о том, все ли институты стоит включать в понятие «культура»? Напомним, Норт писал, что «формальные институты могут быть изменены официальным решением, а вот то, как изменяются неформальные институты, мы все еще не вполне понимаем и, как правило, не можем манипулировать ими сознательно» (Там же, 83). Сопоставляя это разграничение двух типов институтов с видением культуры Нортом, возьмем на себя смелость утверждать, что культура вбирает в себя только неформальные институты. Она не может быть изменена «официальным решением».

1 Из всего вышесказанного легко заметить, что АиР просто иными терминами (инклюзивные и экстрактные институты) обозначают то, что у Норта и его соавторов определяется, соответственно, как социальные порядки открытого и ограниченного доступа (Норт, Уоллис и Вайнгаст, 2011)..


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница