За счет покойного



страница1/18
Дата12.06.2016
Размер3 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18
Аарон Мегед (р. 1920). За счет покойного.
1.

Третье заседание закончилось несколько часов тому назад. Всякий раз, когда мой адвокат выпаливал в воздух выражение "свобода творчества", меня охватывало дерзкое желание заткнуть ему глотку, закричать: "Нет, не то! Тут как раз свобода не творить. Я не согласен, ни в коем случае не согласен обменять эту свою свободу на... И Бога ради, да ведь нельзя же меня заставить, нельзя же...". Но нет. Никогда я не смогу сказать это там, в зале суда, потому что сейчас же полетит в меня стрела с трибуны обвинителя, острая, как перо, которым он метит мне меж глаз: "Но ведь подпись-то твоя! Твоя подпись!" Да, он прав; так же, вероятно, думает и судья, изредка косящийся на меня из-под покрова своей мантии, похожей на перепончатые крылья; его скептический взгляд, полный слепой подозрительности, заставляет меня опускать глаза в землю. Видимо, так думает и немногочисленная публика, с удивлением глядящая на эту мою попытку защищаться в бою, исход которого предначертан заранее. Я уверен, что так же думает и мой защитник, этот лысый очкарик, толстоголовый и толстопалый, обитающий в паутине собственных доводов, цепляющий на нее горы пустых речей (по давней привычке в минуты неловкости он проводит рукой по лысине, словно приглаживая спутанную шевелюру – зрелище, при виде которого я всякий раз краснею);эта история и тянется, в основном, по его вине, из-за его дурацкой манеры вновь и вновь откладывать суд, пока, якобы, не иссякнет у них порох... Да, все они правы. Признаю. И если я сейчас пишу приводимые далее строки, то нев силу заблуждения, что, мол, они когда-нибудь послужат оправдательным документом, а для того, чтобы справедливость накололась на истину. Да, я хочу видеть ее упавшей к ногам истины с мечом меж лопаток. 15 июля состоится следующее заседание; а это значит, впереди у меня пять недель. Мне следует успеть до тех пор, пока не вынесен приговор, после которого у меня будут отняты последние гроши, закупорятся мои источники, захлопнется предо мною дверь моей комнаты. Сейчас время в моих руках – с утра до вечера, с вечера до полуночи. Я способен писать по двенадцать, по четырнадцать часов в сутки, если только мне не помешают. Не нужно выкапывать слова – только выкатывай их, как горох из кучи, и выстраивай в строки. Мне следует отступить на два года в прошлое и рассказать – со всей искренностью – как развивались события, день за днем, с тех пор, как я взял на себя это разрушительное обязательство, и до этой вот минуты, когда я оказался под судом за злоупотребление доверием, злоупотребление чужими средствами, труположество, разврат, плагиат и просто за кражу. Я говорю "со всей искренностью" и в то же время знаю, что искренность, как невинная девушка, тоже лицемерна по своей природе, кокетничает, подкупая этим честных простачков; даже если просто станет в сторонке – не подмигивая, не строя глазки, ничего не зная – она знает. И ты тоже знаешь. И все-таки я дам событиям говорить самим за себя. Не стану делать их ущербными с тем, чтобы они вызывали милость к себе. Хватит с них того, чем они были, и да будут мои последние дни не хуже этих.

Пятого мая, чуть больше чем два года тому назад, состоялась встреча у могилы Давидова. Седьмого июня того же года я развелся сАхувой...

Так намечались вехи этой истории, так это осталось в моей памяти: в один из вечеров между двумя названными датами, когда я сидел за письменным столом, а позади меня, в углу, в кресле – сидела Ахува, спокойная, уверенная в своем муже, и вырезала бумажные буквы для своей группы в детском саду, я сказал, как бы между прочим, не поворачивая к ней головы: "Настало нам время развестись, не так ли?" Что-то у меня внутри оборвалось. Шоковая тишина, бледная как известка, воцарилась в комнате, как только прекратился скрежет ножниц. Слышался лишь шорох мотылька, бьющегося о лампу, свисающую с потолка. Я не смел оторвать глаз от листа бумаги, лежащего передо мной, и не видел, проявила ли она как-нибудь свои чувства, застыли ли у ней слезы в глазах или хлынула кровь из сердца. После нескольких долгих минут снова послышалось чирканье ножниц, и она что-то тихо произнесла. Мне показалось, что она сказала "сволочь". – "Что ты сказала?" – спросил я, охваченный приятным чувством, что именно сейчас, вроде бы, предстоит то "основательное разбирательство", которым я давно бы рад заняться, вооруженный до зубов победными доводами. Но она тихо повторила, очень тихо, так что с меня, как всегда, свалились блестящие доспехи: "Я сказала: как хочешь". (Ах ты, покорная душонка! Если б заплакала, если б раскричалась, запустила бы в меня ножницами!) Лист лежал передо мной, а на нем не было написано ни фразы; я чиркал по нему пером, как это часто бывает со мной – слишком часто – чертя лишь геометрические формы: треугольники, круги, пирамиды, налезающие одна на другую. А спустя еще несколько минут спросила, снова очень тихо, не прекращая щелкать ножницами: "Когда?"

"Когда " – это слетело с ее столь мягкого, столь нежного, как перышко, рта, что я готов был вскочить с места, броситься к ножкам кресла, вцепиться ей в руку и сказать: "Ох, хватит. Я просто валял дурака..." Но вместо этого я сказал голосом, рассыпающимся на черепки: "Назначим время". Я уже знал, что жребий брошен, словно тяжелый камень, в эту тишину, и переиграть невозможно. Я напрягал свое сердце, чтоб затвердело, как кулак. Позже послышался шорох бумаг, слетающих с ее колен; она встала, подошла к кровати и стала снимать платье, готовясь ко сну. И только потом, лежа возле нее в темноте, я почувствовал, что ее щеки влажны.

Слезы не размягчают меня. Я съеживаюсь, выставляя им колючки. Становлюсь злым, противным. Я постарался отвлечься от нее. Подумал о Давидове. О предстоящих поездках по стране. О предполагаемых встречах с прежними временами, с прежними людьми. О большой авантюре, в которую я сейчас пускаюсь, словно отправляясь в страну, знакомую мне из грез, но еще ни разу не виденную, – и на каждой извилине дороги разеваю рот от изумления. О чем-то непредвиденном, что случится на моих глазах. Неожиданности со следами тайн. Да, и о славе – о том, что буду скакать на коне погибшего рыцаря, неся его знамя в руке! Эгей, Давидов, – таким я его видел впервые, как-то, много лет назад: бегущим с соляной тележкой по соляному полю, искрящемуся в полуденном свете – высокий цыган с глазами-угольками и дегтярным чубом на лбу... Или лунатической ночью голосящим раздольную, как степь, песню... Эгей, великий поход, в который я отправляюсь сейчас, завтра же...

– Пойдем туда завтра.

Дрожь пробежала по мне. Ее голос в темноте-тихий, как песок, пропитанный дождем – сбросил меня с коня ударом тупого деревянного меча.

– Куда? – я сдавливаю собственную дрожь.

– В раввинат, – ответила она мертвым голосом. – Это ведь там делают, а?

Эх, "это ведь там делают"! – "Что? Зачем? Как операцию", – подумал я. Словно в больницу, от запаха которой я слабею. И чего это она торопится? Может, я еще передумаю. Если она не станет говорить об этом. Если мы будем молчать, молчать недели, месяцы, и это решение будет висеть-как всегда – на паутинке, спускающейся с потолка...

– Ладно, – ответил я.

На это она ничего не сказала. Лежала с открытыми глазами, скрестив руки под головой, пока на ветке возле окна не защебетала одна-единственная птица, издавая жизнерадостную трель, очень дневную; сквозь щели жалюзи подкрадывался к пододеяльнику бледноватый свет.

Эта трель клюнула меня в сердце. "Нельзя же, – подумал я, – нельзя же отплатить ей так, этой молчаливой голубице, два года собиравшей для меня зернышки и подносившей ко рту, принести ее сейчас в жертву – памяти о Давидове..."

Памяти о нем? – После всего, что случилось – после всего, что не случилось – когда я думаю о...

Стук в дверь оторвал меня от писания. Всякий топот на лестнице отзывается во мне в последнее время приливом крови: судейский писарь? Мальчик, посыльный моего адвоката? Почтальон с заказным письмом? Исполнитель из налогового управления? Нет, слава Богу, это была госпожа Зильбер. Пришла именно сейчас, в этот опасный вечерний час – выяснить насчет платы за квартиру.

– Я не помешала? – спросила она от двери.

– Садитесь, – ответил я.

Она уселась на край кровати, расставив колени, и положила розовые руки себе на колени. Всегда кажется, что эта мамаша неопределенного возраста с линялыми волосами приходит не денег требовать, а доставить себе капельку удовольствия. "Она любит людей искусства", – так говорили мне перед тем, как я въехал на этот чердак, который прежде был обителью престарелого скульптора, скончавшегося в нищете – здесь, на этой кровати, на которой я ворочаюсь по ночам.

– Я только хотела спросить... Вы знаете, теперь уже июнь... – и румянец расцвел на ее щеках: два круглых пятна, которые мгновенно расползлись до самых висков.

Я опустил взгляд, уставившись на среднюю точку между нею и мной, и молчал. Молчать я был готов до тех пор, пока она не околеет. "Эта мелкая пакостность во мне" – если воспользоваться монетой, которую бросила как-то Ахува к моим ногам – побуждала меня изводить ее молчанием за то, что она помешала мне писать. Пусть проникнется до самой шеи, до ушей чувством неловкости.

– Вы же знаете, что у меня суд, – сказал я наконец с важностью.

– Я только спросила, – она теребила край полосатого платья. – Конечно же, я знаю... И покраснев еще больше:

– Я вот не понимаю, такой талантливый человек, как вы... Могли же вы просто... Зачем давать им повод?

Мои губы свела улыбка. (Что говорит народ! Что говорит народ об этом моем падении?...)

– Вы знали Давидова? – спросил я.

– Не лично, разумеется. Как все. Я знаю, что это была большая история, этот человек. Именно поэтому я и думала...

Затем она одарила меня улыбкой, заигрывающей и виноватой:

– Простите, что я вмешиваюсь, но слишком уж вы много пьете. В этом ваше несчастье.

Тут она встала и разгладила подол, словно стряхивая с него кучку картофельной кожуры.

– Я заплачу, не волнуйтесь, – сказал я, открывая ей дверь на открытую площадку.

– Я и не сомневалась в этом ни секунды, господин Йонес! – обиженно ответила она, и поспешила исчезнуть, стуча башмаками по ступенькам до самого низа.

Давящий жар лежал на крыше, а возле двери стояла, торча из пьедестала, высокая статуя, завернутая в тряпки, затвердевшие от древности и присохшие к глине. Незавершенный труд скульптора Полищука. Эта мумия, одетая в мешок, с которой я никогда не пытался содрать чехол, чтобы обнажить ее лицо.



2.

Седьмого июня я развелся с Ахувой, и только этим утром обратил внимание на то, что и вчера, в тот день, когда я начал писать эти страницы, тоже было седьмое июня;насмешливые размышления вызывает во мне тот факт, что жизнь моя протекает двухгодичными периодами: два года от развода и до сего дня; два года супружества сАхувой; два года учебы в университете; два года службы в армии; два года в кибуце...и так я могу продолжать, спускаясь по лестнице собственного восхождения скачками в два года до четвертого года моей жизни, на исходе которого у меня умер отец; или до второго года, когда мои родители уехали из Кфар-Гилеади, везя меня, уложенного в ванночку, на телеге на юг...

Нет, меня не мучит раскаяние из-за этого развода. На это обречен был мой брак с самого начала, так было, вроде бы, предначертано ему свыше; мы жили – ни то, ни се, ни холодно, ни жарко. Я полагаю, что и Ахува не была счастлива в этом браке, хотя и чувствовала себя беззаботно в тот вечер, перед тем, как услышала эту вскользь брошенную злодейскую реплику: "Настало нам время развестись, не так ли?"... И как это у нее еще хватило духу дорезывать эти бумажные буквы? Ведь никакие бури не предвещали этого землетрясения. А может, я и ошибаюсь. Может, она его предчувствовала, ждала его каждый день, каждый час, даже и заждалась слегка. Может, шептала про себя: "Ну, вот, сейчас, сейчас", – пока не наступило это самое "сейчас", и она приняла его, как приговор. Я не припоминаю никаких ссор между нами. Помню, что я изнывал по ссорам: например, возвращаясь домой заполночь после праздных ночных скитаний, я ждал, в полной боевой готовности, что она захлопнет передо мною дверь или расколет горшок о мою голову, или – по крайней мере – станет донимать меня расспросами... Но ничего такого никогда не случалось. Я входил на цыпочках во тьму, и почти всегда – да, всегда! – витала по комнате, словно пух по гнездышку, ее тихая невинная душа, не знающая тревог. А на утро, подавая мне завтрак, перед выходом на работу в детский сад, она тоже ничего не спрашивала о моем уходе и возвращении. Нет, я вовсе не был ей признателен за то, что она никогда не подозревала меня. Задевалась моя мужская гордость. Я ненавидел ее в такое утро, когда она прилежно выполняла обязанности домохозяйки! Я с трудом удерживался от того, чтобы не взорваться: почему ты не подозреваешь меня, ко всем чертям? Откуда ты знаешь, где я был? – Я выпроваживал ее взглядом в детский сад, учреждение, подходящее для таких, как она. А по вечерам... Вечера остались в моей памяти только нервной дрожью в спине от ее вечного присутствия – там, на кресле позади меня; она вырезала бумажные цепочки или буковки, чтобы складывать из них потом изречения типа "человек рожден для труда" или "работа – смысл нашей жизни", эти изречения, из-за которых я возненавидел ее праздники, ее детей, ее работу. Можно ли было обвинять ее в этом молчаливом невинном присутствии? У нас была одна-единственная комната – пусть и просторная – с моим столом, стеллажом, шкафом, кроватью... Но именно поэтому! Вечно слышать эту возмутительную тишину! Часами сидел я за столом с пером в руках, и не занимался ничем, только грыз собственную печень, копил возмущение, до мурашек по спине и жжения в пальцах. Ничего я не писал. А ту главу, которую написал, – одну из причин моего нынешнего несчастья – писал в те дни, когда она уехала в отпуск к своей старшей сестре в кибуц.

Нет, я не сожалею о самом разводе. Но все, что сопровождало его – не должно было бы так выглядеть. Я повторяю и подчеркиваю: не так! Если ты режешь птицу, режь ее острой бритвой, а не тупым ножом, и делай это одним взмахом, острым и плавным, раз – и кончено; а не колеблясь, не пиля так, чтобы она билась, полуживая, с надрезанным горлом.

Назавтра, вернувшись из детского сада и подавая мне обед, она спросила, стоя между плитой и столом:

"Ты был там?" – "Где?" – удивился я. – "Ты знаешь. Сам говорил". – "Не было у меня с утра свободного времени", – ответил я. Глянув на нее, я увидел, что щеки ее запылали, от них шел мягкий свет, какой исходит от больного, делавший ее красивой и желанной. Ко мне закралось сомнение, не влюбляюсь ли я в нее, именно сейчас. После обеда она ушла – что было не в ее обычае – и вернулась не раньше, чем в десять или половине одиннадцатого. Впервые я тосковал по ней и, сидя за столом, прислушивался к шагам с улицы. Меня охватила паника, когда я подумал, что она может и не вернуться или, кто знает, сделает что-нибудь... Когда, наконец, я услышал скрежет ключа в дверном замке, я почувствовал облегчение, словно она спаслась от беды. Или будто это я ее спас. Когда она вошла, я не встал и не сказал ни слова. Продолжал сидеть, делая вид, что пишу. Но, затаившись, следили за ней все мои инстинкты. И когда я услышал, что она, пошуршав, сняла с себя платье... Да, это я имею в виду, говоря: не так! не так! – Это было что-то вроде прелюбодеяния, низменный разврат! – тихо-тихо, словно кошка к мышке, я приблизился к ней и сжал ее в своих объятиях. Она отдалась – после короткого недоумения – пылая страстью, как и я, будто это была какая-то ворованная, запрещенная любовь. Но насладившись... Это молчание, лежащее навзничь, не знающее, куда себя деть. Эта пустота, насмехающаяся над всяким непроизносимым звуком. Это мучение, причиной которому не что иное... Нет, лучше уж я не буду продолжать. Помню только жизнерадостную трель в предрассветной мгле, эту нахальную трель, которая будто бы была протестом невинности против обмана, творящегося за окном. После этого началось вмешательство ее родственников – отца, сестры Геулы. Два-три дня спустя после той ночи, в предвечерний час, послышался робкий звонок в дверь. Открыв, я изумился, увидев его, бледного, с дрожащими губами, в потрепаных брюках, висящих на плетеном ремне, в пропотевшей блузе, словно только что из лавки. "Ох, только бы его не хватил инфаркт, только не здесь, не на моих глазах!" – молил я.

– Заходите, – сказал я, в то время как он оставался на пороге, удивленно вглядываясь в меня.

Вошел, оглядел комнату, словно отыскивая следы несчастья, как вернувшийся в дом, из которого только по вынесли покойника, уселся на край кровати и словно лишился дара речи. Он был маленьким человеком, хозяином маленькой чемоданной лавки. Когда он стоял в этой лавке, его плечи занимали большую часть пространства. Если он садился от усталости, меня охватывало размышление о том, что когда он умрет, то наверняка уложится в один из своих чемоданов, и так сотрется память о нем. У него было болезненное, изъеденное заботами лицо, а голова болталась, словно от тяжести. Идя, он волочил ноги по тротуару, быстро чиркая башмаками, точно боясь опоздать, так что мы заблаговременно узнавали о его приходе. На сей раз я не уберегся.

– Это правда? Скажи мне, это правда? – промямлил он, тряся головой.

Его водянистые глаза, голубизну которых он оставил в наследство дочери, требовали от меня признания.

– Да, правда, – ответил я в конце концов. Во мне кипел бунт, не против него, а против Ахувы, пославшей его ко мне, чтобы пробудить во мне милосердие, замучить меня угрызениями совести при виде больного, упавшего духом человека, на котором отразились результаты моего злодейства.

– Я не верю... – он нахмурил брови.

Да, я! Я! А что тут такого? Не слыхал никогда?... Он издавал тревожное мычание, что, мол, он вообще не может этого понять, что между мною и его дочерью все было в порядке, не было даже ни единой претензии, даже голоса ни разу не повысили – пример семейной гармонии – а когда он и мама видят нас... И как это ни с того, ни с сего?... "Скажи мне, в конце концов я, твой отец, имею я право знать или нет?... Что случилось?"

Я сжал губы. Решил наказать его за проступок Ахувы, попросившей его вмешаться. К этому делу имеем

отношение только я и она, и не нужно мне судей.

Он поглядел на меня, словно пытаясь понять, я ли это, или кто-то другой, кого он никогда не знал. Снова спросил-что случилось, не нашел ли я в ней какого-то недостатка, не обманула ли она меня как-нибудь, мешала ли она мне делать все, что заблагорассудится, или может, была недостаточно старательна. Ты скажи, мол, только. Скажи, чтобы я, мол, тоже знал...

Я молчал, как кремень. Видел, как голубизна его глаз превращается в зелень, как вспыхивает в них вражда.

– Этим ты ей платишь, – покачал он головой, – за то, что целых два года она кормила тебя, работала на тебя, чтобы ты, здоровый парень, мог сидеть дома, за столом, и писать. Что ты написал, вообще-то, за эти два года? Один рассказ...

– Главу из рассказа, – нарушил я обет молчания.

– Скажи-ка мне, – он испытующе уставился на меня, – когда я читал этот рассказ...

– Главу, – повторил я.

– Когда я читал твоего "Героя нашего времени", – он сокрушенно покачивал головой, – я думал: и вправду, какая честность! И видит здорово, и разит то, что нужно разить. Там было много правды. А теперь, когда я думаю об этом... Ох, Йонес, Йонес, мне кажется, что ты и есть тот самый "герой", да, ты и есть...

Тут он повернулся к двери и вышел.

Часок спустя, когда вошла Ахува, я собирался начать ту ссору, которая была заперта в моих костях все время – все эти тихие дни – и для которой наконец-то нашелся повод. Но и тут она успела остудить мою горячность прежде, чем та набралась сил. Опередив меня, она сказала:

– Тут был папа, я знаю. Я хочу, чтоб ты имел в виду: я не посылала его. Я запретила ему говорить об этом. Только когда он вернулся отсюда, я узнала, что он был у тебя. Я могу лишь пообещать тебе, что это больше не повторится.

Ох, эта чертова невинность, губящая меня своими поцелуями!

Неосознанно или со злым умыслом тянул я с этим делом? – Теперь уже трудно сказать. "Пограничный случай" – как говорят юристы. Я откладывал со дня на день поход в эту операционную. Словно я сказал мимолетному мгновению: "Остановись, до чего же ты отвратительно!" По утрам я занимался подготовкой черновиков книги о Давидове; после обеда таскался в издательство и к адвокату для составления договора. Так или иначе, Ахува худела на моих глазах. Ее мучили тайные сомнения, а спросить меня она не смела. Я же не делал ничего, чтобы подтвердить их или опровергнуть. Я создавал для них, как для глистов, благоприятную среду; днем изводил ее молчанием, по вечерам приглашал прогуляться со мной, чтобы помучить ее догадками о моих тайных намерениях: может, я передумал? или все еще тверд в своем решении? может, я откладываю это на более удобное время? Я относился к ней с прохладцей: то отдалюсь, то приближусь, то оставлю ее на вечер одну, то выйду вечером с ней гулять, обвивая рукой ее талию при виде знакомых... Пугливая надежда, разумеется, мерцала ей по ночам, когда она лежала возле меня – до приходящего им на смену утра...

Еще дважды пытался ее отец взять мою крепость, но был отброшен. Как-то рано утром, как только Ахува вышла из дома... Я был предупрежден заранее – чирканьем шагов по тротуару. Застыл, прислушиваясь. Услышал, как он поднимается по лестнице, останавливается возле двери. Первый звонок, второй, третий (до чего было велико его упрямство!)... Я насчитал шесть звонков. Затем, когда я уже был уверен, что он убрался, я подошел к окну и глянул вниз, полюбоваться его отступлением. Видел, как он останавливается на тротуаре, около дома, задирает голову вверх. Я прижался к стене. На мгновение все же наши взгляды встретились...

В другой раз это было вечером. Поднялся, как вор. Не топал, не шуршал. Но я был осторожен; когда послышался звонок, я подошел на цыпочках к двери иглянул в глазок: это было его желтое, исчерченное морщинами лицо, размах ушей, редкие, линялые волосы, тревожный взгляд. Я вернулся в комнату и погасил свет. Затаился. Четыре звонка царапнули тишину. Затем я видел сквозь щель в жалюзи, как он расхаживает около дома – туда-сюда, туда-сюда, иногда останавливаясь и вознося свой тяжелый, озабоченный взгляд вверх. Вдруг он повернулся и поволок свои ноги прочь, одну за другой, знакомым быстрым волоком, словно тащил бревна.

Как-то в полдень появилась – словно знойный ветер, несущий запах галилейских рощ, – старшая сестра Ахувы, Геула. Скинула с плеча соломенную сумочку, уселась на кровати, отерла платком пот с лица, раскрасневшегося от солнца и дороги, и сказала:

– Ты, разумеется, догадываешься, для чего я сюда пришла. Не пугайся. Я не собираюсь вмешиваться в дела, которые касаются только вас с Ахувой. Я очень расстроилась, когда услыхала об этом, но что же можно поделать? Такие вещи случались, случаются и будут случаться. Дай мне, пожалуйста, стакан воды, страшная жара у вас... – обмахнула себя платочком.

Я отправился на кухню, набрал стакан холодной воды и рассудил хладнокровно: эта Геула ушла от мужа за год до нашей женитьбы, будучи матерью двух малышей, и вышла за парня из молодежной алии, который был на шесть лет моложе ее, – что она может мне сказать? Что?

– Тут пожарче, чем в Галилее, – хлебнула она из стакана. – Наверно, влажность с моря.

И, поставив стакан на стол и помахав краем платья над коленями, продолжала:

– Смотри, Йонес, я не об Ахуве забочусь. Она устроится. Устроится! Работающая девушка, молодая, красивая, – поверь мне, она не пропадет! Разумеется, будет ей тяжело. Поначалу всегда тяжело. Живешь с человеком два года, есть воспоминания, есть определенный осадок, возникла привязанность... Не просто. Но что?...

Ее взгляд наткнулся на глиняную вазу посреди стола. Встала, взяла ее, повертела в руках, подивилась на глазурь, рассказала, что и у них делают что-то вроде этого, потом поставила на место и вновь уселась.

– Значит, как я уже сказала тебе, – продолжила она, – не это меня беспокоит. Не страшно. Она сейчас, разумеется, переживает кризис, но это естественно. Должно быть так, без этого мы бы не были людьми, верно? Но посмотри, Йонес... Странно, что я обращаюсь к тебе так... – она улыбнулась мне быстрой девичьей улыбкой. – Но я надеюсь, что ты поймешь меня. Смотри, – сделалась серьезной. – Ты не можешь причинить такое папе! Он сломлен! Он разбит! Не человек, развалина! Не знаю, видел ли ты его в последнее время. Поверь мне – я не узнала его! Тень!...

– Ты хочешь сказать, что ради... – начал я.

– Я знаю, знаю, – поспешила она прервать меня. – Разумеется, нет. Само по себе ясно. Не подумай, что у меня такие мелкобуржуазные представления. Я знаю, что ради родителей и все такое – не отказываются от того, что в сердце!... Но я хочу, чтоб ты меня понял. Дай ему привыкнуть к этой мысли. Не сейчас. Некоторое время спустя. Я просто боюсь за него... Пойми, это было очень внезапно! Никто не был готов к этому! Даже я сама, имея свои взгляды в этом вопросе, – правда ведь? Я сама... Но это и в самом деле уже не важно. Подумай, Йонес, к чему бы мне зря распространяться? Ты человек понимающий, чувствующий... Ты писатель. Ты прекрасно знаешь...

Глаза поблескивали на ее смуглом здоровом лице. Забота не омрачала их блеска.

– Кстати, – сказала она. – У нас все получили колоссальное удовольствие от твоего рассказа...

– Главы из рассказа, – поправил ее я.

– Главы? Ах, верно. Твоего героя зовут Дорон, точно? Ты видишь – я помню. А инженер-просто классный! Я должна сказать тебе, что сцена Дорона с секретаршей правления в комнате – это то самое! На столько то самое, что некоторые ребята говорили, что они знают именно такой вот случай! Где ты раскопал такого типа? Ты слушаешь? – четыре или пять лет тому назад пришел к нам один парень...

У нее был теплый голос, вибрирующий, как стебель от летнего ветерка. Тело ее было зрелым, полным, и я уставился на кустики черных волос, выбивавшихся из подмышек, из-под капелек пота. Я подумал о том, что это за парень, которому она доставляет удовольствие.

– Перекусишь что-нибудь? – спросил я.

Нет, она торопится. Встала, повесила сумочку на плечо, прошлась взглядом по комнате, разглядела две картинки, висевшие на стене, потом снова обратилась ко мне:

– Я надеюсь, что ты не обиделся. Правда, Йонес? Я просто не могла не сказать тебе этого. Я получила от папы письмо, это был вопль о помощи. Кстати, Ахува вообще не знает о том, что я сюда ходила, и не рассказывай ей.

Глянула мне прямо в глаза и расхохоталась:

– Смешно, что я говорю с тобой обо всем этом.

– Почему смешно?

– Смешно... Я и не знаю, почему... Но по правде сказать, мне очень горько. В самом деле горько. Я-то думала, что как раз вы... Кто бы мог подумать! Вы были настолько... Так вот оно, никогда не знаешь, что делается у человека внутри.

– Йонес, – схватила она меня за руку, – сделаешь то, о чем я тебя просила?

– Постараюсь, – ответил я.

– Отложи это. Хоть на несколько недель. Он очень страдает, этот человек. Но он примирится, в конце концов примирится и он, – пожалела она меня.

Повертелась еще немного по комнате, размахивая сумочкой вовсю, постояла у стеллажа, пробежав взглядом по книгам, а потом приблизилась ко мне: – Кстати, что у вас в самом деле случилось? Вечный треугольник, а?

– На сей раз нет, – улыбнулся я.

– А, знаем мы вас, писателей! – воскликнула она. – Но вообще-то это не мое дело, – и направилась в сторону двери.

– Идет у вас какой-нибудь хороший фильм? – развернулась на каблуках.

– Хороший фильм? – пытался я припомнить.

– Не важно, – сказала она. – Лучше уж вернусь домой. Детей-то моих ты уже, думаю, больше года не видел.

– Как они поживают?

– О, большие уже! Я должна рассказать тебе хохмочку Цури, – вцепилась она мне в пуговицу. – Иду я с ним вечером в детский уголок, и видим мы падающую звезду. – "Мама, – говорит он мне, – что будет, если все звезды упадут и не останется ни одной звезды на небе, ведь луне будет страшно скучно!" – Хорошо, а? Весь коллектив прямо с ума от него сходит! Приезжай как-нибудь, несмотря на все это... – и радостно подмигнула.

А с порога сказала:

– Отложи это. Сделай это для меня, хорошо? Сам же потом убедишься, что я была права.






Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница