Юрий Афанасьев Мы всё ещё в национал-большевизме. 2009 г




страница1/3
Дата08.07.2016
Размер0.85 Mb.
  1   2   3


Юрий Афанасьев Мы всё ещё в национал-большевизме. 2009 г.

Постановка проблемы.

В этой статье делается попытка определить общее и особенное в нашей российской советскости и постсоветскости. Исходя из этого, ответить на вопрос: это один и тот же, продолжающийся после 1917 года, общественно-политический строй, или же это принципиально разные, разделённые между собой 1991 годом, общественные образования? Выявление и определение наиболее важных сущностных черт и характеристик этих общественных образований со всей неотвратимостью показывает, что их самые глубинные, базовые и, в конечном счёте, всё определяющие черты и характеристики и к советскости, и к постсоветскости имеют лишь опосредованное отношение. Потому что они, эти наиболее важные черты и особенности, общими являются и для нашей российской, ещё досоветской общественности. В связи с этим опять встаёт вопрос: в какой мере наша советскость, как и всё наше сегодня определяются нашим историческим прошлым? И, более обобщённо, насколько человек и общество зависят от предшествующего социокультурного опыта? Зависят не в плане банального детерминизма, подразделяемого на экономический, географический и т.д., а в плане наличиствующих в нашем обществе и в каждом из нас пришедших из самых отдалённых времён и навсегда вошедших в наши сегоднящние исторически транслируемые структуры ментальности, религиозности, социальности. И, наконец, вопрос о самом типе русской исторической динамики, о её общем векторе, о её направленности. Опять же, не в смысле хорошо известного нам прогрессизма, а в смысле наличия или отсутствия в общественном устройстве способности к саморазвитию. Соответственно, способности и особенностям его воспроизводства, то есть, к его жизнеспособности.

Не трудно заметить, что уже сама постановка этих вопросов обращает нас к ахиезеровскому творчеству и к трудам благодарных последователей и почитателей этого его творчества.

В самом начале статьи я снова назову и определю в самом общем виде эти наиболее важные сущностные черты и характеристики досоветскости, советскости и постсоветскости, а потом попытаюсь их раскрыть.



Наиболее важные сущностные черты.

- Сталинизм (русская система, большевизм, советская власть, путинизм) – это система властвования, суть которой, её структура, функции и механизмы всецело определяются глобальным идеократическим (теократическим, идеологическим, сакральным) проектом. Именно постоянным наличием этого Проекта – и в качестве вектора движения и путеводной звезды, и в качестве постоянной реальной практики – Российская идеократическая империя всегда отличалась и теперь отличается от всех других мировых колониальных империй.

- Сердцевиной (системообразующим) элементом этого Проекта и, соответственно, массового имперского сознания всегда была мессианская идея избранничества (Руси, Россиии, русского, «советского» постсоветского народа) для воплощения Великой Цели (спасения истинно христианской веры; торжества Царства Божьего на русской земле; победы мировой революции; мирового господства; построения коммунизма; сплочения антиамериканских сил, создания санитарного кордона против вестернизации; создания и обеспечения господства энергетической сверхдержавы).

- Эта Цель не всегда открыто и определённо формулировалась, и официально провозглашалась, сама степень её величия и сакральности на протяжении тысячелетия не оставалась неизменной, одинаковой и равной себе самой. Её теократичность перекодировалась иногда на идеократическую сакральность, иногда на прагматическую целесообразность. Но как Цель она оставалась всегда.

- Именно этой мифологизированной Целью определялась раздвоенность русского космоса, всего пространства русской культуры на два противоположных полюса – взаимосвязанных и, в то же время, взаимоисключающих друг друга. На одном из этих полюсов – устремлённость в потусторонность, в область сверхъестественного, должного и олицетворяемая этой устремлённостью самодержавная, стремящаяся к полному господству имперская власть. На другом полюсе – пребывающая под Богом земная область естественно с главным её объектом – с народом-богоносцем и с его воплощённостью – с лишённым свободы человеком и с подавленной в нём сущностью, личностной субъектности.

- А между этими полюсами – пульсирующий и движущийся по законам инверсионной логики русский (славянский, российский, советский, постсоветский) социум с его основными составляющими – власть, население, природа и территория России. Власть – моносубъект, население – её ресурсный объект наряду с земными недрами, природными богатствами, территория – всегда безграничная неопределённость, соответствующая всемирной глобальности Проекта.

- Этой же раздвоенностью социума и массового сознания обуславливалось и неизменное на протяжении всей истории имперской России и продолжает обуславливаться теперь распределение её глобальных приоритетов: достижение внешнеполитических целей – за счёт её внутреннего обустройства; «Россия не для русских, а посредством русских».

Определение сталинизма.

Сначала некоторые терминологические уточнения и разъяснения и о сравнимости, о сопоставимости сталинизма и путинизма.

На мой взгляд, эти режимы по существу – более, чем сопоставимы, их с полным на то основанием надлежит воспринимать как естественное, генетическое продолжение одного другим.

Но с непременным учётом следующих существенных уточнений и дополнений.

- Такая их жёсткая персонификация – сталинизм, путинизм – допустима. Скорее лишь как оборот речи, как их обозначение в разговорной практике, возможно также, и в публицистике, но никак не в качестве наименования конкретного социологического понятия, не как определение стоящего за этими персонификациями социокультурного феномена. Разделенные между собой пятидесятилетним временным интервалом данные персоналистские наименования неизбежно несут на себе, кроме собственно персонификации, ещё и большие, сопутствующие напластования и перемены – большой и разнообразный «груз времени». Эти обусловленные именно временем видимые, бросающиеся в глаза, иногда даже и весьма существенные, но всё-таки совсем ещё не сущностные изменения довольно заметно меняют форму рассматриваемой системы властвования, а вместе с этой формой затрудняют также и узнаваемость самой сути, родовой матрицы подвластных ей обществ. Но они, тем не менее, не меняют саму эту властную систему, типологически оставляют в неизменности и глубинную сущность подвластных ей общественных устройств.

За изменчивой дискретностью форм важно не утратить генетическую преемственность и базовую неизменность смыслов.

- Возможность такой утраты особенно наглядно можно увидеть на примере якобы существенных различий насильственного властвования: с одной стороны, с помощью массовых репрессий (при Сталине) и, с другой стороны, с помощью точечных громких и никогда не раскрываемых убийств и массовой коррупции (при Путине). То есть, на примере массовых репрессий и точечных убийств, и массовой коррупции как основных механизмов тоталитарного (при Сталине) и, якобы, уже авторитарного (при Путине) способов господства.

Поясню более конкретно, как за формами могут скрываться смыслы. Причём могут скрываться столь надёжно и неприступно, что они, эти смыслы и в наши дни для большинства остаются непостижимыми. Более того, смыслы могут не только скрываться, но даже на какое-то время и совсем пропадать. То есть, они, конечно же, никогда и некуда не девались, и не пропадали. Экзистенциально они продолжают всецело определять, как и всегда определяли, всю нашу жизнь и, в то же время они, не будучи осмысленными, не могут осознанно восприниматься и переживаться. Их, вроде бы, и нет вовсе. Что-то тебя терзает, гложет какая-то неопределённость, неуверенность, что-то постоянно гнетёт, а что? Взор застят и ум туманят разнообразные, назойливые и вездесущие формы.

Ещё один штрих в этом же направлении о вездесущности форм. При определении больших этапов и поворотных моментов нашей отечественной истории считается допустимым – и не только среди политиков, включая последовательных либералов, но даже и среди многих профессиональных историков – усматривать принципиальное различие между сталинизмом и путинизмом ещё и как различие между тоталитаризмом и авторитаризмом. (Я знаю, что есть и такие люди, которые убеждены, что даже авторитарным наше нынешнее общественное устройство определять недопустимо, полагая его демократическим. Среди таковых, конечно, сам Путин, например, а с ним и Грызлов, и Пушков, и Никонов, и Нарочницкая и … очень, очень многие другие. Но – это уже особый случай, к пониманию сущего он явно отношения не имеет). А событием, породившим, вызвавшим ледоход и образовавшим вслед за ним водораздел между этими якобы принципиально разными системами властвования – тоталитаризмом и авторитаризмом – многие признают ХХ-й 1956-го года съезд КПСС, осуждение на нём Хрущёвым культа личности Сталина и проводимый этим «культом личности» политики массовых репрессий. При этом насилие и массовые репрессии уже тогда были предъявлены этому съезду самим же Хрущёвым весьма оригинально и даже, можно сказать, занимательно. Тогда они были преподнесены в качестве главной отличительной особенности, свойственной, якобы, собственно и исключительно «культу личности» -этой опять же довольно странной, никогда с тех пор так и не получившей вразумительного определения монструозной сущности. Вскоре после этого съезда, а, уже вполне определённо начиная с перестроечных лет, насилие и сталинские массовые репрессии стали трактоваться заметно иначе: уже не как своего рода родимое пятно только собственно этого, согласно Хрущёву, связанного исключительно с личностью, временем и именем Сталина своеобразного вывиха или заноса в целом вполне «нормального» нашего советского пути. Насилие и репрессии стали рассматриваться и трактоваться в качестве глубинной сущности уже всего сталинизма для обозначения этим определением советского социализма в целом: и как общественного устройства, и как свойственной этому устройству системы властвования.

А вот здесь то и возникает тот самый большой вопрос, который остаётся без ответа до наших дней: вопрос о глубинной сущности самого общественного устройства – и сталинского как советского, и нашего нынешнего как путинского. И тот же вопрос – о системе властвования свойственной то ли каждому из них в отдельности, то ли присущей им обоим вместе. Иначе говоря, вопрос о том: это два разных строя и две разных системы власти, или же оба они на глубинном, сущностном, на генетически-типологическом их уровне – «два в одном»? И, если предположить, что оба они – именно «два в одном», то что представляет собой то основание в последней инстанции, что делает их генетически, типологически едиными? А, если предположить противоположное, как этого хотелось бы очень многим, а именно, предположить, что мы уже преодолели сталинизм (тоталитаризм, диктатуру) и оказались в путинизме (авторитаризме, демократии), то желательно было бы и в этом случае уточнить, конкретизировать, когда и, главное, каким образом это случилось? Можно ли как-то рационализировать этот воображаемый переход, представить его в удобоваримых социологических, культурологических научных категориях? Пока этот вопрос остаётся без ответа не только в массовом сознании россиян, но и практически для всего «думающего класса». Непрояснённость сущности нашего общежития, о которой, собственно, и идёт речь, наряду с её, вроде бы, безобидными и вполне, казалось бы, естественными персонификациями, то под сталинизм, то под путинизм только камуфлируют эту сущность, затрудняют её постижение.

Никак не проясняет, а даже и, наоборот, ещё более затуманивает этот вопрос, то есть, вопрос о смыслах нашего существования, о нашем общественном устройстве вместе с присущей этому устройству – а, лучше сказать неустроенности – системой властвования, появившиеся здесь слова или определения – «тоталитаризм» и «авторитаризм». Без обнажения присущих и самим этим понятиям смыслов они тоже могут превратиться в пустые слова-знаки, в этикетки, призванные зафиксировать, если не коренное, то, во всяком случае, существенное различие между тем, что было и тем, что стало и есть. Или превратиться в своего рода столбовые указатели на пути нашего исторического движения, призванные подчеркнуть, что оно, это наше движение, несмотря ни на что, всё-таки, якобы, было и остаётся продвижением от плохого к лучшему. Дескать, и сейчас, конечно, не здорово, но мы всё ещё в авторитаризме. Но вдумайтесь, как мы продвинулись после ХХ съезда и особенно после наших нулевых! Мы уже вышли из тоталитаризма! Нет больше ни планово-развёрсточной экономики, ни ГУЛАГа, ни массовых репрессий. И, наоборот, вместо всех этих мерзостей тоталитаризма есть повсюду тучные супермаркеты, реальные деньги и разрешённая частная собственность, есть вроде бы рыночная экономика и сияющая новоделом роскошествующая Москва-красавица. Благодаря партии, осудившей в своё время культ личности, потом в ходе горбачёвской перестройки с её общечеловеческими ценностями и гласностью, затем и особенно благодаря нашему национальному лидеру с его восстановлением порядка и государственности после лихих 90-х, мы окончательно избавились от того, оставшегося якобы, навсегда уже в прошлом ужасного зла. Поднялись с колен, а теперь уж как-нибудь пересидим и в том, что есть, и когда-нибудь, на этот раз, может быть, уже с помощью дуумвирата, глядишь, переживём, преодолеем потихоньку и авторитаризм.

И здесь снова, как и в случае декларируемого различения путинизма от сталинизма, основным содержательным критерием и важнейшим признаком тоталитаризма выступает практикуемая именно этим советским режимом знаковая для него форма насилия – массовые сталинские репрессии.

А коль этого признака сегодня явно нет, нет уже, вроде бы, и самого означаемого.

Но так ли это?

Тоталитаризм, как система властвования, включая и сталинскую его разновидность, определяется – согласно концептуализации Ханны Аренд – наличием:

а) цели –ликвидации социального и культурного разнообразия в общественном устройстве, учреждение совершенно разрозненного атомизированного единообразия и абсолютное стирание на этой основе групповой и индивидуальной субъектности; уничтожение независимого существования какой бы то ни было деятельности, развивающейся по своим законам; искусственное создание атомизированного общества и такого типа человека в нём, который никогда и ни при каких обстоятельствах не будет заниматься «делом ради него самого».

б) средства достижения этой цели – всеобъемлющее, тотальное подавление индивида, вплоть до физической ликвидации, абсолютное угнетение его личности, формирование такого массового сознания, горизонт которого наглухо замкнут всепоглощающим страхом смерти.

Следовательно, гигантские жертвоприношения человеческих жизней потребовалось сталинскому тоталитаризму, потому что для полного господства над человеком в то время и при тех обстоятельствах можно было добиться лишь посредством прямой и непосредственной угрозы его физического уничтожения. Отсюда все эти сталинские ноу-хау, типа «обострение классовой борьбы». «ликвидация классов». «разоблачение заговоров», «уничтожение блоков». «показательные процессы». «постоянные чистки», «чувство вины за связь с врагом» и т.п. Отсюда и эти итоги – этот Советский Мартиролог ХХ века, в котором десятки миллионов жертв.

А поскольку в наше время всё это уже, как многим кажется, ушло в прошлое и превратилось в сброшенный с плеч «груз времени», и ничего подобного точно в такой же форме, как тогда было при Нём, уже явно, и теперь уж без всякого «кажется», никогда не повториться, почему бы и не позволить себе потоптаться и малость не потешиться на могилке усопшего.

Видимо не случайно, поэтому, первые лица нашего государства, а с ними вместе и его alter ego – наша православная церковь в самое последнее время вдруг дружно устремились в ритуальные заклинания и публичные разоблачения сталинских репрессий. В ознаменование их осуждения и неприемлемости массовых бессудных убийств в будущем Путин едет на Бутовский полигон, где в сталинские времена были убиты и захоронены тысячи людей, и возлагает там цветы. В конце уходящего 2009 года Медведев и Путин неоднократно и публично высказывались о неприемлемости достижения каких бы то ни было государственных успехов ценой жизни людей, ценой массовых репрессий. Теперь они уже добиваются, и впредь будут добиваться успехов другими способами. «Я убеждён, что никакое развитие страны, никакие её успехи, амбиции не могут достигаться ценой человеческого горя и потерь. Ничто не может ставиться выше ценности человеческой жизни. И репрессиям нет оправданий», - заявил Медведев.

Мы чуть ниже рассмотрим специально, как на практике реализуется это путинско-медведевское «ничто не может ставиться выше ценности человеческой жизни», а пока что подведём итог выше сказанному и определим, какой смысл заключён в их заклинании: «репрессиям нет оправданий».

В публичных и громких высказываниях нынешних властителей России о недопустимости повторения массовых сталинских репрессий, также, как и в их, столь же красноречивых, сколь и загадочных умолчаниях об отношении к самому Сталину и сталинизму раскрываются все наиболее значимые архетипические основания русской культуры. Если эти их высказывания вместе с умолчаниями сопоставить с теми общими контурами представлений о нашем сегодняшнем жизнеустройстве, которые определяются и воплощаются в ходе перемешивания архаичного крутого бульона из властной исторической политики и массового российского сознания, взору предстанет некий обобщающий образ.

В самом общем виде этот совокупный синтетический образ мировидения предстанет в таких очертаниях и характеристиках.

В путинской России восприятие всего ХХ века было достигнуто и выразилось в вытеснении социального как такового из всей нашей советской истории, вообще. И, следовательно, из массовой исторической памяти Россиян, в частности. Октябрьская революция оказалась в итоге на задворках исторической памяти как досадный эпизод, как верхушечный переворот, не только не связанный с нашей национальной историей, но и прямо ей противоречащий. Она теперь преподносится, как и преподносилась сразу после её свершения противниками большевиков, как случайно удавшийся заговор, осуществлённый в основном инородцами из-за бездарности либерального Временного правительства. Затем и вся содержательная советскость оказалась как бы «обнулённой», из неё выхолостили всё, определяемое Сталиным, собственно опустошительное социальное содержание, а высвободившиеся таким образом места в контексте истории заполнили великими «свершениями» социализма и военным завоеванием пол-Европы.

Общую картину брежневского «золотого века», этого вожделенного для нашего нынешнего традиционализма Опонского царства, поддерживает героический образ, новоявленный в русском сознании тотем – Отечественная война и державная Победа. А он, этот образ-тотем, в свою очередь, подпирает и возвышает отчасти мифологизированный, отчасти реабилитированный образ Сталина, а вместе с ним, следовательно, и сталинизм, и всю сталинскую эпоху в целом. Далее, за непродолжительной чёрной полосой «лихих девяностых» и по контрасту с ними наступает путинское время как – наряду с брежневским благополучием – ещё одна, как и сталинская, полоса воплощённого порядка и стабильности. Тем самым ХХ век в его основных событиях, каковыми их навязывает осуществляемая в отношении нашего прошлого официальная историческая политика, воссоединяется в некое «целое». Главная цель подобной исторической политики, которая очень уж смахивает на «спецоперацию» - примирить россиян с советским как со «своим», а это «своё» советское – с досоветским русским, как тоже со «своим», но на этот раз уже со своим национальным.

Таким образом, весь российский ХХ век предстаёт не как продолжение Октября и не как фактически реализованное на основе его победы торжество русского традиционализма в виде разрушительного господства человека-массы в образе сталинизма, а как полное отрицание всей воплощённой в ХХ веке русской разрушительности. Он предстаёт, напротив, как победоносное шествие сталинизма и как достижение на его основе державного величия России. Сама эта ленинско-сталинская устремлённость к мировому господству и достигнутое на основе этой устремлённости расширение Советского Союза, усиление его военного могущества до уровня второй державы мира – это и есть по существу реализация в советских условиях того самого мессианского проекта об избранничестве России. И, тогда становится понятно, почему Путин, говоря о крупнейшей социально-политической катастрофе столетия, называет не объединённые одной разрушительной мессианской идеей две мировые войны и революцию, не воплощённую в сталинизме античеловечность. Для него крупнейшая социально-политическая катастрофа столетия – распад СССР. В связи со сказанным выше это его сокровенное и горестное признание прочитывается на языке семантики в прямо противоположном, оптимистическом смысле – как возрождение и продолжение Мечты о всемирной миссии России.

Понятно также в этой связи и стремление нынешних руководителей России отмежеваться от сталинских репрессий. Не только отмежеваться, но и осудить их, заклеймить как механизм, как способ, как одну из возможных форм тоталитарного властвования. Столь громогласный и, вроде бы, вполне либеральный приём потребовался им, чтобы отвести внимание от стихийно нарастающих и, хотя пока смутно, но всё-таки довольно уже ощутимых намерений определения самой сути, от обнажения смысла этого типа властвования и от определения смысла самого подвластного ему, этому типу властвования общественного устройства. То есть, проблема сталинизма низводится ими до признания неприемлемости наиболее выразительной репрессивной формы диктаторской власти, а не возвышается до признания неприемлемости самой сути этого типа власти. Можно даже отречься от массовых репрессий и осудить их как способ действий, которого уже нет и который никогда не повториться. Можно, поскольку есть же много других способов добиваться того же самого, а именно подавления любой другой субъектности.

На самом деле проблема «через формы – к смыслам» как раз в том, что сегоднящняя Россия – это и есть живой сталинизм. Он, конечно, значительно, зачастую до неузнаваемости изменился по сравнению со сталинскими или даже брежневскими временами, но он, тем не менее, сохранился и как первооснова общественного устройства, и как тип властвования, и как смысл имперской идеологии и политики. Именно в таком сущностном, матричном его качестве путинский сталинизм определяет собой внутреннюю и внешнюю политику современной России.

Суть сталинизма, его первооснова – не преступления, не «репрессии» и не «государственный террор как системообразующий фактор эпохи» и даже не только «государственное насилие» (как по А. Рогинскому, например). Его «родовая черта», - это его античеловечность, а отсюда уже – неприятие и ненависть к любому «Другому», и, следовательно, к любой другой субъектности и полное уничтожение на практике всего этого «другого» или этих «других»: будь то буржуазия, крестьяне, евреи, казаки, мировой капитализм. (Помните, хрущёвский ботинок в ООН и его же «Мы всё равно вас закопаем»). Или простой человек, который будет заниматься «делом ради него самого». Вавилов, например. Здесь – его однотипность с гитлеровским нацизмом и прочими подобными «измами» ХХ века.

Массовые репрессии, государственное насилие и террор, - действительно специфические и даже весьма существенные характеристики именно сталинизма, но всё-таки они – ещё не сама его сущность. Это особенно важно иметь в виду, говоря не о формах, а о смыслах властвования и не только тогда, а и в современной России. Отсутствие у нас сегодня массовых репрессий и массового, в масштабах Сталина бессудного террора совершенно не исключает иных способов государственного насилия, иных методов подавления индивида, угнетения его личности и других форм уничтожения любой другой, кроме властной, собственности. Просто теперь эти иные способы предстают в других воплощениях, в других институтах, организациях, в других учреждениях с другими функциями. Называется всё это иное тоже по-другому, например, борьба с терроризмом, или – война в Чечне, защита российских граждан в Грузии, нераскрываемые громкие убийства и т.п. На все эти иные способы создания «разрозненного атомизированного единообразия» нынешняя власть, как выяснилось, оказалась вполне и весьма даже способной.

И вот теперь, если снова вернуться к тому же вопросу о смыслах нашего бытия, если задуматься о причинах нарастания энтропии в современном российском социуме, о его патологической неспособности к саморазвитию и самоорганизации, и, в силу этой неспособности, о его принципиальной нежизненности и попытаться определить: что же в этих причинах «перетягивает» по своему значению и по столь удручающим последствиям – десятки миллионов навсегда сгинувших жертв сталинского террора, или ещё большие миллионы таких же жертв, но оставшихся в живых нравственно изуродованными?

Вопрос, можно сказать, номер один, если иметь в виду, что он столь же глубоко академичен, как и сугубо житейский. Неспособность усмотреть в этом вопросе подлинную его научную глубину и в то же время заключённую в нём же первооснову всей и сегодняшней нашей трепетной повседневности может, на мой взгляд, сделать науки о человеке стерильными, а идущих по жизни наших современников, как простых смертных, так и самых высоколобых, незрячими. И, наоборот, стремление заглянуть в эту его глубину превращает проблему о мёртвых и живых жертвах сталинской эпохи, проблему саму по себе, казалось бы, неподъёмную по её интеллектуальной и нравственной перегруженности, в частный случай бесконечного, продолжающегося тысячелетиями диалога человека с природой и его столь же продолжительных попыток выстроить отношения и с самой этой природой, и с другими, себе же подобными. И никак иначе, кроме как взглядом с таких космических высот и до самых что ни наесть океанических глубин, не подступишься к решению этого вопроса. Потому что в нём одном в органической неразрывности весь путь становления человека, вообще, и русского человека, в частности. Здесь его первые шаги в Культуру и удачные приобретения на этом пути, здесь же и все его непреодолённости и цивилизационные застревания на этом же пути, от синкретизма наших локальных догосударственных миров, через наши же русские ордынство с имперством, и вплоть до сталинского его полного раскультуривания и обращения заново в изначальную дикость.

То есть, этот частный случай постижения значимости жертв сталинской эпохи в ходе его рационального постижения предстаёт встроенным в такой континуум, в котором факты, события и явления располагаются не в виде шествия гуськом, когда на находящегося впереди влияет лишь следующий в этом шествии непосредственно за ним. Наибольшее влияние на него могут оказывать и флюиды, исходящие от самого далеко от него отстоящего. Исторически транслируемые ментальные стереотипы, сформировавшиеся, например, ещё во времена славянских, ещё вовсе не русских даже, догосударственных локальных миров, навсегда вошли в нашу культуру и определяют собой сегодня напрямую, непосредственно и наиболее ощутимо, скажем, манихейскую бескомпромиссность и инверсионную логику большевиков нашего времени.

Здесь вся сложность понимания, рационального постижения нашего сегодня.

Трудно распознать в его нынешних тупиках и становящейся очевидной почти для всех безысходности ментальные структуры, нравственные идеалы, идеологические стереотипы, формировавшиеся в тысячелетиях, как, например, свойственную русскому Космосу двоичность. Или усмотреть, например, в путинской внешней политике не её имперскость вообще, а именно специфически русскую идеократическую имперскость, которая в качестве диалектической её воплощённости и как перманентная историческая данность присутствует и вполне отчётливо прочитывается и у Екатерины, и у Николая Второго, и в секретных протоколах к пакту Риббентропа-Молотова. А завязалась эта политика в узелок русского сознания – на пользу Богу и в ущерб своим – ещё во времена Ивана Третьего.

Но вернёмся к нашим баранам.

Мне доводилось уже писать о том, что «построение социализма», если факты, события и явления, составляющие реальное содержание этих заключённых в кавычки слов называть своими именами, а не «коллективизацией». «индустриализацией» и «культурной революцией» - то это был реализованный замысел уничтожения всего человеческого во всём советском общественном устройстве. Не просто глубокое травмирование всего тогдашнего людского сообщества. Это было невиданное за всю мировую историю чудовищное по своей варварской жестокости, по пространственному и временному размаху действо – соскабливание по живому на всей территории СССР очеловеченного слоя Земли, насильственное сдирание наработанного на ней в веках и тысячелетиях человеческого гумуса. Этот слой и до 1917 года был ещё до крайности хрупким, слабо структурированным, не обретшим ещё своих современных правовых и нравственных норм, не успевший обзавестись своей современной развёрнутой сетью государственных институтов, коллективных и индивидуальных коммуникаций. Но он, этот слой социальности и культуры, всё-таки был. На тот момент нашей истории он был представлен, в частности, довольно продвинутой социальной дифференциацией: крестьянами, ремесленниками, торговцами, рабочими, людьми свободных профессий. А также – оставшимися ещё тогда купеческими гильдиями, трудовыми артелями, ремесленными товариществами, церковными приходами, сельскими общинами, писательскими объединениями. Что особенно важно иметь в виду, этот слой социальности был представлен тогда не одним, а многими и разными мирами, это был, как много писал об этом ныне покойный историк и философ Михаил Гефтер, «мир миров» и каждый из них со своими культурами, со своими этносами и конфессиями. А пребывали эти разные миры не только в разных географических точках и климатических условиях всего этого необъятного пространства. У каждого из них был свой собственный исторически транслируемый диалог с землёй, свой собственный ментальный и нравственный Космос. К тому же каждый из них в отдельности и все они вместе пребывали в совершенно разных исторических эпохах, простиравшихся почти от неолита до модерна. Причём эта временная, культурная, этническая, цивилизационная чересполосица иногда проходила по каждому из них, в том числе проходила она и по русскому миру.

Вместо неё и вместо вообще всего, что было «партия и правительство» искусственно, по заранее разработанному проекту, как строят мост или завод, создали совершенно другой, рукотворный выхолощенный советский социум. Все люди превратились в огромную единообразную атомизированную массу. Состоящую исключительно из служащих государства, одинаково и минимально оплачиваемых по единому на всю страну государственному тарифу. Крестьянин, русский, артист и магазин, грузин, земля, театр и колхоз, уравнивались в статусном смысле: они в одинаковой мере перешли в полную собственность государства по номенклатуре «совокупные ресурсы». Различие между людьми, вещами и недвижимостью осталось лишь в том, что все они как некие государственные субстанции попадали в разные категории ресурсов. Если одни зачислялись в трудовые, людские, административные, то другие – в материальные, финансовые, энергетические… Но те и другие оставались всего лишь ресурсами, они одинаково – в цифрах, в тоннах, гектарах и человеко-днях, - приписывались, планировались, закладывались. Распределялись, перевозились, переселялись, а, когда надо, и резервировались. Люди не имели ни прав, ни возможностей по своему желанию менять место работы: у каждого была трудовая книжка, а опоздания на работу или прогулы карались уголовным преследованием. Человек не имел права и возможности по своему желанию менять место жительства: каждого «прикрепили» постоянной пропиской, которую штамповали в обязательном для каждого паспорте. Крестьяне, - они составляли больше половины всего населения, - не имели вообще никаких прав и никаких возможностей, они не могли даже на несколько дней стронуться с места: у них попросту до 1976-1981 годов не было паспортов. Каждый индивид сделался предоставленным исключительно самому себе, к тому же он оказался прикованным на коротком поводке в полной, тотальной зависимости от государства. Поводок этот – зарплата, лучше сказать, жалование. На которое в городе не проживёшь, а в деревне вместо зарплаты – «палочка»-трудодень, ничем, никакими вознаграждениями вообще не обеспеченный.

Все эти и подобные им описания советского топоса настолько давно и хорошо известны, что в какой-то мере стали уже хрестоматийными. Некоторые из них превосходно воплотились в классической нашей и зарубежной литературе.

Я решил лишний раз воспроизвести некоторые из них в связи с основной нитью этой статьи, которой я стараюсь придерживаться: «через формы – к смыслам». Без такого их воспроизведения остались бы непонятными или подвешенными в воздухе следующие два вопроса, а, лучше сказать, две жизненные и важнейшие проблемы современной России, определяющие смысл жизни в ней и непосредственно следующие из этих описаний логики советского топоса.



  1. Как травинка сквозь асфальт.

Глубинный смысл победы большевиков и осуществлённого в их античеловеческом стиле «построения социализма» - в раскультуривании советского пространства, в обращении человека в природное его состояние, отбрасывание его во времена господства в нём диких инстинктов и звериного эгоизма.

По временным характеристикам становления современной цивилизации это был откат, в масштабах 1/6 суши, на несколько столетий назад, далеко за пределы эпохи нового времени, когда формировалась вся сложная современная стратификация – социальная, экономическая, политическая – национальных государств. Когда в Европе на основе трудовой этики и христианской морали индивид становился личностью, а на основе осознания групповых, классовых, национальных интересов бесформенная масса людей стала обретать признаки современной общественной солидарности.

Уравнение в нищете и бесправии абсолютно всех людей на всём советском пространстве, а также тотальное подавление любых проявлений индивидуально-личного самосознания объяснялись и оправдывались тогда самими творцами Системы и оправдываются их продолжателями сегодня необходимостью истребить личный интерес на момент коллективного героического действия во имя Великой задачи. На практике, однако, оказалось всё не так, вплоть до – всё ровно наоборот: личный интерес оказался неистребим вообще, а вот индивидуально-личное самосознание, оказывается, подавить можно и не на какое-то ограниченное время. а навсегда. Особенно, если учесть, что это самосознание в качестве нормы человеческого общежития на всём пространстве с названием «Российская империя» не существовало ещё и до начала «построения социализма».

Личный интерес, и будучи закатанным под асфальт, неуёмно, как травинка пробивался и сквозь него, потому что уничтожить его оказалось возможным только вместе с самим человеком. А вот результат всей этой тотальной жёстко запретительной практики по отношению к нему, вплоть до угрозы человеку смертью, обернулся чудовищным и тоже, увы, неистребимым результатом. С ликвидацией права и морали как основы для цивилизованного удовлетворения личного интереса и, вместе с тем, путём возведения мощнейшей запретительно-репрессивно-пропагандистской государственной машины против него, строители социализма пробудили и вызвали к жизни всё самое худшее, что есть в человеке и что составляет его природную основу, - его животные инстинкты и зверский эгоизм. Удовлетворить личный интерес после сооружённого ими тоталитарного чудовища стало возможным только с помощью насилия, воровства, бюрократической карьеры или становясь стахановцем. То есть, всем тем, что исключительно за пределами морали и нравственности. А с ликвидацией нормальных, эволюционным путём наработанных, норм, правил и процедур социальной и политической организации на основе естественной стратификации, с помощью соответствующих гражданских институтов произошло нечто вообще непредвиденное и невиданное в мировой практике. Самоорганизация на основе неудовлетворённости личного интереса вполне естественно стала развиваться в обход тотально устанавливаемых запретов и, в конце концов, стала расширенно утверждаться на криминальной основе в виде всеобщей («системной», как теперь любят повторять) организованной преступности и коррупции. Всё живое с той поры устремилось в криминал.

Эту 1-ю проблему. Выделенную мной в качестве следствия из описания советского топоса, можно было бы в самом сжатом виде определить так: перетекающая в современность испорченность всего советского (российского) социума как некоей совокупной субстанции. Не власти только и не только населения, не поголовно всего населения и не буквально каждого представителя власти, а именно всего власте-населения в их органической нерасчленённости и взаимообусловленности на основе их рукотворной обращённости в природное зверство.


  1. Ненужность населения России.

И всё-таки вопрос пока что остаётся: зачем всё это, почему, во имя чего? Зачем эти десятки миллионов убиенных, до смерти замученных в тюрьмах и умерщтвлённых голодоморами, почему этот изуродованный, исковерканный до зверства социум? Ведь, казалось бы, никакого raison d’etat во всех этих языческих жертвоприношениях и во всех этих колоссальных провалах по шкале мирового времени никогда не было. Ни один из истреблённых классов и слоёв населения не был непосредственной угрозой советской власти, политическая оппозиция перестала существовать ещё до её физического уничтожения. Внешней угрозы для СССР не было после признания его большинством правительств и государств. Торговые договоры, международные соглашения, сотрудничество со всеми ведущими странами.

И, тем не менее, и вместе с тем – форсированная подготовка к войне, всеобщая мобилизация, переключение всего, и вся на создание военной промышленности, психологическое сооружение осаждённой крепости? И всё это посредством ускоренного уничтожения – десятками миллионов! – и уродование заживо всего остального населения своей же собственной страны?

Рациональные объяснения этой метаморфозы заканчиваются. Вернее, заканчивается возможность её рационального объяснения государственными интересами страны и жизненными интересами её населения и начинается тоже рациональное объяснение этой метаморфозы интересами того же СССР, но теперь уже не просто как одной из стран, а как продолжения и многократного укрепления в нём Российской идеократической империи.

А здесь снова всё становится на свои места. Для Сталина, как и для Ленина Россия-СССР никогда не был самостоятельной и конечной целью, они всегда оставались для них промежуточным средством для достижения конечной – Великой цели. Это неважно, что сама эта конечная цель по называнию у них несколько различались, у Ленина, как и у Троцкого – это «мировая революция» и установление диктатуры пролетариата во всемирном масштабе, у Сталина и вплоть до Горбачёва – «построение социализма(коммунизма) в одной стране»… до его победы во всём мире. А по средствам достижения этой цели Ленин и Сталин вообще существенно расходились. Россию-СССР в качестве подручного средства, в качестве рычага, с помощью которого они намеревались перевернуть мира, они видели принципиально по-разному. Это расхождение между ними важно зафиксировать, чтобы увидеть и распознать, как потом с Путиным придёт уже третья разновидность этого средства достижения за счёт России. всё той же, в последней её инстанции, но опять же несколько видоизменённой, по-путински переформулированной цели. Ленин, многократно повторяя, что в России было куда проще взять власть, чем её удержать, имел в виду аморфность русской социальности, её несформированность и, соответственно, как государственный деятель ратовал за достижение её дифференциации и структурирования. Он думал об укреплении Советов, поддерживал крестьян, чтобы они в ходе разграбления помещиков становились более самостоятельными, стимулировал профсоюзы, чтобы сплотить рабочих. Он даже, когда говорил, что НЭП – это всерьёз и надолго, был за развитие средних слоёв. То есть, он полагал (особенно в конце своей жизни), что сама основа, посредством которой, опираясь на которую только и возможно удержать власть для свершения мировой революции, должна быть основательной, надёжной, следовательно, структурированной, устойчивой. Диаметрально противоположным был взгляд на ту же советскую социальность у Сталина. Это был уже взгляд не государственного деятеля эпохи национальных государств, а взгляд деспота, диктатора империалистической эпохи тоталитарного господства человека-массы. Во время проведения НЭПа Сталин убедился, что дифференциация и структуризация населения, с неизбежностью ведёт к усилению в нём центробежных сил и, следовательно, может стать не опорой, а угрозой для власти. Население, у различных слоёв которого будут свои групповые и классовые интересы, мобилизовать поголовно всё, как одного человека, на достижение Великой цели невозможно. Ведь в таком случае оно должно полностью отречься от самого себя, вместе со всеми своими интересами, чтобы целиком и полностью воплотиться в этой цели. И он решил заменить всё советское население, превратить его в массу разрозненных индивидов всецело, абсолютно и каждого по-отдельности подчинённых центральной власти. В этом и был смысл всех его ноу-хау – искусственно созданная им а-социальная социальность.

Но при всех различиях в средствах достижения и в видоизменяемых её формулировках Ленинско-сталинская Великая цель оставалась всегда порождением, ментальным и социальным следствием непреодолённых в рамках дуалистической раздвоенности русского сознания и всего российского социума. Одним полюсом этой раздвоенности всегда оставалась сакрализированная, хотя бы и по марксистко-ленински, Великая цель, в данном случае уходящее в заоблачные выси, всегда отодвинутое в будущее торжество Должного, то есть коммунизма, и земная гарантия этого торжества – здесь и сейчас существующая советская власть. Противоположный ему полюс, по инверсионной логике бинарных оппозиций, - это Сущее, вся остальная, не имеющая самостоятельной ценности земная реальность и население страны в качестве средства для достижения Великой цели. Если сакральный полюс в мифологическом сознании ассоциируется с тотемом, то противоположный ему полюс – это место пребывания анти-тотема, вместилище всех враждебных сил, постоянно угрожающих самому существованию тотема. Напряжение между этими полюсами, чем сильнее, тем враждебнее. Отсюда вся эта сталинская обойма, направленная против анти-тотемных сил – империалистическое окружение, пятая колонна, обострение классовой борьбы по мере продвижения к социализму, борьба не на жизнь, а на смерть и, если враг не сдаётся, его уничтожают. Отсюда и эти десятки миллионов, отсюда и ненужность в качестве само-ценности всего населения России.

Словосочетание «национальное государство» рядом с именами Ленина и Сталина выглядит кощунственным алогизмом, но только до тех пор, пока не выявлен смысл, который для них самих фактически был за этими словами.

Понятие «национальный», при абсолютной заточенности их обоих на интернационализм и всемирность, казалось бы, могло для них быть только иносказанием таким слов, как «страна» или «держава». Не случайно же сооружение, пришедшее с ними на смену Российской империи, лишилось вообще имени собственного и стало национально безымянным – Союз Советских Социалистических Республик. Экивоки Сталина во время войны и в самом конце его жизни в сторону русского народа и самого понятия «национальный» в связи с суверенитетом страны свидетельствуют скорее об очень большом своеобразии его национализма, нежели о внезапно нахлынувшей на него проникновенности к русской нации. Целенаправленное и методическое истребление подвластного ему народа, и, прежде всего, русского, тоже вряд ли может быть свидетельством сталинской озабоченности национальным суверенитетом, или благополучием этого народа. С этих позиций в понятии «национальное», заключено не столько этническое содержание, сколько, в идеократическо-имперском и в ленинско-сталинском смысле, нечто совсем иное: - это, скорее, совокупность всего того, что охватывается понятием «государственное», для достижения Великой цели.

И всё-таки. И тем не менее. Если вспомнить разногласия Сталина с Лениным по национальному вопросу и в свете этих разногласий учесть, что, несмотря на теоретическую тогда победу Ленина и даже, несмотря на исчезновение слова «русский» из названия страны, Сталин, тем не менее, строил и выстроил, в конце концов, фактически-то именно унитарное, а не союзное и не федеративное государство. Но- «во главе с великим русским народом», как он сказал об этом в связи с Победой. Если в самом конце своей жизни в обращении к коммунистам со словами «если хотите быть патриотами своей страны, если хотите стать руководящей силой нации» он даже не счёл нужным уточнять о какой, собственно, нации идёт речь, то это значит, что в понятии «национальное» у него присутствовало всё-таки и этническое содержание. Просто поскольку для его мифологического сознания было «всё во всём» и не могло прийти в голову. Что надо различать, где национальное, а где государственное. Ведь главным для него всегда было – в чьих руках будет Знамя национального суверенитета.

С понятием «государство» на нашей русской почве тоже всё не просто. Оно у нас не государство – “state” в западном понимании. Там оно существует как некий орган с определёнными полномочиями, создаваемый на какое-то определённое время в определённой стране, которому общество этой страны делегирует свои полномочия и который несёт ответственность перед обществом. У нас государство – это. скорее. – “power” – власть, система властвования, которая одновременно и как моносубъект, и сила, как насилие, формирует это население под свои нужды, месит и перемешивает это людское тесто, подминает его под себя, распоряжается им, исходя из соображений самосохранения и для реализации Великой цели. Но государство у нас, кроме того, - это ещё и сама страна, держава, оно же и наша родина, нация и, наконец, оно у нас – сама Россия вместе с её населением и патриотической любовью к ней.

То есть, государство по-русски – это не только власть, не только способ властвования и стиль, но это ещё и содержание, и смысл жизни, не только механизм господства, но и тот идеал, для воплощения которого этот механизм предназначен. Идеал и механизм в данном случае связаны как цель и средство её достижения, как причина и следствие, то есть, связаны генетически, на глубинном уровне зарождения и становления этих двух сущностей. Их можно рассматривать, чтобы их понять, только в паре. Притом, что и власть, и население присутствуют в обоих составляющих эту пару в качестве нерасчленённого власте-населения. Так повелось ещё задолго до той поры, когда Русь стала Московией. Столь аморфное, нерасчленённое – мыслительное и онтологическое – содержание русского социума в плане соотнесённости в нём власти-населения-государства-страны-нации-идеала – это ещё одно, дополнительное проявление непреодолённой до сих пор исторически транслируемой его синктеричности.

Когда Ленин напутствовал Троцкого на заключение Брестского мира, он говорил ему примерно следующее (цитирую не дословно Ю.А.): «Соглашайтесь на всё. на любые условия. Пересидим в маленьком городишке где-нибудь за Уралом, а потом возвратимся и возьмём всё назад. Ведь с нами остаётся Идея».

Сегодня уже мало тех, кто читал короткую речь Сталина на последнем в его жизни Х1Х съезде партии. Он был тогда уже совсем плох здоровьем и, выходя из президиума, со вздохом облегчения произнёс: «А всё-таки сумел сказать!». То есть, сказанное, видимо, было для него самым сокровенным в его жизни. Поэтому напомню, какими словами он завершил свою идейную карьеру (здесь цитирую дословно Ю.А.): «Раньше буржуазия считалась главой нации… Теперь буржуазия продаёт права и независимость нации за доллары. Знамя национальной независимости и национального суверенитета выброшено за борт. Нет сомнения, что это знамя придётся поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести его вперёд, если хотите быть патриотами своей страны, если хотите стать руководящей силой нации. Его некому больше поднять».

Если теперь, с учётом всего сказанного, снова вернуться к определению нашего общественного устройства после 1917 года, то с позиций социологии, культурологии и истории, оптимальным, на мой взгляд, было бы определение «национал-большевизм».

  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница