Я услышал далекий клич




страница2/3
Дата14.08.2016
Размер0.52 Mb.
1   2   3

ИТАЛИЯ: ПОСЛЕДНИЙ ПРЫЖОК
В Сванэти говорят о горовосходителях: они стремят­ся к заоблачным высотам, чтобы проложить дорогу к солнцу, к лучезарному девятиокому светилу, которое всем равно светит и равно приносит счастье. Они ищут счастье и борются со смертью.

А когда кто-то из них погибал в горах, о нем гово­рили: он умер прекрасной и чистой смертью...


***

До отхода автобуса у меня оставался еще целый час. Я решил воспользоваться случаем, заглянуть в альпклуб, повидать Михаила. Ведь он на этих днях отправлялся в Италию, и, возможно, вернувшись из своей командировки, я уже не застану его в Тбилиси.

В альпклубе было, как всегда, людно. Здесь я увидел многих альпинистов, коллег и друзей Михаи­ла — Тамаза Баканидзе, Рому Гиуташвили, Джулвера Русишвили, Отара Хазарадзе, Аги Абашидзе и других. Все говорили об одном и том же — о предстоящей поездке в Италию. Увидев меня, Михаил извинился перед товарищами и вышел со мной в парк. Он пока­зался мне усталым и слегка грустным. К тому же был небрит, оброс бородой, и седина вдоль шрама на лице придавала ему вид немолодого человека.

— Я еду в командировку,— сообщил я и тряхнул дорожной сумкой, давая, понять, что нахожусь уже в дороге.

— А-а, пришел попрощаться?

— Так получается,— я улыбнулся.

— Давай провожу тебя к автовокзалу, и побеседуем по дороге.

— Поменяемся ролями?

— Я тебя в долг провожу,— улыбнувшись, пошутил он.— В следующий раз ты проводишь меня.

— Когда вы собираетесь?

— Через неделю мы должны быть в Москве. Оттуда вылетим, вероятно, двадцать пятого июня.

— Знаешь, Минаан, что за необходимость меня провожать... Давай лучше присядем тут где-нибудь и поговорим. Все равно времени у меня мало...

— Я знаю короткую дорогу. Пройдем по этой аллее до конца парка к обрыву, а там по тропинке спустимся прямо на набережную, как раз к автовокзалу.

— Альпинисты и тут не могут без тропинок, да?

— Тропинки? Тропинками ходят туристы, а альпи­нисты — люди звериных троп. Помню, когда я был маленький, мне страшно нравились туристы, я долго-долго смотрел им вслед, пока они шли, вытянувшись цепочкой, то пропадая из виду за поворотом дороги, то появляясь вновь, словно журавлиная стая. Шли они обычно с севера по цайдерской дороге... Что правда, то правда, в детстве туристы очень нравились мне, туристы и туризм.

— Ты никогда не говорил об этом. А потом что, разочаровался?

— Нет, понимаешь, туризм — это лишь одна сту­пень. Для многих альпинизм начинается с туризма. Для нас, горцев, это забава. Ведь в действительности любой горец сто раз турист. Что с того, что им не дают значков ГТО!.. Но для студентов, служащих или рабо­чих, вообще людей равнины, туризм — великолепная штука, гораздо больше, чем приятное времяпрепровож­дение.

Михаил шел впереди. Я не однажды ходил с ним в горах, и всякий раз меня восхищала неповторимая, совершенно особая красота его сильных, точных, цеп­ких движений. И сейчас вот, идя за ним по этой город­ской тропинке, спокойной, утоптанной, все равно что хо­роший асфальт, я с удовольствием наблюдал, как он спускался своим пружинистым, эластичным, и вправду тигриным шагом.

— Помнишь, ты мне читал стихотворение в тот вечер, о войне,— он приостановился и почесал лоб.— Я думал о нем, и мне показалось, что мысль не совсем верна... не знаю, конечно, может, я ошибаюсь...

По правде говоря, я удивился, когда он вспомнил про стихи. У него были другие увлечения, стихи ни­когда его особенно не интересовали. Хотя, вероятно, поэзия была близка его внутреннему миру.

— Что ты имеешь в виду? — попытался я уточнить.

— Ты вот говоришь там, что война пожирает людей и поэтому многие не доживают до старости. Но разве только война? А наша повседневность со всеми ее противоречиями и сложностями, а болезни, а миллион всевозможных иных причин...

«Это он опять про Михо... Не может примириться с его гибелью,— промелькнуло у меня в голове.— Михо и другие товарищи, которые навеки остались в го-pax... Сейчас он скажет о них».

— Вот Михо... Да и не только Михо, другие то­же — Илико, Джумбер, и Тэмо, и еще многие — разве они погибли на фронте, на войне? — он смотрел на меня в упор блестящими глазами, словно от моего ответа что-то зависело.

Что я мог ответить? Допустим, я понимал войну не только как борьбу с оружием в руках,— все равно это ничего не меняло для Михаила. Дело было не в этом. Дело было в том, что Михаил выглядел грустным, был небрит и опять думал о таких вопросах, как жизнь и смерть, думал о Михо и других товарищах, чь жизнь оказалась столь короткой. В последнее время он, по-видимому, много размышлял над этим, а такие мысли губительны для тех, кто избрал своим уделом борьбу с вершинами.

— Да ладно! — проговорил Михаил, уловив моё смущение.— Это пустое, я-то ведь не знаток поэзии, да и не время ломать голову над этим, тебе уже, кажется, пора в путь, верно?

Он положил мне руку на плечо. Мы обнялись, поцеловались.

Я уже сделал несколько шагов, как он меня окликнул:

— За тобой одни проводы, так и знай!

Я обернулся и помахал ему рукой. Он стоял лицом ко мне, улыбаясь, и тоже махал мне рукой. Потом повернулся и направился к альпклубу.

Я очнулся, только когда мой автобус после трех­часового путешествия остановился перед зданием сельского автовокзала. Поглощенный своими мысля­ми, я даже не заметил, как пробежали эти три часа. Неясные, но тягостные предчувствия томили меня.

Увы, к моему горю и несчастью, эта встреча с Мишей оказалась последней. Я так и не сумел отдать ему долг, проводить его в следующую экспедицию: следующей не было.

Проводы были иные — проводы в вечность.

***

«25 июня. 1969 г. Италия.

Аэропорт Фьюмичино.

Лайнер мягко опустился на посадочную полосу.

Нас тепло встречают представители Советского по­сольства, везут в Рим,— записывает в своем итальян­ском дневнике Михаил Хергиани.— Мы немного уста­лые от перелета. Мечтаем об отдыхе, о послеобеден­ном сне, но является представитель общества «Ита­лия — СССР» — очаровательная синьорита и предла­гает прогулку по городу. Мы не можем отказаться.

Осмотрели лишь небольшую часть города».

На следующий день с самого утра Михаил про­должает знакомство с Римом. Его восхищают старин­ные палаццо, храмы, площади и улицы Вечного го­рода.

Лазурное небо Италии, ограненное далекими снеж­ными горами, которые, подобно радуге, замыкали про­стор, напоминало Михаилу родную Грузию, вершины Сванэти. Как у каждого истинного грузина, образы ро­дины неотступно стояли у него перед глазами, и всякий раз, едва удалившись от нее, он ощущал в сердце лёгкую печаль по родным краям. «Интересно, что делает сейчас отец?..»

26 июня.

«С утра осматривали Рим. Посетили замечатель­ные монастыри. Море впечатлений... Вечером, в 11 ча­сов, простились с Римом и поездом отправились в Милан...»

В Милане альпинисты пробыли два дня. 28 июня из Милана они направляются к хижине Ваццолер. Уже совсем близко виднеются Доломиты Альп. Там, на этих вершинах, Михаил и его друзья должны проде­монстрировать высокий класс советского альпинизма. Сюда съедутся сильнейшие альпинисты мира. Кто окажется победителем?..

28 июня.


«Пришли в хижину Ваццолер. По дороге встречались деревни. Мне очень нравится здесь. Будто я дома: горы и холмы, камни, ручьи, трава,— все живо напоминает мне родину. Мы не встречались с местными жителями, но мне думается, что и они напомнят моих соотечественников. Вечером мы на месте. Нас встречают очень приветливо, гостеприимно».

29 июня.


«После завтрака выходим осматривать вершины. Они невысоки, но отличаются массивностью стен. Высота некоторых достигает 1100 метров.

Вечером проводим собрание. Начальником спор­тивной части выбрали меня. Установили завтрашние маршруты. Я и Слава Онищенко идем на башню Торре-Венеция по маршруту Тисси пятой-шестой категории трудности. Космачев, Кавуненко и Романов идут на Торре-Венеция — четвертой категории, по маршруту Кастильоне».

30 июня.

«Восхитительное утро рассвело сегодня в Доломи­тах. Темно-синее небо бросает на горы фиалковый плащ. Солнце восходит, и вот уже золотом залиты склоны, леса, поля. Вершины, кажется, насторожились в ожидании состязания, участники которого уже при­ближаются к ним.

Мы со Славой в семь утра выходим из хижины. В восемь мы уже на трассе. А через три часа — на вер­шине! Я вел связку. Мы шли очень быстро. За такое короткое время никто еще не проходил этот маршрут — маршрут Тисси. Это первое восхождение советских альпинистов в Доломитах Альп, и оно прошло блестя­ще! Посмотрим, как пойдет дело дальше...»

Между строк этой скупой дневниковой записи можно прочесть следующее: сложнейшую трассу, маршрут Тисси, который для многих был мечтой, связка Хергиани — Онищенко проходит за три часа. Это еще одно свидетельство тому, что советская школа альпи­низма — одна из самых сильнейших.

На следующий день они отдыхают. Хозяин хижины, Армандо да Ройта, который за это короткое время очень подружился с Михаилом, советует подняться на Банконг.

— Это одна из сложнейших вершин, шестой категории трудности. Ее проходят обычно за восемь — десять часов,— говорит он Михаилу.

— Пускай будет Банконг — в вашу честь,— дру­жески улыбаясь, соглашается Михаил.

ТРИ ГАБРИЭЛА
2 июля.

«Утром в семь часов двадцать минут мы уже в пути. Вертикаль стены Банконга — шестьсот метров. Она очень сложная, труднопроходима. Мы вниматель­но осмотрели стену, составили предполагаемый мар­шрут и приступили к штурму. Темп взяли довольно быстрый и не хотим его терять. Стена и вправду оказалась интересной, наверное, потому мы не чувст­вуем усталости. Спустя пять с половиной часов мы на вершине Банконга. Оттуда открывается великолепная панорама, которой мы полюбовались. Наше время отличное.

Снизу за нами наблюдали Ануфриков и Армандо... В тот вечер Армандо заявил, что мы замечательные горовосходители.

Космачев и Романов в тот же день с блеском поко­рили Торре-Венецию. Вечером Армандо и его дочери повезли нас в деревню Агордо. Там мы показали собрав­шимся фильм о восхождении 1962 года на пик Сталина (в этом восхождении участвовал и я).

Агордо мне очень понравилась. И опять мне каза­лось, что я в Сванэти. В разгаре был сенокос. Сено стожат, и женщины, одетые пестро, волокут стожки домой. Все как у нас. И здесь сено хранят в верхнем этаже дома, а скотину держат внизу. Как и у нас, сено носят с крутых, труднодоступных для непривычного человека мест. Носят его на спине. И грабли у мест­ных крестьян такие же, как наши «лушдики». За границей я бывал не раз, и во многих странах, но та­кого чувства родственности, какое владело мною здесь, не испытывал нигде.

Я немного поработал с крестьянами на косьбе. Как они были удивлены, что я умею хорошо косить». В тот вечер они долго беседовали — Армандо и Миша. Хозяин между прочим заметил:

— Вот вершина Су-Альто и вправду великолепна. На Су-Альто поднялась двойка французских альпинистов Ливанос — Габриэль. После них никто не смог ее покорить.

У Миши посветлело лицо, и он сказал:

— У меня был дядя, бесстрашный горовосходи­тель, альпинист Габриэл Хергиани. Я поднимусь на Су-Альто, и пускай отныне, говоря о Су-Альто, вспоми­нают двух Габриэлов — французского Габриэла и Габриэла Хергиани из Грузии!

Четвертого июля ранним утром Михаил Хергиани и Вячеслав Онищенко вышли на Су-Альто.

Внизу, у подступов, собралось множество народа. Восходители были уже на такой высоте, откуда бо­лельщики казались не больше горошины. Не слышно было им и жужжания кинокамеры, которая запечатле­вала на пленке каждое их движение.

Связку вел Михаил. Он шел быстро, вольно, легко. Движения его, как всегда, были уверенны, точны, пора­зительно пластичны и цепки. Поистине тигриными прыжками перепрыгивал он через трещины, с уступа на уступ. Вячеслав отлично обеспечивал тыл. Он почти полностью перешел на страховку.

Вот она, гладкая отвесная скала...

Миша тщательно укрепил страховочную веревку. Осталось пройти эту скалу, и они будут на вершине!

Начался штурм.

Вячеслав крепко держит веревку. Пристальным, напряженным взором следит за Мишей.

Миша скрылся за гребнем. Он на вершине!

Внизу — пропасть, над головой, везде вокруг — небо, такое голубое небо, каким оно бывает лишь на вершинах — таинственное, глубокое, сияющее... Золотом солнца пронизана голубизна... Где-то далеко, над самым горизонтом померещилось чье-то лицо... Не чье-то — дяди Габриэла. Тревожное лицо, глаза полны мольбы. Он крикнул...

Миша мгновенно почуял опасность, потянул страхо­вочную веревку. Она поддалась, и он приготовился к прыжку.

С вершины Су-Альто будто сорвалось что-то и, прочертив небо, воздух, с глухим стуком исчезло внизу.

...Вместе с обрывком веревки в руках Тигр скал совершил свой последний прыжок — в лазурное небо Италии...

Так закончилось состязание двух Габриэлов...

И был еще третий Габриэл — Микел-Габриэл! Eго никто не увидел и никто не узнал — кроме самого Михаила. И никто, кроме Михаила, не услышал его жуткого, леденящего смеха над вершиной Су-Альто.

ПРОВОДЫ
...После трудного дня спят товарищи.

Почему среди них нет тебя?!


Когда все вошли, телеоператор тбилисского теле­видения закрыл дверь салона самолета. Потом сел рядом со мной и обратился ко мне:

— Я сниму село Михаила, окрестные тропинки и снеговые вершины... Может, повезет, и увижу лавину, тоже сниму, конечно... И многочисленные медали Ми­хаила Хергиани, и гроб на тигриных лапах с крестом, в котором он покоится... Я хочу обозначить символику его жизни: родной очаг — начало начал, путь к горам, вершины славы, лавина — внезапный конец жизни... Как вы находите, а? По-моему, будет впечатляю­ще...

Мне неприятно слушать его. И эти два слова — «конец жизни», произнесенные им просто и легко... «Ко­нец жизни,— повторил я несколько раз про себя.— Неужели и вправду конец? Неужели Миша и вправду умер? Неужели это удел всех — и обыкновенных, за­урядных людей, и отмеченных печатью избранности, мужественных, отважных и неординарных?.. Неужели и торная дорога, и сельский проселок, и асфальтирован­ная магистраль, и скальная, нехоженая крутая тропка все равно ведут в безвозвратность?»

А между двумя рядами кресел покоился сам Ми­хаил Хергиани — немой ответ на все эти вопросы, ответ, который я не хотел ни понимать, ни принимать. В изголовье его сидел Бесарион Хергиани, истаявший, бледный, с запавшими щеками, и часто-часто потирал руки, переплетал и разнимал пальцы...

...Кутаиси остался позади. Из кабины вышел второй пилот и молча встал перед Бесарионом. Бесарион поднял на него покрасневшие от слез глаза.

— Если можно... над Кавкасиони медленнее...— еле слышно проговорил он.

Второй пилот, совсем еще молодой парень, почтительно склонил голову в знак согласия и вернулся в кабину.

На севере громоздились снеговые вершины Кавкасиони. Солнце играло на них разными цветами.

Каштанового цвета гроб на тигриных лапах стоял в проходе. Самолет накренился — и показалось, не самолет накренился, а Тигр скал приподнялся при виде родных вершин.

Бесарион — отец, переживший сына,— взялся за ручку гроба.

— Ребята, родные...— обратился он к нам.

Мы поняли без слов. Приподняли изголовье гроба. Теперь Тигр скал мог созерцать свои любимые горы, недоступные кручи — обиталища туров, глубокие ущелья, тропки-невидимки... По отпечаткам горных бо­тинок он мог еще раз, в последний раз, прочитать истории времен своего детства, истории минувшей жизни — по следам, навечно впечатавшимся в склоны.

«...Я сбросила в пропасть Беткила, нарушившего слово, я обрекла на гибель много других дурных лю­дей, но ты-то никогда не взвел курок на мою паству! Мои скалы не причинили тебе зла, я всегда помогала тебе и благословляла имя твое!» — это сама богиня Дали вышла на крутой уступ Ушбы...

«Ты не однажды обжигал мои плечи своими ботин­ками, но я никогда не предавала тебя!» — грохотом лавины отозвалась осиротевшая Ушба.

Эгей, Ушба!..

Эгей, Тэтнулд!..

Эгей, Лайла!..

Айлама и Цурунгала!..

Шхара и Намквам!..

Гулба и Бангуриани... эге-э-эй!..

Никогда, никогда больше не увидит он их сверкаю­щие глаза, не взбежит по ледовым склонам, по отвес­ным скалам. Крылья обломаны, полет оборван... Вся его жизнь была стремлением к небу, вся его жизнь была «Лилео» — гимном солнцу. Человек поднебесья, он ляжет в землю.

Мы пролетели над вершинами. Кавкасиони стал спокойнее, ниже. И вот уже различима толпа внизу, на земле. Женщины в черном... Только в черном! Кажется, черная лавина затопила Львиное ущелье...

Вокруг двух белоснежных зданий аэропорта, на всем поле, по дорогам и ниже — по берегу и обмелев­шему руслу Энгури — люди в черном. Словно кто-то огромный разлил черную краску.

— Что мне делать... Что мне сказать этим лю­дям!..— глухо проговорил Бесарион и устремил на нас беспомощный взгляд.

Но глаза его сухи. Сейчас он сойдет на родную землю, его встретят односельчане... Бесарион Хергиани, отец Тигра скал, в великом горе должен держаться достойно своего сына.

Женщины с распущенными волосами, в черных одеждах, в черных покрывалах, причитают, царапают лица, плачут...

Плач стоит в Львином ущелье.

...По обе стороны от Бесариона — мужчины, род­ственники близкие и дальние. Народ напирал: всем хотелось увидеть Михаила. Молодые люди взялись за руки, окружили его, чтобы сдержать напиравшую толпу.

О несчастный Бесарион, как ты держишься на ногах, как не ослепнут твои глаза, как поднимается и опускается грудь твоя и бьется сердце!.. Несчастный Бесарион, какое горе поразило тебя, какое страшное горе!..— причитают в толпе.

Туристы с любопытством и удивлением наблюдают скорбный, непонятный обряд, напоминающий сцены древнегреческих трагедий, уходящий корнями в седую древность. Здесь горе и скорбь величественны, плач и причитания заставляют содрогаться до глубины души. Здесь плачут не только женщины, но и мужчины, суровые, закаленные во всевозможных невзгодах и тяготах, и плач их вселяет трепет и глубокое почте­ние... Туристы во все глаза глядят на необычное зре­лище со своих заборов и балконов, куда они забрались, где они кое-как примостились, чтобы видеть и слы­шать.

Бесарион всю свою жизнь пел «Гаул гавхэ»1. Сам слагал охотничьи песни, сам же исполнял, и пелись они в народе. Танцор и певец, охотник и восходитель, человек огромной внутренней силы и темперамента, он пользовался большой любовью односельчан, да и не только односельчан. Он обвел глазами толпу. Неужели это те же люди, которые просили его спеть или спля­сать, которые рукоплескали ему и веселились вместе с ним? Нет, это другие... или... или просто было другое время?.. Да, было другое время, счастливое время!.. Время света и солнца... солнца, которое погасло и не взойдет уже никогда... Неужели это... правда?! Он посмотрел вдаль, на горы, на нивы и поля, на белые башни... Никто не работал в полях, никто не косил на покосах... Даже Энгури, вечно грохочущий, неуем­ный Энгури притих — не услышал Бесарион его го­лоса... Странная неподвижность, тишина и пустота ца­рила окрест...

-----------------------------------------------------------------------------------------------------

1 Народная песня «Выйду, взгляну...».

Ему захотелось сказать людям то, что мучило его давно. Всего несколько слов. Удивительно! Рядом стоя­щие почувствовали его желание, и это передалось всем. Его голос, надтреснутый, глухой, зазвучал в пол­ной тишине:

— Я знал, что так случится. Знал давно, с самого начала... потому что победить горы трудно. Только я не знал, что это случится так рано. Не ожидал. Спасибо вам, люди, за ваше участие, большое спасибо...

Он умолк и уставился в землю.

Горе его было безмерно и безутешно, и скорбь его не знала предела, но он должен преодолеть, превозмочь себя, ибо на нем, главе дома и владыке скорби, лежала обязанность позаботиться о траурном обряде и обо всем, что с ним связано: ведь в их дом придет народ не только со всей Сванэти — прибудут издалека те, кто знал Мишу, и всех надо встретить достойно, как велят древние, освященные веками законы.

ВЯЧЕСЛАВ ОНИЩЕНКО, МАСТЕР СПОРТА МЕЖДУНАРОДНОГО КЛАССА:
«Соотечественники Михаила Хергиани, отец Беса­рион!

Я пишу эти очень тяжелые для меня строки потому, что считаю себя обязанным рассказать о последних днях Михаила — теперь, когда все кончилось, все пройдено. Рассказать как непосредственный очевидец трагедии на Су-Альто и единственный уцелевший ее участник.

Передо мной неотступно стоят ваши глаза, глаза мужчин, столь непривычные к слезам, но полные слез отчаяния и скорби. В глазах ваших я прочел немое желание узнать во всех подробностях, как произошло все это, была ли неизбежной гибель Миши.

Тогда, там, в Тбилиси и в Местиа, у меня попросту не было физической возможности рассказать и объяс­нить вам все. Было столько народу — ведь проститься с Мишей пришли не только из самых отдаленных угол­ков Сванэти, из горных деревень, но и из ближних го­родов, из Кутаиси, из столицы Грузии — Тбилиси. Это было горе, общее для всех нас, потому что ушел из мира легендарный Миша, необыкновенно отзывчивый и вни­мательный товарищ и в экспедициях, и в повседневной жизни, везде, всегда, ко всем.

Не однажды бывал я в Сванэти, где мне нравится все — и природа, и люди с их нравами и обычаями. Вы — дети гор, и вам, как мало кому, известны их повадки. Вы любите и почитаете горы, и совершенно естественно, что имена ваших соотечественников впи­саны золотыми буквами в историю советского альпи­низма. Достаточно назвать таких, как Габриэл, Бекну, Бесарион, Михаил-Младший Хергиани, Чичико Чартолани, Годжи Зурэбиани, Максиме Гварлиани, Иосэб Кахиани, Гио Нигуриани, Алмацгир Квициани и другие. Этот список можно продолжить до бесконеч­ности, потому что, видимо, каждый сван — восходи­тель.

Весть о гибели Михаила на Су-Альто горестным эхом прокатилась повсюду, не только в Грузии, на Кавказе, но везде, где доводилось ему бывать, где его знали либо слышали о его блистательных восхожде­ниях,— на Памире, на Тянь-Шане, в Альпах, в Крыму...

Да, его знали повсюду, его непревзойденным мас­терством восхищались все.

Михаил Хергиани... Человек, который за свои не­полных тридцать лет завоевал все спортивные награды, какие только существовали в Советском Союзе. Многократный чемпион СССР по альпинизму и скало­лазанию, получивший в Англии почетное прозвище Тигр скал, он постоянно выступал в соревнованиях за рубежом и неизбежно показывал высокое мастер­ство, высокий класс альпинизма и скалолазания. Вы и сами хорошо это знаете, видели своими глазами, либо слышали, либо читали.

Вместе с Мишей я поднялся не на одну вершину.

Я многократно бывал первым зрителем и непосредст­венным участником этих великолепных спортивных спектаклей. Теперь, когда я вспоминаю восхождения, ныне принадлежащие истории, я с особой ясностью и остротой осознаю, как много мы потеряли с гибелью Миши. То были незабываемые и неповторимые восхож­дения.

Июль 1967 года, небольшой городок Шамони во Французских Альпах. Федерация Франции проводит сборы сильнейших альпинистов мира. Регулярно раз в два года в Шамони съезжаются известнейшие высот­ники, чтобы продемонстрировать свое искусство поко­рения вершин.

Помню, перед каждым восхождением, как водится у альпинистов, речь заходила о погоде. Я спрашивал Мишу: «Как ты думаешь, в каком настроении нынче ваш властелин погоды, Элиа?» Миша с добродушной улыбкой отвечал: «Не волнуйся, я просил Элиа, и он пообещал, что все будет в порядке».

Правда, во время тех соревнований погода все время стояла отличная. Французские газеты писали: «Весьма редко, чтобы в Альпах стояла такая хорошая погода. Это дает возможность осуществить блестящие восхож­дения».

Журналисты и не подозревали, кому они обязаны солнечными днями!»


***

...Младшая сестренка Михаила Назо в тот год закончила школу. Она еще ни разу не бывала за пре­делами Сванэти. Что она знала о жизни, что знала о горе! Но даже много перевидевшие и пережившие не одну утрату поседевшие пожилые женщины не могли сравниться с Назо: словно искусная плакаль­щица, причитала она над телом любимого брата.


Солнце взойдет на востоке, Минаан...

Лайлу украсит ярко, Минаан...

Ушбу и Тэтнулд, Минаан!..

К источнику серны сбегутся, Минаан,

К Легвмери сбегутся серны...

Туры замрут на скалах,

На уступах крутых, Минаан!

На Дала-Кopa замрут от горя.

Индейки горные

Закричат, завопят от горя, Минаан,—

«А ты будешь спать,

Си марэ , Минаан!..

«Не волнуйтесь, когда я в горах»,—

О Минаан!

«Не волнуйтесь, когда я в скалах»,—

О Минаан!

«Горы мне дали колени свои крепкие»,

О Минаан!

«Сердце свое дали несокрушимое»,—

О Минаан!

«Свои мускулы дали мне горы»,—

Минаан!

«Силу свою мне дали...» —

Минаан, Минаан!

Горе нам, Минаан!

Напрасно успокаивал нас, Минаан,

Облегчал ожиданье напрасно!

Ты не был богом, Минаан,

Ламарией2 не был ты, Минаан!

Си марэ, Минаан!

Хоэ, Минаан, Минаан,

Мирминаан...

Горе, горе великое,

Неизбывное,—

Минаан!.

.

Невозможно было слушать ее. От мала до велика — все рыдали. Энгури вторил их рыданиям — Энгури, сын высоких вершин и сверкающих ледников. Струи его несли и их слезы по погибшему рыцарю. Белопенный Энгури и процессия, облаченная в черное, медлен­но двигались к Сэт-Местиа. Белые башни вторили плачу.

Причитала Назо. Плакали молча и в голос, содро­гались от рыданий люди. И непонятно было, невдомек было, где и когда научилась эта хрупкая девушка душераздирающему плачу-причету, откуда брала эти слова, как не запнулась, не ошиблась ни разу...

...Так, вероятно, и слагались сказания о героях...


----------------------------------------------

1 С и марэ —ты мужчина. Здесь — в форме обращения.

2 Ламариа — св. Мария, богородица (сванск.).
Песни и сказы, предания и легенды — о Вибил-Мацбиле, о Лебсуке Гоштэлиани, о Кансаве Кипиани, о Мирангуле...
1   2   3


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница