Учебное пособие характеризует экзистенциализм в русском информационном пространстве как специфический принципа создания произведения и комплекса идей. Через ответ на этот вопрос делается выход на социальное значение журналистики




страница7/10
Дата26.02.2016
Размер2.24 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

"Мало-помалу он приучал его к реальности. Однажды приказал ему водрузить флаг на отдаленной вершине. Поутру флаг полыхал над ней… С горечью он признался себе, что сын готов появиться на свет…"2 – писал Борхес. "Женская" литература не является той самой отдаленной вершиной, покорив которую человек может заявить, что он постиг литературную реальность. Напротив, она та исходная точка, с которой начинается "приучение к реальности". Она создает свою собственную систему образов-символов, явно противостоящих "мужской". И ни какое травестирование не способно это скрыть. Здесь снова встает тема мифологического сознания и его отражения в литературе.


Человек с момента своего рождения погружается в специфическую ментальную среду, которая определяется множеством компонентов. Системообразующим элементом этой среды выступает знак или символ. Именно они формируют сознание индивида, способ его существования в мире, и саму модель его мира. Это своеобразная мифическая основа человеческого бытия. Миф в этом случае можно рассматривать как некий защитный буфер между сознанием человека и реальностью. Если говорить о мифе с точки зрения экзистенциальной философии, то он призван наполнить тот самый "экзистенциальный вакуум", о котором говорил В. Франкл3. Экзистенциальный конфликт: одиночество и осознание своей атомарности, ощущение абсурдности и бессмысленности бытия, - разрешается в мифологическом пространстве через растворение "Я" в единстве. Мифологическое восприятие мира – это и есть "бегство от свободы". "История человека как существа социального началась с того, - пишет Э. Фромм, - как человек перерос состояние единства с природой, осознав себя существом, отдельным от окружающего мира и от других людей".4 Осознание этой свободы создает чувство непрочности и зыбкости бытия. На помощь приходит миф, включающий в себя набор образов, понятий и символов, создающих ощущение причастности к чему-то прочному, основательному, вечному, и порой божественному. Возникает представление об абсолюте, не требующем от человека понимания на сознательном уровне, а только лишь внутреннего приятия. Таким образом, многие понятия, прочно вошедшие в сознание индивида, его подсознание и еще глубже на протяжении всей истории человечества считались незыблемыми. О них говорили, что они впитываются вместе с молоком матери. Сам образ матери практически во всех культурах едва ли ни самый основополагающий. Он фигурирует в большинстве культур как символ самой жизни, залог ее продолжения, как символ того самого единства с природой, когда-то утраченного человеком. Образ матери символичен и в современной литературе. Здесь возникает необходимость рассмотреть изменение семантики этого образа-символа в произведениях, относящихся к "женской" прозе. Эволюция его может быть проиллюстрирована сопоставлением образов двух матерей: из рассказа Татьяны Толстой "Ночь" и Марины Вишневецкой "Начало". Но сначала определим, что же, собственно такое символ?

А. Ф. Лосев писал: "...символ основан, прежде всего, на живом созерцании действительности. Следовательно, он есть ее отражение…Самый простой образ, отражающий собой действительность, самое простое представление необходимым образом символично и именно потому, что и образ и представление уже указывают на то, в отношении чего они и являются образами и представлениями … Символ в самом широком смысле слова как раз и есть конструкция, которая функционирует не изолированно, не дискретно, а всегда как указатель на нечто иное, чем она сама".1 Если рассматривать символ как ментальное отражение окружающего мира в психологической действительности отдельно взятого человека или человечества в целом, то трансформация этого символа (или отношения к нему) может служить источником познания самой психологической действительности того или иного общества, где этот символ бытует.



Литература, как форма отражения действительности, тоже предстает своеобразным символом, знаком своего времени. Писатель в определенных условиях становится мифотворцем. Официальная литература советской эпохи творила миф о благости социалистического мира, создавая необходимый тогда мифоимидж. Миф политический тесно связывался с мифом художественным. Современная литература – это литература разрушения старых мифов и создания новых. Этот процесс входит в художественные произведения как отражение конфликта человека, лишившегося защитного пространства мифа, с самим собой и другими людьми. Ощущение трагизма и неизбежности катастрофы становится определяющим.

Герой Татьяны Толстой, как герой Марины Вишневецкой движется в одном направлении – темноты, мрака. "Он беспокоится, ворчит, хватает лист, отодвигает локтем стаканы, и, сам изумленный своим радостным обновлением, торопливо, крупными буквами записывает только что обретенную истину: "Ночь. Ночь. Ночь. Ночь. Ночь. Ночь. Ночь. Ночь". 2 и "Впереди, – сколько хватает глаз, – густела тьма. А он был только при начале долгого, нескончаемого пути".3 Проза Толстой и Вишневецкой наполнена символами, создающими антимиф. Светлое материнское начало, защищенный мир детства – миф, расставаясь с которым человек оказывается в "путешествии на край ночи". Материнство, придающие смысл существованию человека, ("наши дети – наше будущее", жизнь, теряющая смысл из-за неизбежности смерти, оправдывается продолжением рода), предстает в произведениях писательниц источником абсурда и страдания. По поводу произведений Т. Толстой Александр Генис говорит: "Толстая отнюдь не добрый волшебник, и сказки у нее с плохим концом. Мир страшен сам по себе. Жизнь изначально трагична уже потому, что подчиняется времени…Ее тема – бегство в замкнутый мир, отгороженный от пошлой будничности прекрасными метафорическими деталями. Чаще всего это – мир детства".1 Герой Т. Толстой погружен в тот самый прекрасный "замкнутый мир", но его мир заведомо обречен. Это ни что иное, как разрушающийся миф, и будущее взрослеющего человечества. Хранительница этого мира – мать. "Все хорошо, что ты делаешь, Мамочка. Все правильно… Вот как ты все правильно говоришь. Как все сразу понятно, как распахнулись горизонты, как надежно плавание с опытным лоцманом!… Ах, Мамочка, путеводная звезда! Все ты устроишь, мудрая, распутаешь все клубки! Все закоулки, все лабиринты непонятного, непроходимого мира обрушишь мощной рукой, сметешь переборки – вот ровная, утрамбованная площадка! Смело делай еще один шаг!… Мамочка лучше знает. Буду слушать Мамочку. Только она знает верную тропку через дебри мира". 2 Создается иллюзия безопасности, возможности безболезненного выхода из тупика образованного абсурдностью и бессмысленностью человеческих установок и человеческого существования. Но иллюзорность разрушается самим образом матери. В какой-то момент "Мамочка" становится инициатором гибели того мира, демиургом которого она была. Она вдруг становится заодно с пугающим и враждебным "внешним миром". "У Алексея Петровича свой мир - в голове, настоящий. Там все можно. А этот, снаружи – дурной, неправильный".3 "Мамочка" оказывается частью враждебного мира. Материнское, жизнеутверждающее и дающее жизнь начало одряхлело и в любой момент готово исчезнуть. Живое, подлинное становится неподвижным, искусственным, мертвым, оно окаменело. "В Мамочкином зените утвердился седой шиньончик; из чистого ночного стакана порхнут, отряхиваясь, освеженные зубы. Мамочкин фасад укроется под белой, с каннелюрами, манишкой, и, скрывая спинные тесемки, изнанки, тылы, служебные лестницы, запасные выходы, все величественное здание накроет плотный синий кожух. Дворец воздвигнут".4 "Мамочка" – это символ, говоря словами Борхеса, отмечающий границу, точку перехода, "миг метаморфозы – предощущения, условного явления полноты смысла во временном "здесь" и "сейчас". "5 Только смыслом для Алексея Петровича оказывается полное его отсутствие – он понял мир и его правила. Единственной реальностью оказывается ночь.

Полисемичный образ "мамочки" Т. Толстой близок образу матери в рассказе М. Вишневецкой. Их объединяет то, что они выступают своеобразными индикаторами реальности современного человека. Раскол мира на внутренний и внешний – тема не новая для литературы. Еще Кальдерон декларировал, что жизнь есть сон. Но у человека оставалась возможность проснуться, обретя внешнюю жизнь очищенную фантасмагорическими виденьями сна. Сейчас внешняя жизнь как будто перестает быть реальностью, утрачивает свою подлинность в сознании человека. На ее место приходит другой мир - мир вымысла, грез, ощущений. Герои современных произведений часто характеризуются (если вообще можно говорить о характере в данном случае) через психическое отклонение, то есть исчезает адекватность восприятия. Отчего это происходит – на эту тему рефлектируют не мало современных писателей. Не исключение и Т. Толстая и М. Вишневецкая. Они пытаются, приблизится к самому истоку проблемы – рождению, началу жизни, и делают они это, используя образ матери.

У М. Вишневецкой основному образ матери сопутствуют образы-фантомы. Таисия – не реализованная материнская любовь, не находящая выхода не нужная и не возможная в современном мире. Это мистическое, первобытное материнство, неспособное ужиться с рассудочной реальностью. Ирина Олеговна – призрачный, недосягаемый идеальный образ материнства. От нее исходит аромат липы и меда – запах покоя и счастья, запах утерянного рая. И, наконец, центральный образ. В отличие от большой, монументальной Мамочки, создающей мир покоя, а затем как бы исподволь разрушающей его Мамаша в рассказе Вишневецкой сама символ рушащегося мира. Постепенно уменьшаясь, она есть ни что иное, как счастье детской свободы от враждебных правил внешнего мира. "- Сирота круглый! – Мамаша! Не оставляйте меня! Лучшая, добрейшая в мире мамаша! – прежде надо было меня любить. Прежде!"1 Мамаша, по сути переставшая быть матерью, мамой, мамочкой воплощает собой отчуждение человека от того, что делает его существование более или менее осмысленным. Она отгораживает Альфреда, героя рассказа, от первозданной материнской любви с Таисией, она же препятствует его соединению с Ириной Олеговной – материнством живым и продолжающимся. Мамаша завладевает им полностью. "Как только осознал Альберт Иванович, что мамаша в нем навек поселилась, не человеком – вместилищем себя ощутил, обителью, попросту говоря – домом. Чтоб сквозняков избежать, уши ватою законопатил. А чтоб мамашу не погубить звуками собственного голоса, который и наружу вырываясь, безудержно дребезжал и не сразу рассасывался, а уже в черепной коробке, резонируя, должно быть, грознее иерихонских труб громыхал, - дал себе Альберт Иванович обет молчания".2 Тоска по утерянному мифу становится преградой к существованию.

Возникает фатальная двойственность: с одной стороны, стремление сохранить чувство сопричастности и защищенности, воплощенное в образе матери; с другой стороны извечный поиск свободы, обрекающий человека на одиночество и отчужденность, которые, в свою очередь, являются источником страдания. Современная реальность, таким образом, отнимает у человека спасительный миф, предлагая взамен темноту, неопределенность. Этот разлад между мифом и действительностью и становится основой произведений для множества писателей современности. Выбор этих двух рассказов не случаен. Кроме типологической общности, объединение их названий дает в свою очередь тоже символ – "начало ночи". "Начало ночи" – это то, что происходит в сознании индивида, общества; и это то, что определяет направленность литературных произведений нашего времени.


Вопросы и задания для самопроверки:

  1. Природа экзистенциализма в западноевропейской художественной культуре.

  2. Какую концепцию человека предлагает экзистенциализм как она соотносится с представлениями о человек в других течениях ХХ века?

  3. В чем заключается экзистенциальное значение сатирической прозы?

  4. Как можно объяснить с точки зрения экзистенциализма «пошлость»?

  5. Назовите истоки экзистенциализма в русской литературе

  6. Как повлияли на русскую культуру и сознание взаимоотношения между «официальной» и «подпольной» литературой?

  7. Какое значение имеет образ «зоны» в русском ментальном пространстве?

  8. Определите экзистенциальные особенности «женской прозы», правомерно ли существование такого термина?

  9. Как отражается экзистенциальный конфликт современного человека в литературе?

  10. Почему в современной русской литературе преобладает «сюжет краха»?

  11. Как проявляется в современной российской литературе мифотворчество?


§2. Творчество Виктора Ерофеева и Александра Хургина как формы проявления экзистенциального конфликта в современном информационно-коммуникационном пространстве.

Наиболее типичным и "показательным" с точки зрения бытования экзистенциализма в русской литературе конца ХХ века предстает творчество Виктора Ерофеева. Это не экзистенциализм как таковой. Сам автор в "энциклопедии русской души определяет свое отношение к этому направлению следующим образом: "Безбытийность – это еще и потерянность. Отсюда прилипчивость общих экзистенциальных идей. Русские задолго до Сартра – прирожденные тошнотворцы, но разница в том, что на Западе богооставленность – энтропия богов, а в России – нутряное богоотчуждение. Сегодня церковь ставят, завтра – атеизм безбоязненный".1

Его путь в литературу символичен для данной работы. Начиная, как литературовед и критик, он пишет кандидатскую диссертацию "Достоевский и французский экзистенциализм" и постепенно приходит к постмодернизму. Экзистенциализм в русской литературе двигался примерно в том же направлении. Он берет свое начало в творчестве Достоевского, далее в разное время проявляется в произведениях русских писателей в той или иной мере приходит в творчество постмодернистов, как особое мироощущение.

"Сейчас, когда экзистенциальная философия ассимилирована западной культурой, вошла в ее плоть и кровь и, несмотря на неопозитивистскую контрреакцию в лице структурализма, составляет одну из ее основ, представляется необходимым еще раз с критической основательностью разобраться в генезисе этого направления, в его российских, среди прочих корнях",2 - пишет Виктор Ерофеев. Современная русская литература пропитана влиянием экзистенциализма. С одной стороны это традиции русской литературы ХIХ века, философии и литературы начала ХХ века, с другой стороны - воздействие западной культуры, в чью "плоть и кровь" вошла экзистенциальная философия. И, наконец, сама ситуация в российском обществе того периода, о котором пойдет речь, благоприятствует развитию или бытованию литературы в экзистенциональном ключе.

"Западный читатель может вздохнуть с облегчением: он не живет в России, где так низко цениться человеческая жизнь и так много дикости. Дело, впрочем, не в России. Смысл новой русской литературы не в разоблачении страны, а в показе того, что под тонким культурным покровом человек оказывается неуправляемым животным. Русский пример просто порой убедительнее прочих"3

Справив поминки по советской литературе, Виктор Ерофеев выносит на "страшный суд" и саму литературу, и людей этой литературы. "Мы жили славно, как полные свиньи" – начинает свой роман писатель. Подтверждая свое заключение, что "русский классический роман уже никогда не будет учебником жизни, истиной в последней инстанции"

Виктор Ерофеев в своем творчестве занимает тройственную позицию. В этом смысле термин "шизоанализ" в полной мере не отражает сущности творческого процесса писателя помещенного в вакуум и говорящего о вакууме, тогда как он непрерывно сталкивается с чужеродными смыслообразованиями, находящимися во взвешенном состоянии в пустоте. "Русская красавица" как раз об этом, о пустоте. Здесь возникает конфликт между двумя насущными потребностями: заполнить существующий вакуум и обрести пустоту. В действительности они, эти потребности, тесно связаны одна с другой. Намечается такая логическая цепочка: писатель через творческий акт дает возможность осознать пустоту, он дарит опустошение; через опустошение приходит понимание, разделение подлинного вакуума и привнесенных извне смыслов. И, наконец, испытав ужас небытия, читатель получает возможность творить свои собственные смыслы. Он начинает чувствовать себя немного богом, творя свой мир, но пережитый ужас перед абсолютным ничем всегда останется в нем, делая его смыслы глубже и интереснее.

С самого начала происходит встреча с абсурдом. Мы из абсурда наблюдаем за тем, как в абсурде человек создает абсурд. Абсурд не потому, что отсутствует смысл, а потому, что размеры существующих смыслов не соразмерны с величиной абсолютного смысла, смысла пустоты.

" – Ну?!

Вместо ответа ушел с головой. Кряхтя, шумно отдуваясь, полз. Ползти было склизко. Он то и дело упирался в темноте в тугие эластичные предметы, которые покачивались, будто беспривязные дирижабли, и нехотя уступали дорогу, уплывая в сторону. Густой клубящийся запах обескураживал, но он крепился и полз вперед, бормоча под нос латинские названия, призванные расколдовать угрюмый и хищный мир таинственного чертога, придать затруднительному движению характер научной командировки". 1 Позже становится очевидным, что это и не начало вовсе. Это элемент, где замыкается круг. Повествование уже не имеет ни завязки, ни кульминации, ни развязки. Это было в другую эпоху. Эпоху, когда тревогу внушали вина, осуждение. Но слоганом нашей эпохи становится "все дозволено", и ключевым вопросом становится ни "что будет?", а "зачем?". В "Русской красавице" Ерофеев совмещает начало и конец, делая весь роман некой мертвой петлей. Здесь мы имеем дело с уже ставшим традиционным сексуальным актом, не ведущим к появлению новой жизни. Существуя материально, физически человек не поднимается выше эмбрионального состояния. "Русская красавица" – роман о рождении, которого не произойдет. Человек, подобно ребенку в чреве матери, движим непонятной силой. Как младенец, выходя из лона, он движется к тому, объяснения чему он не может найти. Само движение лишено смысла. Рождение, или путешествие в поисках смысла. Вперед идти затруднительно и неясно для чего. Можно все пытаться объяснить, обозначить, предать жизни характер научной командировки. Но "латинские названия", которые он бормочет под нос, остаются только звуками, имитаторами смысла. Мир, угрюмый и хищный, остается "таинственным чертогом". Познать законы, действующие в нем можно только выйдя наружу. Достигнув определенной степени отстранения, становится возможным объяснить его логику. Но за этой чертой отстранения расположился новый виток абсурда и необъяснимости.

В произведениях Виктора Ерофеева явно прослеживается тенденция, о которой говорилось в предыдущей главе. Его герои перестают функционировать как реальные, живые люди. Автор рассказывает не о них, он ведет повествование ими. Посредством героев, безусловно, передается идейное содержание любого литературного произведение, независимо от эпохи, в которую он создавалось. Это очевидно. Но современная литература вообще, и русская в частности выходят на качественно иной уровень бытования героя в контексте художественного произведения. Герой в какой-то мере перестает быть персонажем, он становится изобразительным средством. Таковы герои произведений Виктора Ерофеева. Они представляют собой некое сосредоточение экзистенции. И оттого, что они существуют в условном мире понятий, представлений и смыслов им "позволено все". Они как будто получили индульгенцию, освобождающую их от моральных, нравственных, этических оценок и ограничений. Они оперируют в смысловом пространстве, которое либо наполнено ложными смыслами, либо сплетениями абсурда, либо представляет собой вакуум.

Такова, например, героиня "Русской красавицы". Сложно точно определить ее. Описание, конечно, есть, и даже в анкетной форме: "Имя: Тараканова Ирина Владимировна; бюст – 36…; талия – 24; бедра –36; рост – 172(см); вес –55 (кг)…; знак – Дева; место рождения: - СССР; идеальный мужчина: богатая творческая личность; хобби: воспитание дошкольных детей". 1 Внешне присутствуют все атрибуты обособленного индивида. Но вдруг оказывается, что так ее видит Ксюша, да и вообще сведения липовые, взяла она их из головы. Остается имя, да и от него весьма "отдает липой" и самозванством. Или все-таки она "Тараканова Ирина Владимировна, она же Жанна д' Арк, Орлеанская Дева, она же, отчасти, Мария Египетская, русская, беременная, беспартийная, глубоко сочувствующая, разведенная, первый муж – не помню, второй – футболист, княжна, патриотка, невольная иждивенка, проживающая в СССР с рождения…, согласна вступить в брак со своим заветным женихом, Леонардо да Винчи, бывшим итальянским художником, ныне безымянным и неприкаянным телом". 2 Или она все же слегка манекенщица, слегка проститутка, что можно предположить по смутным намекам, проскальзывающим в тексте. Она оказывается ни тем, ни другим, а точнее и тем, и другим, и третьим, и чем-то еще, что каждый столкнувшийся с этим образом обозначает для себя. И в то же время она умышленно не определена, в том смысле, что она выведена за границы и рамки тривиальных представлений. "Я ведь тоже была когда-то ОНИ. Я была неотличима от школьных подружек, я была как мамаша, которая осталась ОНИ, несмотря на все бредни и желание переместиться в иудейские палестины, но во мне был избыток жизни, и в этом праздном и праздничном лоне избыточности зародилось мое несчастье".3 В некотором смысле это и есть ключ к образу "русской красавицы". Это и есть то самое противопоставление тонкой культурной оболочки, которой прикрыто "неуправляемое животное". И тот факт, что человеческая жизнь ценится низко и так много дикости, говорит о том, что это шаткое равновесие было нарушено. Для того чтобы увидеть причину этого дисбаланса необходимо выбрать позицию стороннего наблюдателя. Здесь возникает аллюзия с "Посторонним" Камю. Разница в занимаемой позиции наблюдателя". В первом случае это сопереживание, во втором – самоустранение, направленность одна – поиск смысла.



В определенный момент происходит осознание замкнутого круга неосмысленности. Смена позиции, пусть относительно иллюзорная, не выходящая за рамки установленных значений, дает возможность чувственно ощутить некий диссонанс существования. Происходит экзистенционально противопоставление "Я" – "ОНИ". По сути "ОНИ" – состояние до рождения, о котором идет речь в начале романа. Мир как - будто полон предчувствия смысла, готовности обрести определенные, важные, истинные значения. Латинские, научные слова вот-вот что-то скажут. И пусть пока тесно, скользко – надо двигаться вперед, необходимо появиться на свет. Странный всепроницающий запах обещает впереди новое, светлое, к чему можно и нужно стремиться. Когда же наступает момент символического рождения, или, точнее, перерождения: Я – больше не принадлежу к единству "ОНИ", Я остается в одиночестве, ища новое "МЫ". Но ожидания не оправдываются: "Разница между нами оказалась на удивление проста: их жизнь полна неосмысленного смысла, наша – осмысленная бессмыслица. Выходит, что сознание приобретается в обмен на утрату смысла. Далее наступает погоня за утраченным смыслом. Много далее происходит торжественное заверение: смысл настигнут и обретен, однако малозаметное недоразумение состоит в том, что новообретеный смысл оказывается неравнозначен утраченному. Осмысленный смысл лишен невинной свежести первоначального смысла".1 Манящий запах бергамота превращается в зловонье. И, несмотря на то, что становится очевидным: "сознание – это роскошь и, как всякая роскошь, влечет за собою комплекс вины и, в конечном счете, наказание. Утрата смысла и является нашим традиционным наказанием" 2, человеческое сознание продолжает движение к новым смыслам. Символическая связь героини с Леонардом да Винчи, "бывшим художником Возрождения" – образ извечного стремления к возрождению, и также образ его невозможности. Сам поиск ответов на "проклятые вопросы", попытка перестать быть частью Мирового, глобального абсурда – становятся дополнением этого абсурда. Все это ни что иное, как беготня по Полю. Человек тратит жизнь на поиск своего, особенного Поля, достигнув которого он надеется перейти в качественно иное состояние духа, обрести избавление от чувства неосознанной вины. Дойдя, наконец, до того самого Поля он не может отделаться от ощущения бессмысленности. Собственно, то, что он стоит на этом поле уже лишает его существование еще одного смысла – найти это Поле. В этот момент достигнут пик его абсурдности. Самым осмысленным в этом положение оказывается для человека раздеться и бежать, бежать по кругу за самим собой и от самого себя одновременно. По своему значению это действие созвучно с начальными строками "Русской красавицы". Движение, не обоснованное никакими внешними причинами, не мотивированное ни чем, кроме беспредметной надежды, движение к смыслу – движение младенца, который вот-вот должен появиться на свет. Ритуалы жизни здесь сами собой утрачивают значимость, обнажая свою сущность, оказываясь ни чем иным, как театральным действом, или, говоря дефинициями экзистенциальной философии, "не подлинным бытием". "Но вдруг мне стало неловко делать грубые театральные жесты, театр – ведь оскорбление тайны, в тот момент я начинала жить другой и последней жизнью, и мне не надо было делать лишних движений".3

"И тогда я подумала: поставьте ей памятник, и народ обрадуется, пойдет гульба, а я, страдая предродовой одышкой, полежу, помечтаю, пусть! до ночи еще далеко, соберусь с мыслями, а не то он, он мой лягушонок, он отмстит за меня – чтобы вы приседали от тяжести и умирали в тоске, пусть! я приветствую этот богатый мир и даю разрешение, дерзай, лягушонок, чем хуже, тем лучше – дави их хвостом!"4

Тема покаяния и наказания антологически связывает творчество Виктора Ерофеева с произведениями Достоевского. Для него не утрачена возможность достижения нравственного очищения и просветления. Хотя в какой-то момент создается впечатление, что это возможно лишь гипотетически. "Я карабкаюсь к потолку по мыльной табуретке, которая служила мне для стирки белья, и мыло затвердело, я лезу вверх, и входит Леонардик….Свет! Я вижу свет! Он ширится. Он растет. Рывок – и я на воле. Я слышу ласковые голоса. Они подбадривают и одобряют… Я вижу ее: она мерно покачивается. С таким щедрым пузом. Прощай, лягушонок! Не дергайся, ты поскорей засыпай, ты спи, баю-бай, лягушонок!"5

Мотив суда, влекущего за собой духовное очищение и обновление, традиционен для русской литературы. Но в творчестве Виктора Ерофеева он приобретает особое звучание. Книги Ерофеева по сути своей некий паноптикум, собрание моральных и нравственных уродов.

Хотя в контексте его произведений понятия мораль и нравственность было бы уместнее заменить понятием духовности. Мораль, нравственность происходят из социальности, они рождаются из тесных общественных связей между членами общества. У Ерофеева социум отсутствует, он проявляется на уровне символов, докатываясь до героя "ароматом общественных уборных, моргов и крематориев"1. Человек – герой Ерофеева, обречен жить, по выражению того же Г. Мурикова, в мире собственных "завихрений". Он находится в постоянном статусе подсудимого, и его положение осложняется тем, что судим он не по законам нравственности и морали, законам социума, а по законам духовности. А эти самые законы духовности, как, впрочем, и сама духовность остаются неопределимыми в силу того, что они рождаются из внутреннего состояния человека, а он как раз внутренне и деформирован. Так, суд, вершимый по законам, которые существуют лишь гипотетически, превращается в вечное наказание.

В этом свете садомазохистские моменты в творчестве писателя приобретают кардинально иное звучание.

В литературе, обращающейся к творчеству, принято толковать этот аспект его творчества примерно так: "Он (Ерофеев) постоянно призывает воспринимать человека реалистически, без обольщений, учитывая то опасно-непредсказуемое, что таит досознательное, докультурное, животное в человеке. Человеческая натура – продукт исторической эволюции и определенных врожденных, биологически закрепленных побуждений. Сами социальные явления невозможно по-настоящему понять без осмысления действия лежащих в их основе психологических механизмов. И садизм – лишь крайняя форма "напоминания" об этих механизмах"2. С этим утверждением можно согласиться лишь отчасти. Человека в произведениях Ерофеева как раз не возможно "воспринимать реалистически", и вообще его нельзя "воспринимать", в силу того, что ни один из его героев не рожден еще как человек. Он представляет собой некое существо, не обретшее сущности, повисшее в совей экзистенции где-то между "докультурным" и социальным, он не имеет еще своей реальности, с точки зрения которой его можно было бы воспринимать. В этом смысле он всего лишь "лягушонок", эмбрион, не сформировавшийся до формы человека. Однако он выброшен в поток экзистенции, хотя и она для него аморфна. Он постоянно утрачивает связь с ней. В этом то и заключается его основная вина. Пользуясь хайдеггеровскими категориями бытие-для-себя, бытие-для-другого, можно сказать, что человек Ерофеева оказывается вне бытия. Так как он не приемлет ни первого ни второго, потому что он не чувствует и не понимает ни себя – он не нашел своего Я (Подобно герою Венедикта Ерофеева, едущего к своему началу – ребенку, который, правда еще тоже не знает буквы Я, он дошел только до Ю), ни другого. Садомазохизм его ни что иное, как форма познания и себя, и другого. Он, герой-вивисектор на живую препарирует человека, для того чтобы в один прекрасный момент стать Человеком, для которого действительность наполнилась бы гармонией и содержанием. Другой вопрос, достигнет ли он этого в принципе. Для него это не только родовая травма, испуг и ужас рождения в новый для него мир, инициация, но и гораздо более глубокая проблема отягощенной наследственности. Как дитя природного, "животного" и социального, он обречен на врожденные уродства – животное начало слишком болезненно и старо для него (Тараканова Ирина Владимировна – "русская красавица"), а социальное слишком нестабильно (некий синтез пожилого функционера, Леонардо да Винчи, Достоевского, фарцовщика). И на символическом суде стоит вопрос о том, имеет ли право на жизнь такое чадо.

Из этой темы появления новой личности, а правильнее было бы сказать нового "Я", возникает проблема соединения этого самого "Я" в некое "мы". Чаще всего не происходит гармоничного слияния множества "Я", и когда в литературе встает образ "мы", то зачастую его раскрытие превращается в антиутопию. Своеобразной визитной карточкой "мы" в русской литературе является одноименный роман Замятина. В русской культуре вообще тематическая нить "мы" представляет собой границу большого напряжения. С одной стороны – это декларативная идея русской соборности: от русского православия до коммунизма. Коллективность долгое время претендовала на то, чтобы стать русской национальной идеей. А с другой стороны: "мы" изображается неким объективным злом, подминающем под себя неповторимую индивидуальность множества "Я". В первом случае это русская религиозная философия: Бердяев, Ильин, Франк, и, наконец, вся идеологическая основа советского периода. Разница лишь в том, что берется за основу построения единства – "мы". Противоположная точка зрения – модернистская литература начала ХХ века. Об этом подробно говориться в первой главе данной работы.

Конец ХХ века предлагает совершенно иное видение этой проблемы. В его свете все поиски в области соборности, коллективности выглядят попыткой скрыть комплекс неполноценности, недоразвитости понятия "Я" в отдельно взятой культуре.

Тема несовершенства "Я" как источник экзистенциального конфликта человека и общества появляется практически во всех произведениях Виктора Ерофеева. "Метаморфозе подверглось всего то на всего одно местоимение, затертое словечко "мы" – Николай Второй русской лексики. Напрасно думать, будто наше "мы" состоит из самозначимых "я". Русское "я" как элемент не жизнестойко и обретается исключительно в семейственной молекуле. Выходит, не "я" формирует идею "мы", но "мы" манифестично и речетворно. "Мы" плодит ублюдочных "я", как мелкую картошку. Все силы русского правописания – на стороне "мы", и сколько бы литературных терзаний ни вкладывать в развитие "я", они не окупятся за недостатком грамматических резервов. Взять для примера, подсознательное мыканье Платонова и сопротивленческое яканье Набокова, чтобы увидеть разницу потенциалов. На "мы" можно тявкать, как Замятин, над "мы" можно хихикать, как Олеша, но "мы" имеет самодержавное качество, известное под именем "народ"1. Ерофеев, определяя место "Я" в системе мировоззрения русского человека, внутренне противоречит сам себе, изображая "мы" неким субъектом. Тогда как, очевидно, что это уродливое, хищное и кровожадное "мы" в свою очередь дитя болезненного "Я".

У Ерофеева выстраивается "народ" – одно из самых точных понятий русского языка. Оно подразумевает двойной перенос ответственности: с "я" на "мы" и с "мы" на – род: "мы-они" внешне-внутренний фактор, что означает вечные поиски не самопознания, а самооправдания. Слово "народ" зацементировало народ на века" 2

Взаимоотношения "Я- мы" как проблема экзистенциальная относится и к этносу, одному из воплощений "мы". Следует отметить, что эта пропозиция характерна для русской культуры вообще. Если говорить о 19 веке, то это традиционное разделение на славянофилов и западников. Экзистенциальная несостоятельность с единичного "Я" переносится на обезличенное "мы". Происходит это по нескольким, условно говоря, схемам. "Я" индивида экзистенциально фрустрировано и он компенсирует это следующими способами:

а) «Я» принадлежит «мы», и недостатки последнего проецируются на «Я». Сам носитель «Я» потенциально лишен возможности активной деятельности – типичные представители литературы со сценарием поражения;

б) «Я» принадлежит «мы», и это «мы» велико в своем единстве, а значит «Я», незначительное само по себе, приобщившись к «мы» тоже становится великим – сторонники идеи соборности или коммунизма;

в) "Я" не принадлежит "мы". Более того, оно противопоставлено «мы», так как «Я» значительно и неординарно, а «мы» – посредственно и мелко – литература модернизма и постмодернизма.

В этом же ряду, безусловно, находятся и романтики, но о них не идет речи, так как они принадлежат другой эпохе. Говоря проще, эти позиции будут выглядеть следующим образом:

а) я – русский (киргиз, еврей и т.д. – в данном случае принадлежность к определенному этносу значения не имеет, важна экзистенциальная позиция), поэтому я такой плохой, другим я быть не могу, потому, что я – русский;

б) я – русский (то же самое примечание, что в пункте а)), и поэтому я – велик, русские – великая нация;

в) я – русский, и хоть я – выдающийся человек, моему полному величию мешает то, что я - русский

Виктор Ерофеев талантливый писатель, и поэтому он разный. Его творчество сложно поместить в определенную категорию, снабдив ее предварительно ярлыком. Но и ему не удалось избежать общей тенденции. Вопросы этноса он пытается разрешить в своем произведении "Энциклопедия русской души". И хотя понятно, что в этой книге он, прежде всего, ироничен и самоироничен, тенденция все-таки очевидна. "Большинство умных русских, в конце концов, разочаровываются в русских. Но сначала думают о святых старцах, вологодских скромницах, нестеровской Руси. У русских есть воображение. Они умеют рассказывать. Русский мир состоит из слов. Он словесный. Убрать слова – ничего не будет"1 и "Поверхностному взгляду всегда казалось, что Россия подражает Франции, донашивая за ней ее платья. На самом деле Россия выдумала Францию, чтобы не сойти сума. Сила ее любви к Франции равнялась невменяемости ее жизни. Россия стала губкой, чтобы всосать в себя Францию целиком и полностью, от всего сердца"2, и далее "Коллапс жизни в коммунальной квартире – русский не коммунален. Коллапс русского коммунизма – русский не любит людей. Он человек необщинный и, в основе своей, необщительный. Русский не врос в мир, как немей. Он летит, парит над миром. Русский не овладел миром, не справился с ним и провис. Из этого "провис" возникла русская духовность… Русская духовность – беседа о бренности. Но русский – вынужденный аскет. Не справившись с миром, он говорит о тщете мира. Он отворачивается от мира, обиженный, и культивирует в себе обиженность, подозрительность к миру как дорогую истину в последней инстанции… Русский – радикально не историчен, и в этом – его самобытность. Он все время сбивается и, начав об одном, говорит о другом, не держит мысль. Видимо, он боится мысли"3

Тут и про новых западников, и про новых славянофилов, и про смирившихся, и про борющихся. Словом, про пытающихся определить ареал своего "Я".

Но, отходя от иронии, Ерофеев все же занимает позицию холодного нейтралитета. Серый – образ России, затерянный, где-то на пространствах мифологического, сказочного, другими словами виртуального пространства народного коллективного сознания. "Русский живет внутри анекдота, - говорил Серый. – Ползет по его внутренней, скользкой поверхности... Русский анекдот группируется вокруг знаковых фигур по экономии материала, но о ком бы, о чем бы он ни был, он – о несостоявшемся существовании, то есть о каждом из нас…Русский смех – поощрение нарушения. Все герои анекдота поступают не по правилам, но потому и смешно, отчего вызывают двойное чувство: отторжения и признания. Они высмеиваются; тем самым отчуждаются, но, по сути, на них ложится тень нашего понимания. Через анекдот происходит одомашнивание русского мира… Русское слово подыгрывает анекдоту. В русском синтаксисе спрятан эмбрион анекдота. Анекдотический вирус. Избыточное воображение и недостаточная рефлексия. Из мира выхватывается и развивается факт, не переделав его несуразность" 1

"Нельзя не заметить, что русский мир гипнотизирует. Вместо однозначной оценки Серый вызывает интерес. Серый привлекает своим исключительно вялым бешенством игры. Серый не просто искренне выходит за грань добра и зла. Он разрывает круг моральной энтропии игрой со смертью. Серый укладывает жизнь как судьбу. Серый выкалывает жизни глазки"2, "Русский славится необязательностью. Пообещает – не сделает. Это потому, что он занят гораздо более важными делами. Ему важно сохранить отсутствие линейного способа существования. Он необязателен, иначе он разрушится как русский. Это система национальной самообороны…. Человек-тормоз, русский одержим своими внутренними идеями, чувствами, настроениями, что создает впечатление ушибленного сознания"3 – это своеобразный образ национального экзистирования, где становятся очевидными различия западного экзистенциализма и экзистенциализма русского. Западный человек теряется в мире созданном технократией, он узник "замка hi-tech". Русский человек живет в призрачном мире мифа.

"Главным событием 21 века будет рождение нового, планетарного Бога. Мы разговорились с Серым о новом Боге. Не о русском Боге, потому что локальные религии уйдут, а вообще. Энтропия религиозного умысла Запада, российская ортодоксальная окаменелость, мусульманский фундизм – яркие знаки агонии старых богов. Каким быть новому?… Новый Бог будет, конечно, непредвиденным. Нежданно-негаданно. Выскочит очень страшным,… Скорее всего – попсово-придурачным, как все прошлые Боги, но с учетом новой тоски и high-тек достижений. К нему логически не приноровишься, не приспособишься. Но ясно, что новая маска Бога будет внеевропейской. Европа его не сразу примет"4 - таким образом, Ерофеев выступает и как социолог. Одна реальность, связанная с кондовым образом Серого должна быть заменена другим "новым Богом", или новым вариантом русского мифа. В любом случае его прогноз самый мрачный. "Я" из одной виртуальной реальности шагнет в другую, как из одной компьютерной игры в другую

Во введении Александр Хургин был определен как писатель, чье творчество можно назвать экзистенциальным в чистом виде, несмотря на, то, что он сам себя к экзистенциалистам не относит.

"Хургин наполняет свои рассказы - не всегда, и, не уверен, что всегда сознательно, - равномерным гулом существования. Кажется, уйди автор, уйди читатель, даже персонажи все разойдись, это существование будет равномерно продолжаться. Что ужасает и одновременно почему-то утешает."1 –говорит один из критиков о творчестве Александра Хургина. Он же отмечает еще одну особенность его произведений: "Но его сила, его особый талант в другом - в умении выдержать и удержать монотонный гул существования, ту ровную линию прозаического ритма, который превращает несколько страничек в эпос. Это самое загадочное, что бывает в прозе, и самое редкое: в русской литературе - "Капитанская дочка", "Повести Белкина", может быть, поздний Чехов, конечно, Леонид Добычин"2. Эта перенаселенность произведений Хургина деталями наводит на сравнение его творчества с книгами Владимира Сорокина и Виктора Ерофеева. Если творческий метод последних определяется как шизоанализ, то творчество Александра Хургина наводит на мыль о параноидном начале его творчества.3 К такому выводу можно придти из определений параноидно и шизоидно акцентуированного человека: "Параноидный человек по-своему интерпретирует картину мира, но он очень точен в деталях. Свои предубеждения и интерпретации он накладывает на факты. Его интересует не видимый мир, а то, что за ним скрыто, и в видимом мире он ищет к этому ключи. Его интересуют скрытые мотивы, тайные цели, особое значение и т.п. Он не спорит с обычными людьми о фактах; он спорит о значении фактов"4 Хургин не создает новых фантасмагорических миров, нет у него и "людей-трансформеров", он не пытается заниматься ни мифотворчеством, ни разрушением мифов, как это происходит у Сорокина, Ерофеева, Пелевина. Говоря словами самого писателя: "И действительно, поэт, он же где б ни жил – всегда имеет тонкую нервную организацию или, проще сказать, бывает психопатом и неврастеником, - это в самом лучшем приемлемом случае"5

Александр Хургин привязан к деталям, он идет за деталями, они то, как раз и наполняют его произведения "равномерным гулом существования", настолько, что сами подменяют существование. "Насчет пирожков – это Ирина образно сказала, бессовестно приукрасив действительность. У нее в доме никогда пирожков не было и нет, и вообще ничего нет. Из съестного. Только чай и масло сливочное. Причем в отсутствие хлеба – поскольку фигуру она бережет как зеницу ока. То есть сохраняет ее остатки, говоря, мол, фигуру маслом не испортишь, особенно в отсутствие хлеба. А на плите, если что у Ирины и вариться, так это белье. Белье вываривать – это да, это она любит. А больше ничего не любит. И не варит. Уже давно. Чтоб насекомых лишних в квартире не разводить и их жизнедеятельность собственными руками не поддерживать. Ей самой ничего не надо. А дочка родная и любимая от нее ушла. Бросила мать, значит. Ради того, чтобы жить самостоятельно вдвоем с каким-то мужчиной рабочей профессии…"6 Мелочь нанизывается на мелочь, деталь за деталью, предметы выстраивают специфическую опредмеченную реальность, в которой то ли теряется, то ли существует тусклое человеческое сознание. И пирожки становятся синонимом, чуть ли ни "мировой скорби", сопряженной с отсутствием смысла, извечным одиночеством человеческой души.

Александр Хургин по праву может считаться одним из ярких представителей современной литературы, чье творчество несет в себе экзистенциальное начало. Ключевой темой его произведений становится вопрос, с которым человек любой эпохи обращается к самому себе: «Кто есть я?».

Литературные произведения различных эпох, направлений, течений и, наконец, авторов, так или иначе, призваны решить эту проблему, найти ответ на этот вопрос. Он может быть тенденциозным, безапелляционно заявляя читателю, человеку, ищущему себя, на которого ориентированы в своем творчестве писатели, что он - винтик в механизме той, или иной системы. В данном случае, не имеет значения, служению чему его предназначают: коммунизму ли, капитализму ли, царю или богу. Важно то, что ему надлежит быть агнцем на заклание, и он должен с этим смириться, приняв как должное. Или его, напротив, могут убеждать в том, что в центре мироздания размещается исключительно “Я”, не потрудившись, однако, объяснить, что включает в себя это понятие. Ответа может не быть совсем - это одновременно и своего рода приглашение читателю подумать на заданную тему, и своеобразная форма заигрывания с ним. И с другой стороны, невозможность найти однозначный ответ – это отражение того самого экзистенциального излома, пограничного состояния, когда, собственно, возникает необходимость искать ответы на подобные вопросы.

Но, независимо от того, какое предлагается решение, неизбежно встает еще одна проблема: “Я и другой”. По своей сути это одна из граней сложного процесса самоопределения, самоидентификации и самоактуализации человеческой личности, чем и является поиск ответа на вопрос “кто же есть я?”. Мифология, философия, психология, и литература, как некая практическая иллюстрация к ним, представляют довольно широкий диапазон предполагаемых вариантов ее разрешений: от социализма до экстремизма эго-философии. Первый, с точки зрения социально-философского подхода рассматривает человека, включенного в общество, как существо, стремящееся лишиться всех своих личностных особенностей. Второй объясняет общество как систему, обеспечивающую человеку сносную и необходимую жизнь рядом с себе подобными, не основываясь ни на каких иных предпосылках, кроме индивидуализма и эгоизма одиночек. Причем подобие здесь не есть равнозначность, – бог тоже создал людей “по образу и подобию своему”, но он всемогущий и бессмертный, а человек слабый и несовершенный “прах”. На данный момент современное общество и современный человек в своем самоопределении руководствуются преимущественно принципами индивидуализма, рассматривая общество не как общность, а как совокупность самодостаточных индивидов.



Немецкий философ Райнхард Лаут, в работе, посвященной исследованию творчества Достоевского, писал: «Индивидуализм рассматривает человека, не каков он есть или каким, он должен быть, а как расщепленное бытие, которое пытается остаться самодостаточным в себе самом. Расколотость, однако, есть нечто негативное, следствие грехопадения, под воздействием которого находится человек и человечество. Рассудочная мысль в своем стремлении к превосходству разорвала сообразующиеся с чувствами душевные скрепы и привела человека к социальному отчуждению. Так случилось, что рассудочный человек возлюбил больше всего самого себя, ревниво начал обеспечивать права своего Я и строить свою жизнь только самому и для себя. Принципы индивидуализма – “усиленного самосохранения, самопромышления, самоопределения в своем собственном Я” – сделались принципами западноевропейской культуры. Личность стали понимать как самоправное отдельное начало, противопоставляя его “всей природе и всем остальным людям”; все, что происходит в мире вне Я, оказывалось совершенно безразличным. Сегодня мы живем - осознанно или нет – под влиянием таких представлений».1 На мой взгляд, ключевыми здесь выступают слова “расколотость”, “расщепленность бытия”. Для конкретно взятого человека они становятся той самой причиной внутренней раздвоенности, утраты внутренней гармонии, которая ведет к гибельному распаду. Личность распадается на части, между которыми происходит не полифонический диалог, как свидетельство ее многогранности, а конфликт, ведущий к полному ее самоуничтожению. Это происходит как следствие разрыва естественных, от природы присущих человеческой психике связей. И одна из них и есть система “я – другой”. Безусловно, это одна из наиболее значимых проблем экзистенциализма. С одной стороны, именно другие делают мое существование невыносимым, а с другой оторванность от них не позволяет мне узнать самого себя, реализовать самого себя - оторванность и внутренняя, эмоциональная изолированность делает меня несчастным, нарушая мою личностную целостность. «Прогрессивное движение заключается в возвращении к великой традиции гуманистической этики, которая рассматривала человека в его телесно-духовной целостности, веруя в то, что цель человека – быть самим собой, а условие достижения этой цели – быть человеком для себя. …Не самоотречение, не себялюбие, – а любовь к себе; не отказ от индивидуального, – а утверждение своего собственного человеческого я: вот истинные высшие ценности гуманистической этики. Чтобы формировать ценности и доверять им, человек должен знать самого себя, свою естественную способность делать добро» 1 - такое решение предлагает философ и психолог Эрих Фромм. Такой взгляд на становление человеческого “я”, опять же, предполагает изолированность и атомарность личности. “Телесно-духовная целостность” в данном случае превращается в своего рода “футляр”, пусть добрый, вернее было бы сказать, добротный, но не позволяющий своему обладателю полностью реализовать свою сущность.

Для русского сознания агрессивный индивидуализм присущ в меньшей степени. Эта черта наложила отпечаток на русскую экзистенциальную мысль. Естественно, что проблемы “кто я есть?” и “Я и другой ” на русской почве имеют пути решения, отличные от тех, которые нам предлагает западноевропейская традиция.

«Что такое собственно означает “Я” и как оно возникает из той лишь потенциальной реальности, которую мы называли “непосредственным бытием”?… Моменты “мой”, “мне”, “со мной” и т.п. в известном смысле более первичны, чем “Я”. “Мой”, “мне”, “со мной” есть в некотором смысле “Я” лишь в его потенциальном, еще не до конца осуществленном состоянии. Это есть форма, в которой непосредственное самобытие имеет себя в своем отношении к предметному бытию и в этом отношении впервые начинает себя обнаруживать и актуализировать. Но это есть именно лишь несовершенная, лишь полуготовая, незавершенная актуализация… Завершенная актуализация непосредственного самобытия, именно его раскрытие или развитие в “Я”, совершается лишь в его отношении к таинственно-загадочному, в известном смысле чудесному моменту “ты”» 2. В целом эти слова Семена Франка весьма характерны для русского философского мышления, и в частности экзистенциального. Не случайно в начале был упомянут Достоевский. Его творчество развивается под знаком поиска самого себя через другого: через другого человека и через другого себя. Эти моменты присутствуют уже в ранних его произведениях: “Двойник”, “Бедные люди”. В первом случае, для того чтобы осознать самого себя, герой должен персонифицировать противоположные черты своей личности и уже потом, с позиции “другого”, узнать свое “Я”. Во втором случае изолированность от “другого” ведет к саморазрушению: Макар Девушкин в силу объективных обстоятельств замкнут на себе самом, письма его способ связи с действительностью, попытка обретения “другого”. Письма – это своеобразный суррогат отношений между людьми, но от того то они и “бедные люди”, что теряют друг друга и себя.

Здесь важно проследить, во-первых, степень слияния русской философской экзистенциальной мысли с литературой, а во-вторых, выяснить пути ее эволюции за прошедший ХХ век. Это сложный и неоднозначный процесс. В качестве иллюстрации можно рассматривать как раз творчество Александра Хургина, сопоставив его с творчеством философа начала ХХ века Семена Франка. Фигуры, на первый взгляд, имеющие между собой мало общего. Следует внести уточнение: общего в смысле биографии. Но их мировоззренческие позиции содержат в себе множество элементов, отражающих не только тождественность некоторых положений, нашедших свое место в их произведениях. Они пронизаны общими философскими и мировоззренческими моментами, характерными для русского мышления и самосознания в целом, русской философии и русского экзистенциализма в частности.

Одной из этих точек соприкосновения и является проблема поиска другого, попытка понять его, а через него себя. «Как относится автор к своим омерзительным и жалким героям? Ненавидит он, что ли, девку, которая квартиру выбивает, используя для этого своего бедного дурачка-мужа, его несчастных стариков и гада-начальника? Вроде бы если не ненавидит, то уж точно не любит и даже побаивается. А второй раз перечитаешь рассказ – да нет, жалко ему жутковатую эту лимитчицу. А третий раз прочитаешь – эх, да ведь все мы в этой клятой жизни лимитчики – вот и весь рассказ. Что, смешна ему история с освободившимся зэком, который посылает переспать со своей женой своего же брата-близнеца? А жена возьми да, распознав, - и сигани в окно. Вот оно, какая смешная история… Зэк этот, что ли гад и подлюка? А кто его знает, вроде тоже переживает. Да все мы зэки, если присмотреться и задуматься… » 1 Александр Кабаков в предисловии к одному из сборников рассказов Хургина верно подмечает суть творчества писателя: понимание себя через другого. По большому счету это и есть задача всей литературы, - читатель, отождествляя себя с героем, узнает глубже самого себя. Литературный персонаж открывает потаенные, скрытые стороны человеческого “Я”. Именно осознание “мы”, а за ним более глубокое принятие “ты” ведут к многогранному раскрытию “Я”. Можно сказать, в этом и заключается высшее предназначение литературы: на поверхности – сюжет и традиционный школьный вопрос: отношение автора к герою, что хотел сказать автор. А автор не хотел ничего говорить. Он хотел, чтобы заговорили мы. Заговорили сами с собой, ответили себе на вопросы, которые долгое время боялись сами себе задать – что есть “Я”.

«Было уже довольно поздно, когда человек по имени Петрищев понял, что ему необходимо восстановить утерянную связь с миром. Правда, как это сделать, он не понял. Потому что связь была утеряна не только с внешним миром, но и с внутренним».2 Так начинается его рассказ “Человек по имени Петрищев”. Вот он тот самый другой, который ищет себе своего другого. Герой - человек с утерянным я. И имя его не имя даже, а ярлычок. Здесь как раз ощущается разница между фразами “как тебя зовут?” и “как твое имя?”. Героя зовут Петрищев, а как его имя не знает ни автор, ни сам герой. Он, Петрищев, потерял себя. Темнота и тишина “на протяжении длительного времени” – единственные атрибуты существования человека. Человек и кошка, с которой “говорить было можно, но недолго, потому что она слушать слушала внимательно и терпеливо, а отвечать не отвечала и уходила, если слушать ей надоедало, без зазрения совести по-английски”. Неслучайно в текст входит, “на мягких лапах, совершенно бесшумно ”, кошка. Она – своеобразный, многозначный символ. Кошка ходит сама по себе – это общеизвестно. Человек не кошка и ему необходим себе подобный. Кошка – извечный образ, отождествляемый глубоко в человеческом сознании с нечистой силой, тревогой, опасностью. И, действительно герой находится в опасности. «Темноты и тишины в жизни человека по имени Петрищев накопилось в избытке, и он перестал слышать то, что происходило вокруг него в мире, и, в конце концов, связь мира с Петрищевым прервалась. Это что касается мира внешнего. По поводу же внутреннего мира у Петрищева возникали различные мнения и сомнения. В том числе, что это же был его собственный мир – не зря он назывался внутренним. А связь, значит, с ним каким-то загадочным образом все-таки разорвалась и нарушилась. И этот разрыв с нарушением оказались болезненными. Даже более болезненными, чем можно было ожидать. Хотя вообще никто никогда не ожидает разрыва с самим собой. А если он – разрыв – происходит, люди всегда удивляются, волнуются и ведут себя, как говориться, неадекватно» 1. Этот самый разрыв, который никто не предполагает обнаружить в своей душе, становится лейтмотивом произведений Хургина.



Голоса героев доносятся как будто издалека. Самые искренние и сокровенные слова приглушаются своеобразными штампами, которые без труда можно отыскать в любой газете, научно-популярной газете. С одной стороны, это, конечно, может показаться ни чем иным кроме как специфической формой юмора. Да, смешно прочесть, например, о Беляеве, одном из персонажей, что он “привык жить независимо и, как говориться, в автономном режиме самосуществования”. Или о Компанийце, который “помимо жены заимел и открыто завел себе постоянную женщину, еще одну, значит, дополнительную спутницу своей жизни, и он появлялся с ней, как ни в чем не бывало и в людных общественных местах, и в увеселительных заведениях, и чувствительно ее поддерживал в материальном отношении и плане”. Неизбежно вызовет улыбку нелепое вроде бы сочетание живого, непосредственного, разговорного языка, нередко с крепким словцом, и сумбурного языка газетных статей, научных докладов, основательно потрепанных и несвежих идиом и т. д. именно эта улыбка приглушает отзвук боли, одиночества, потерянности героев. Истинные чувства скрыты за толстым слоем звукоизоляции. Люди не слышат друг друга, они не слышат себя, до них перестает доходить даже отдаленный отзвук подлинной жизни, или, если угодно “подлинного существования”. Те, кто мог бы наполнить жизнь человека, пусть не смыслом, но осмысленностью, другими словами избавить от бессмыслицы, то, чего, собственно, ждал от жизни еще один персонаж Хургина, Калиночка, - становятся “бестелесными приведениями или призраками”. Человек по имени Петрищев начинает писать письмо бабушке, которая, - вспоминает он неожиданно, давно умерла, а вместе с ней “почила в бозе” и надежда на обретение, вновь хотя бы какого-то подобия гармонии. Ритуальное действо случается в детстве с Калиночкой, его, первоклассника толпой избивают не хулиганы, а его же собственные одноклассники, и за этим из окна школы наблюдают двое взрослых, мужчина и женщина. Это своего рода инициация, посвящение человека в жизнь. Бьют не потому, что злые, а потому что так надо. Они уже посвященные в таинства жизни: Калиночка пришел в школу 2 сентября, а они 1. И те взрослые, тоже не равнодушные изверги, они понимают, что каждый должен выучить этот урок. Калиночка его усвоил на должном уровне, в результате у него начал развиваться остеохондроз. Он оказался закованным в панцирь, через который ему с каждым годом становилось все труднее докричаться до того мира, который находился вне него. Потеряв связь с настоящим и настоящими (в смысле временем и людьми), человек через побег в воспоминания, через переживание обстоятельств, которые не были прожиты и использованы, так как хотелось бы, пытается вернуть себе реальность. Но тем самым он совершает грех, подобный греху, содеянному женой Лота. Она оглянулась на горящий город, вопреки запрету, и была превращена в соляной столб. Путь, по которому движется люди по одиночке, не имеет смысла или бессмыслен. «Старик говорит: - Ну что же теперь делать? А Беляев ему отвечает молча: - Не знаю. И больше он ничего не сказал старику и остался стоять столбом соли в натуральную величину». 1

«Общеизвестная гносеологическая проблема, как, собственно, “Я” может познавать “ты” или даже вообще “другое Я”, “чужое сознание”, как оно может вообще в опыте встретиться с ним. Эта проблема в такой ее формулировке совершенно неразрешима – по той простой причине, что никакого готового “Я” вообще не существует до встречи с “ты”, до отношения к “ты”. Бесчисленные нелепости и трудности возникают при таком обычном, представляющемся столь самоочевидным исхождении из изолированного, в готовом виде в себе сущего “Я”. Уже само понятие “чужого сознания”, взятое как “другое” или “второе” “Я”, - даже совершенно независимо от всех трудностей вопроса, как собственно мы, исходя из изолированного “”Я”, достигаем его восприятия, - есть нелепость».2 Именно нелепость, или иначе абсурд, становится едва ли ни основной силой, двигающей современную литературу вперед, (или назад, или по кругу). Нелепость, порождаемая оппозицией “Я” – “ты”. Собственно “ты ” принимает устрашающие масштабы вселенной: «Я» – это «Я», а «ты» - это весь остальной мир, с которым меня абсолютно ничего не связывает. “Мир -ты” представляется гигантским, враждебным существом, Великим Абсурдом стремящимся раздавить призрачное, эфемерное “Я”. Экзистенциального героя переполняет ощущение пустоты: для него пуста жизнь, лишенная смысла, пуст и сам он. Он может трансформироваться во что угодно и в кого угодно, он аморфен постольку, поскольку он лишен своей основы, или своего каркаса, или своих рамок, или своих границ. “Я”, таким образом, приобретает смысл исключительно через ты, и оба они реализуются в “мы”. Другими словами, без “ты” не существует “Я”, а, обретая “ты” “Я” утрачивает свою свободу. Здесь вскрывается еще один пласт экзистенциональных поисков. Важно то, что, в данном случае Франком и Хургиным намечается линия излома. Проблема существует. И пусть в чем-то противореча друг другу, в чем-то перекликаясь, в чем-то дополняя друг друга, они предлагают читателю анализ и диагноз его болезни. Путь исцеления каждый должен найти сам, возможно, что и в паре с “другим”.

"Дурашливые тавтологии - главная примета хургинского слога. "Показалось ей, Лене, и почудилось", "поставила в известность и перед свершившимся фактом", "предчувствовал подсознательно и подспудно", "представитель рабочих масс и слоев" - далеко не полный список примеров, взятых с одной (первой!) страницы. Косноязычие, вопреки правилам, вовсе не окрашивает текст неуверенностью. Напротив, кувыркание по забавным штампам не дает повести распасться, а героям - упасть. Добродушный, полукомический сказ позволяет увидеть в череде кошмаров череду нелепиц; смешное не отменяет страшного, но и не дает ему полной воли. Жизненная сила присуща всем любимым героям (и особенно героиням!) Хургина".3

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница