Учебное пособие характеризует экзистенциализм в русском информационном пространстве как специфический принципа создания произведения и комплекса идей. Через ответ на этот вопрос делается выход на социальное значение журналистики




страница6/10
Дата26.02.2016
Размер2.24 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
ГЛАВА 3
Экзистенциальное мышление в литературе второй половины ХХ века как фактор, влияющий на развитие информационно-коммуникационной среды
§1. Основные экзистенциальные темы и способы их раскрытия в литературе второй половины ХХ века.

Экзистенциализм, как таковой, возник из трагического, пессимистического мироощущения. Порождение отчаяния, мировой скорби и тотальной утраты смысла в масштабах вселенной, в обыденном сознании он мало вяжется с представлением о сатирическом начале в человеческой культуре.

В ряду современных течений в искусстве один из многочисленных авторов позиционирует экзистенциализм следующим образом: "Экспрессионизм: отчужденный, растерянный человек во враждебном ему мире - Сюрреализм: смятенный человек в таинственном и непознаваемом мире - Экзистенциализм: одинокий человек в мире абсурда - Абстракционизм: бегство личности от банальной и иллюзорной действительности - Поп-арт: приобретатель - деидеалогизитрованная личность общества "массового потребления"1 То есть, за отправную точку принимается человек с точки зрения его существования в мире. Очевидно, что это отнюдь не благополучная гармоничная личность, не индивид, находящийся в мире с самим собой, с "другими", обществом в целом, чьи представления о действительности не противоречат существующим социальным, нравственным, этическим и т.д. нормам. Как раз наоборот, он выпадает из существующей системы вещей и идей. Конечно, в любое время, в любую эпоху, в какой угодно культуре и цивилизации есть подобные индивиды, но зачастую они либо гении своей эпохи, либо ее "отверженные". Но в истории наступают периоды, когда складывается такая ситуация, что система начинает существовать сама по себе, а живые, реальные люди сами по себе. Другими словами, данную культуру с ее системой ценностей постигает так называемый экзистенциальный кризис - возникает экзистенциальный конфликт, который и вытекает в новые формы искусства, рождает новые философские течения и направления. Через них происходит разрушение старых смыслов и строительство новых. Наше время дает возможность наблюдать этот процесс во всей его полноте .Ряд модернистских течений, постмодернизм и, конечно, экзистенциализм, который в определенный момент перестает быть исключительно философским течением, становясь фактором, определяющим авторское сознание, если речь идет о произведении искусства, и способом существования в реальном мире, если речь идет о конкретной личности. Таким образом, экзистенциализм переходит за рамки конкретного направления, так ,или иначе, охватывая все стороны и жизни и искусства.

Логично было бы предположить, что экзистенциализм в литературе порождает произведения, пронизанные исключительно трагическим пафосом наряду с серьезным анализом действительности. Однако на самом деле все обстоит иначе: "серьезное" предстает как предикат порочной системы вещей, когда один конкретный символ соответствует одному конкретному явлению действительности. Само явление зачастую уже приняло новые формы, продиктованные естественным ходом вещей, а символ остался прежним, перестав отражать суть явления, но претендуя на истинность. Хейзенга в своей работе "Homo ludens. Человек играющий" говорит о "серьезном" как о негативном, статичном явлении в человеческой культуре, противопоставляя ему понятие "игры". "Если внимательнее всмотреться в дизъюнкцию "игра - серьезное", то можно заметить, что ее элементы неравноценны. "Игра" в этой паре есть положительный термин, а "серьезное" - негативный. Рамки значения "серьезного" определяются и исчерпываются отрицанием "игры". "Серьезное есть "не - игра", и нечего более. Содержание значения "игры", напротив, отнюдь не описывается или исчерпывается "несерьезным". "Игра" есть нечто самостоятельное. Понятие "игра" как таковое более высокого порядка, нежели "серьезное". Ибо "серьезное" стремится исключить "игру", "игра" же вполне способна включить в себя "серьезное" … Появление термина "серьезное" означает, что игра полностью осознана как самостоятельная всеобщая категория". 1 Очевидно, именно по этой причине современные литературные тексты так напоминают игру. Постмодернизм играет с текстами предыдущих эпох, писатели играют (порой и заигрывают) с читателем, история, факты превращаются в мячики для жонглирования. Игра воспринимается, как способ выхода из переставшей действовать, лишившейся какой бы то ни было динамики, системы отношений.

Сатира, сатирический пафос с примесью иронии становится одной из форм игры в искусстве, в том числе и литературе. А с другой стороны, в силу своей природы она позволяет решать насущные экзистенциальные проблемы. Сатира "отрицает саму сущность осмеиваемого явления путем противопоставления его высоким эстетическим идеалам … специфический способ художественного воспроизведения действительности, раскрывающий ее как нечто несообразное, несостоятельное с помощью преувеличения, заострения, порой доводящего облик изображаемого явления до деформации, гиперболизации, гротеска"2 Короче говоря, назвать экзистенциальным сатирическое начало нам позволяет, во-первых, проблематика, с которой имеет дело сатира, во-вторых, сам способ изображения действительности в художественном произведении; и в-третьих, те факторы, которые формируют авторское сознание, обращающееся к сатирическому изображению действительности.

Общеизвестен факт, что литература отражает любой экзистенциальный конфликт, наличествующий в том или ином обществе в тот или иной момент. Вопрос заключается только в том, каким способом автор говорит о нем. Для большей наглядности сравним статью Набокова о пошлости и рассказ "Человекообразные" Тэффи. "Мещане питаются запасом банальных идей, прибегая к избитым фразам и клише, их речь изобилует тусклыми, невыразительными словами Истинный обыватель соткан из этих заурядных, убогих мыслей, кроме них у него ничего нет. Но надо признать, что в каждом из нас сидит эта заклишированная сущность, и все мы в повседневной речи прибегаем к словам-штампам, превращая их в знаки и формулы … Пошлость - это не только явная, неприкрытая бездарность, но главным образом ложная, поддельная значительность, поддельная красота, поддельный ум, поддельная привлекательность. Припечатывая что-то словом "пошлость", мы не просто выносим эстетическое суждение, но и творим нравственный суд. Все подлинное, честное, прекрасное не может быть пошлым"3 - пишет Набоков.

"И вот после многовековой работы первый усовершенствовавшийся гад принял вид существа человекообразного. Он пошел к людям и стал жить с ними. Он учуял, что без человека ему больше жить нельзя, что человек поведет его за собой в царство Духа, куда человекообразным доступа не было. Это было выгодно и давало жизнь. У человекообразных не было прежних чутких усиков, но чутье осталось… Человекообразные любят учить, произносить чужие слова, выдавая их за свои. "Детей они ласкают мало", больше "воспитывают". О жене говорят: "Она должна любить мужа". Больше всего человекообразные боятся смеха, не понимают его. В театре на представлении веселого водевиля или фарса - прислушайтесь: после каждой шутки вы услышите два взрыва смеха. Сначала засмеются люди, за ними - человекообразные" - о том же самом говорит Тэффи. И то, и другое, в общем об основной проблеме экзистенциализма - проблеме "духовного кризиса, в котором оказывается человек, и того выбора, который он делает, чтобы выйти из этого кризиса. Признаками кризиса могут быть такие понятия, как страх, "экзистенциальная тревога", тошнота, скука. "Человеку открывается вдруг зияющая бездна бытия, которая раньше была ему неведома, когда он жил спокойно, прозябая в сутолоке повседневных дел. Теперь покоя нет, остался только риск решения, которое не гарантирует успеха". Это и есть "подлинное существование", спокойно-трагическое в мире религиозного экзистенциализма и безнадежно трагическое в мире атеистического экзистенциализм"1

Ситуация "неподлинного бытия" глазами двух, совершенно разных авторов, описанная двумя разными способами характерна для данного момента. Ее наличие и ее порочность констатируются и в первом и во втором случае. Но нравоучительность и серьезность первого высказывания явно проигрывают легкости, ироничности второго.

Сатира позволяет моделировать альтернативные реальности. В этом она по своей природе приближается к средневековым смеховым формам, о которых говорит М. Бахтин. Смеховые формы, пишет он, "давали совершенно иной, подчеркнуто неофициальный, внецерковный и внегосударственный аспект мира, человека и человеческих отношений; они как бы строили по ту сторону всего официального второй мир и вторую жизнь, к которым все средневековые люди были в большей, или меньшей степени причастны, в которых они в определенные сроки жили. Это - особого рода двумирность, без учета которой ни культурное сознание Средневековья, ни культура Возрождения не могут быть правильно понятыми". 2

Для того, чтобы не быть голословными, рассмотрим сатирическую литературу в России в ХХ веке. Одним из наиболее ярких ее представителей, бесспорно, можно назвать М. Зощенко. Его творчество на первый взгляд затянуто в поле действия социального, а значит, зачастую сиюминутного и преходящего. Но именно эта чрезмерная, преувеличенная детализация, смакование мелочи, наделение ее особой значимостью, увязание в словесной бессмыслице, доведение повествования до полного отсутствия смысла, до своеобразной критической точки, в которой его отсутствие превращается в новый смысл, делают творчество писателя лежащим вне рамок его времени. "И мы очень рады и довольны, что на этот раз заканчиваем наше сочинение с чувством сердечной радости, с большой надеждой и с пожеланием всего хорошего. И основную тему нашей радости можно определить в нескольких словах. И, чтобы критики не сбились в этом сложном деле, мы им по дружбе хотим слегка подсказать. Нас трогает стремление к чистоте, к справедливости и к общему благу. Нас приятно удивляет, что люди, которые все равно умрут, стремятся к этому. И нас радует здравый смысл, к чему рано или поздно приходят люди, отсеяв сор и шелуху"3 - пишет Зощенко в своей "Голубой книге". Сатира у него сродни аристотелевскому катарсису, через абсурд-страдание она дарит очищение от " сора и шелухи" "неподлинного бытия".



Сюжеты, образы, персонажи, рожденные экзистенциальным сознанием и облаченные в сатирические формы возникают не только в русле так называемой альтернативной, то есть существующей параллельно с официальной литературой советского периода, но и непосредственно в ней. Таким образом, мироощущение эпохи проникает во все проявления человеческого существования, в том числе и литературу. И если речь идет о действительно талантливом и достаточно честном (можно ли быть честным вполне?) человеке, писателе, то, вне зависимости от его гражданской позиции, он будет говорить о вещах насущных. Примером этому может служить творчество замечательного советского писателя Юрия Олеши. В данном случае речь идет о его романе "Зависть". Виктор Шкловский говорил об этом романе: "Сюжет создается ощущениями перемены моральных законов… искусство - переосмысление жизни. Новая жизнь со своими трудностями, очень реальными, точно описанными, вызывает зависть старого. Зависть не из-за женщины или богатства. Зависть к новому отношению к труду. "Зависть" изображает трагедию поколений"1. В действительности это и есть тот самый экзистенциальный конфликт, когда человек не способен определить свое место в существующей системе вещей, ценностей, идей. Шкловский говорит о нем в терминах другого времени, другой эпохи. Но на уровне художественного текста конфликт утрачивает свою привязку к конкретному историческому периоду, переходя в разряд вечных "проклятых вопросов". Два образа - Бабичева и Кавалерова, два способа существования в мире, а по сути - два начала, сосуществующих в одном человеке и порождающие экзистенциальный конфликт. Здесь возникают ассоциации с "Двойником" Достоевского. Один вытесняет другого, один способ бытия берет вверх над другим. Новая эпоха (новая для героев произведения) - материальна, она диктует свои законы, строя свою модель бытия. Её "неподлинность" как раз и заключается в ее искусственности. "Он поет по утрам в клозете. Можете представить себе, какой это жизнерадостный здоровый человек. Желание петь в нем возникает рефлекторно. Эти песни его, в которых нет ни мелодии, ни слов, а есть только одно "та-ра-ра", выкрикиваемое им на разные лады … Я слышу сутолоку в кабинке уборной, где узко его крупному телу. Его спина трется по внутренней стороне захлопнувшейся двери, локти тыкаются в стенки, он перебирает ногами. В дверь уборной вделано матовое овальное стекло. Он поворачивает выключатель, овал освещается изнутри и становится прекрасным, цвета опала яйцом… Это образцовая мужская особь".2 Его, Бабичева, любят вещи. Он материален, он вписывается в контекст эпохи. Кавалеров - идеален, и имя у него как будто пришло из другого времени. Материальная, или материалистическая эпоха не принимает подобное существо. Его можно определить через излюбленный экзистенциализмом термин - "посторонний". "Меня не любят вещи. Мебель норовит подставить мне ножку. Какой-то лакированный угол однажды буквально укусил меня. С одеялом у меня всегда сложные взаимоотношения. Суп, поданный мне, никогда не остывает. Если какая-нибудь дрянь - монета или запонка - падает со стола, то обычно закатывается под трудно отодвигаемую мебель. Я ползаю по полу и, поднимая голову, вижу, как буфет смеется".3

Подобный экзистенциальный конфликт мог существовать в литературе, предпочитающей однозначные образы, дефиниции, идеи, только в сатирической форме, которая, в свою очередь, исключает полную однозначность.

Эта только один из аспектов проблемы экзистенциальности сатирического начала в русской литературе ХХ века. Ее можно и нужно рассматривать так же и с точки зрения литературы неофициальной, с точки зрения современной литературы, с точки зрения литературы постмодернистской.
Мистицизму и отчаянью, граничащему с ужасом перед непознаваемостью существования, (страх возникает вместе с невозможностью понять, а понять нельзя, потому что в основе всего – абсурд; замкнутый круг и безысходность), "серьезной литературы" противостоит другой способ постижения бытия – смех. Если существование бессмысленно и абсурдно, то стоит ли оно того, чтобы относится к нему серьезно? Вопрос, который можно прочитать между строк ни одного произведения ХХ века. Сатирическая литература затрагивает экзистенциальные проблемы и вскрывает их не менее глубоко, а не редко и более, чем литература, имеющая дело с другими жанрами.

"В результате логика постоянно проигрывает все сражения: смысл растворяется в бессмыслице. И если подводить итог этой долгой битвы, то победителем окажется не классицистическая "правда", а романтическая "свобода", которой ХХ век нашел свой синоним – абсурд".1 Подобную свободу довольно сложно представить в строгих и регламентированных рамках "серьезной" литературы. Сама "серьезность" диктует необходимость четкого соотнесения денотатов и канотатов, знаков и значений, что своей заданностью ограничивают свободу авторского выражения и экзистенциального поиска. Сатирическое начало помогает преодолеть этот барьер, открывая необозримое пространство для выражения отношения к экзистенциальным, аксиологическим, деонтическим и коммуникативным ценностям. Таким образом, основа сатирического мышления– сознательное нарушение соответствия знаков и значений, как предикатов неподлинного бытия, а иначе говоря – абсурд. "Абсурд – это убежище от непомерной власти таблицы умножения – оттенял собой весь ХХ век… История абсурда – это хроника отчаянной борьбы с хаосом, причем – на его, а не наших условиях. Только абсурд был до конца честен в своей претензии отразить мир таким, каким он есть, а не таким, каким нам хотелось бы его видеть. Внося смысл во Вселенную, мы ее беззаботно упрощаем. Укладывая аморфную жизнь в любое прокрустово ложе, мы пытаемся приспособить к делу только те ее проявления, которые поддаются наблюдению и классификации".2

Именно этот процесс освобождения "аморфной жизни" от "прокрустова ложа" условностей и ложных смыслов делает сатирическое творчество многих писателей экзистенциальным. В этом смысле экзистенциально творчество Хармса и Введенского, Зощенко Ильфа и Петрова, Пьецуха, Войновича, Добычина и т. д.

Творчество Вячеслава Пьецуха - не только и не столько социальная сатира, как принято считать, проводя параллели с творчеством Салтыкова-Щедрина, чей город Глупов – квинтэссенция неподлинного бытия, которое не только трагично, но и смешно. Вячеслав Пьецух – "тип примиряющего писателя … добродушный, не желающий вдаваться в натуралистические подробности, он предпочитает карнавализировать зло, топя насилие в поэтике народной сказки. Он играет с неувядаемыми стереотипами русской архаики, национальной склонностью к мифологическому мышлению. Это попытка чудесным образом заколдовать зло, рассказать о нем в шутовской манере, незаметно подменить добром, перековать мечи на орала. Но стоит всмотреться, … как лезут в глаза глупость, нелепости, и финал превращается в невольную пародию на счастливый конец именно из-за своей очаровательной сказочности"3 Этот писатель - одна из наиболее ярких иллюстраций того, как совмещаются сатирическое и экзистенциальное мышление.

Тема войны в литературе экзистенциальна сама по себе. Любое художественное произведение, в котором речь идет о войне, так, или иначе можно рассматривать через призму экзистенциализма. Оказываясь лицом к лицу с войной, человек переживает раздвоение своего существа на "я- до-войны" и "я- во время войны", а будет ли "я- после- войны" – не известно. Жизнь его распадается на "до" и "после". Говоря другими словами, он попадает в так называемую "пограничную ситуацию", которая для экзистенциального мышления является отправной точкой для постижения самого себя и окружающего мира.

С другой стороны, война в человеческом сознании связана с таким накалом боли, страдания и смерти, что любой намек на ее абсурдность воспринимается обществом крайне негативно. А человек, называющий себя пацифистом сильно рискует быть подвергнутым остракизму. Это естественная защитная реакция общества, вся история которого построена на войнах, в котором война трактуется, как определенная необходимость для поддержания его жизнедеятельности. В сложившихся обстоятельствах заявления об абсурдности ведения войн равносильно признанию абсурдности всего существующего общественного строя, всего сложившегося миропорядка. Да, были люди, которые пытались всерьез и серьезно говорить о войне, как о грандиозной игре, в которую помимо своей воли оказываются вовлеченными миллионы людей. Но не случайно они вошли в историю литературы как "потерянное поколение", они действительно потеряны для общества, прогресс которого обусловлен наличием в нем конфликта. Возможно, что они были не правы, выбрав серьезный тон. Именно он не позволил им встать над ситуацией. Говорить об абсурде надо на языке абсурда: когда художественное пространство оказывается наполненным носорогами, мухами, крысами или маленькими, кривоногими, лопоухими рядовыми сразу становится ясно, о чем идет речь. Язык иронии всегда более доходчив, а сказанное с улыбкой (или усмешкой) имеет больше шансов быть понятым.

Владимир Войнович говорит с улыбкой, пусть горькой, но с улыбкой. То, что было написано о войне, можно сравнить с запиской одного из персонажей писателя, который "в припадке белой горячки повесился у себя в кабинете, оставив записку, в которой было одно только слово "Эх!!!" с тремя восклицательными знаками. А что это "Эх!!!" могло значить, так никто и не понял".1 Но в конце романа о Чонкине становится более или менее понятно, что же все-таки стоит за этим самым "Эх!!!". Сама суть войны предстает перед читателем в виде двух сновидений: "Ему (Сталину) Чонкин виделся во сне. Он снился ему огромного роста богатырем с длинными русыми волосами и ясным взором голубых глаз. Размахивая палицей, Чонкин громил всех его врагов, и сам Гитлер трусливо бежал на четвереньках, похожий на мелкую злобную собачонку с карикатуры Кукрыниксов" и "В хорошем расположении духа Гитлер лег спать. Ему снился князь Голицын, огромного роста богатырь с длинными русыми волосами и ясным взором голубых глаз. Он ехал на белом коне под белым знаменем, надетым на пику с длинным древком. За князем двигалось несметное воинство длиннобородых крестьян в лаптях и в армяках, подпоясанных веревками. Крестьяне поднятием правых рук выражали свое ликование и выкрикивали: - Хайль Гитлер!" 2

Следует отметить, что вообще весь роман наполнен снами. Они предстают оборотной стороной действительности, точнее именно в таком виде она доходит до героев. В них достигает своего апогея абсурдность государственного, социального, "над- человеческого". Люди существуют как будто сами по себе, но сны их затягивают, заставляя действовать по своим законам, сны начинают в определенный момент довлеть над конкретным человеком. У Войновича не абсурдный человек помещен в "подлинную" ситуацию, а как раз наоборот подлинный человек затянут в круговорот абсурдности. Такова, например, война в романе. Она существует не в реальной жизни людей, а в сфере воображения, амбиций, страха. И из этой области фантасмагории, достигнув там своей высшей точки накала, она врывается в поле существования реальных людей.

Так происходит с главным персонажем романа рядовым Чонкиным. Весь алгоритм его существования изображен в сцене дележки продуктов в селе Красное, когда его обитатели узнали о том, что началась война. "Чонкин пошатнулся и оторвал от земли одну ногу, пытаясь восстановить равновесие, но его дернули за другую ногу, и он повалился в общую кучу. Его крутило как щепку в водовороте. То он оказывался в самом низу, то выплывал на верх, то опять попадал в середину между телами… И кто-то хватал его за горло, кто-то кусал и царапал, и он тоже кусал и царапал кого-то… Когда он очутился на самом дне … лицо его утонуло в чем-то мягком, теплом, родном…Говорить оба были не в состоянии и лежали, уткнувшись друг в друга, на дне бушевавшей стихии, пока кто-то не заехал Чонкину каблуком в подбородок" 1. Истинным во всей этой истории остается только близость двух существ, в общем-то, определенным образом дистанцирующих себя от социума. Их отношения развиваются по иным законам естественного, можно сказать животного, в лучшем смысле этого слова, мира. Интересен в этом смысле момент, когда в романе появляются животные. Лошадь - лучший друг и товарищ Чонкина: "Он вообще любил разговаривать с лошадью, больше даже, чем с людьми, потому что человеку скажешь что-нибудь, да не то, еще и неприятностей наберешь на свою шею, а лошадь, ей чего ни скажи, все принимает"2. Кабан Борька, единственное близкое существо, почти ребенок Нюры Беляшовой. Единственное потому, что Нюра и Иван все - таки не становятся близки в полном смысле этого слова в силу своей принадлежности к роду человеческому.

Надо сказать, что герой, изображенный Войновичем – это вовсе не "парень из народа". Такого мнения о нем, например, придерживается автор предисловия к книге В. Войновича Н. Иванова. В своей статье "Смех и слезы Владимира Войновича" она излагает довольно распространенную точку зрения на Чонкина как на "настоящего народного героя из русского фольклора, из русской литературной традиции". Говоря о последней, она проводит аналогии с Василием Теркиным, отмечая при этом не случайность созвучия фамилий обоих персонажей Твардовского и Войновича. По ее мнению, это свидетельствует об их – героев, похожести, даже в некоторой степени аналогичности. Хотя, очевидно, что этот факт – показатель совсем иного, и исходить здесь надо совсем не из схожести звучания их имен, а как раз, напротив, следует сосредоточить внимание на их различии. В этом смысле роман В. Войновича объединяет в себе одновременно черты постмодернизма с точки зрения текста и экзистенциализма с точки зрения способа создания образа героя, его трактовки, понимания его мотивов. "Постоянные колебания между мифом и пародией, непреходящим смыслом и языковой игрой, архетипическими экзистенциальными сюжетами и сюрреалистическим -абсурдизмом"3 – элементы в той или иной степени присутствующие в романе.



"В любом случае повторение - не концептуальное различие… Повторение включает различие и само включается в изменчивость Идеи, разнородность "апрезентации". Одно – отрицательно из-за недостаточности понятия, а другое – утвердительно из-за избыточности Идеи. Одно – гипотетично, другое – категорично. Одно – статично, другое – динамично. Одно – повторение в результате, другое – в причине. Одно – экстенсивно, другое – интенсивно. Одно – обыкновенно, другое – необычно и особенно. Одно – горизонтально, другое – вертикально. Одно раскрыто и объяснено, другое скрыто и подлежит объяснению. Одно движется по кругу, другое эволюционирует. Одно – это точность, критерий другого – подлинность".1 В таких отношениях находятся эти два героя. Здесь уместно будет рассмотреть своеобразный диалог текстов. "Важно только, чтобы повар/ Был бы повар – парень свой; / Чтобы числился не даром, / Чтоб под час не спал ночей, - / …/ Без тебя, Василий Теркин, / Вася Теркин – мой герой. / А всего иного пуще / Не прожить наверняка - / Без чего? Без правды сущей, / Правды, прямо в душу бьющей, / Да была б она погуще, / Как бы ни была горька. / Что ж еще?.. И все, пожалуй. / Словом, книга про бойца / без начала, без конца".2 Чонкин тоже служит на кухне, но в отличие от незаменимого Теркина он как раз и "числится даром", Теркин говорит правду, Чонкин ее воплощает всем своим существом, Теркин - играет, Чонкин –живет. Единственное полное совпадение в этих двух текстах заключается в том, что эти истории не имеют "ни начала ни конца".

И в то же время Чонкин – это совсем не Теркин, он другой, "иной". Именно инаковость и ценна в этом образе. И если уж говорить о литературных аналогиях, то было бы более уместно поставить Чонкина в один ряд с князем Мышкиным, доктором Живаго, "чудиками" Шукшина. Как первый он находится в постоянном разладе с окружающей его действительностью, как второй он не может сопротивляться стихиям внешнего мира, оставаясь при этом собой, сохраняя свое внутреннее ядро цельным, не испорченным влиянием "неподлинности", царящей во вне.

Чонкин не "смеющийся и нелепый герой", он, прежде всего, герой созерцающий. Он сам находится где-то внутри своего существования, наблюдая из него за происходящим, а происходящее, несмотря на всю трагичность, все-таки комедия.

"…Неужели автор не мог взять из жизни настоящего воина-богатыря, высокого, стройного, дисциплинированного, отличника учебно-боевой и политической подготовки? – Мог бы, конечно, да не успел. Всех отличников расхватали, и мне вот достался Чонкин"3 . Автор декларирует непохожесть и "исключительность" своего героя, который, конечно же "чудик". Так, собственно, воспринимают его остальные персонажи романа. Он и "не боец, а одно недоразумение", он и "чучело", и "нелепая фигура", и "дурила", и "чокнутый паря", в общем - "Красноармеец последнего года службы Иван Чонкин, маленький, кривоногий, в сбившейся под ремнем гимнастерке, в пилотке, надвинутой на большие красные уши, и в сползающих обмотках"4. Во время существования Советского Союза на территории России была секта, последователи которой называли себя дуриками. Вот что написано об этих людях в своеобразном фундаментальном труде (а на чем еще держится мир?) "Методология глупости": "Дурики - это юродивые нашего времени, только их юродство - не нарушение общепринятых правил поведения, а блаженно-бездумное следование им, поскольку сами эти правила уже вывернуты обществом наизнанку. Дурики отличаются от обычных граждан лишь сознанием нелепости существующих порядков и старательным их соблюдением. В отличие от граждански настроенных граждан, дурики не возражают, не уклоняются, не борются, но находят для души отдушину в глупости - дурачествуют по правилам, установленным дураками. Система столь жестка и бесчеловечна, что лишь глупость придает ей какую-то теплоту, хотя бы подобие человечности. Все-таки глупость дается от природы, и как общество ни вразумляет ее, остается в ней святая правда и чистота. Любая последовательность и методичность, пытаясь ускользнуть от глупой природы, сама приобретает, в конце концов форму глупости, т. е. возвращается к своему началу. Именно в этой форме она и становится приемлемой для человеческой души, хотя и совершенно неприемлема для разума"1 Рядовой Иван Чонкин с полным правом мог бы быть произведен в святые этой секты, и в этом смысле он, действительно, полноправный претендент на престол.

Почему Чонкин выжил? В чем его сила? Война заставила многих задуматься, и это закончилось вполне определенно - гибелью. И такой конец закономерен: если начать размышлять над абсурдом, то этот процесс приводит лишь к умножению нелепицы, в какой то момент ее количество достигает критического значения и происходит уничтожение абсурдного сознания. "Голубев… все думал, думал, думал, иногда – про себя, а чаще в слух, отчего складывается такая идиотская жизнь. Кто в этом виноват: люди или система? И никак не мог добраться до истины: с одной стороны, вроде люди формируют систему, а с другой стороны, вроде система из них же и состоит". 2

Чонкин потому и выжил, что он просто жил, если угодно существовал. К нему вполне можно отнести сказку, рассказанную автором в другой его книге "Замысел": "Шел слон. Навстречу ему волк. Волк сказал: "Слон, слон, можно я тебя съем?" – "Нельзя", - сказал слон и пошел целый".3

Современное общество, современная западная цивилизация, по словам Г. Маркузе, - это "..царство комфортабельной, мирной, умеренной, демократической несвободы", где оказывается "забытой противоположность частного и публичного существования, индивидуальных и социальных потребностей", устанавливаются "новые, более действенные и более приятные формы социального контроля и социального сплачивания" 4. В условиях тотального контроля над человеком, осуществляемым технологическим универсумом через образ жизни и систему потребления, возникает западный вариант экзистенциализма. Жаном-Полем Сартром вводится специфический термин "проект", связывающий автономию и случайность, элемент свободы и ответственности в контексте истории. Действительность в результате реализации этого "проекта" навязывается сверху и принимает форму псевдонезависимого существования. Отсюда возникает идея "поиска" пограничной ситуации, в которой произошло бы своеобразное очищение сознания от системы ложных ценностей, потребностей, устремлений. Но это просветление непременно влечет за собой разрушение либо самого индивида, его внутреннего универсума, либо общества в целом, как внешнего универсума, формирующего во многом и внутренний мир человека и окружающую его реальность, где этот самый внутренний человек проявляется. С падением хотя бы одного элемента распадается вся система в целом. Человек, принадлежащий этой системе – одномерен, он лишен спасительного "подполья".

Говоря об экзистенциализме в русской литературе второй половины ХХ века, и, в частности, о его отличии от западного, необходимо, прежде всего обратить внимание на специфику той общественной среды, где он развивался как явление литературы и культуры.

Формально советское общество выглядит образованием, регулируемым посредством террористического политического координирования, с тщательно отработанной структурой контроля и подавления. Традиционно декларируется полное отсутствие свободы в подобном социуме. В то время, как личность, функционирующая в подобных условиях, оказывается в более выгодной для ее свободы ситуации. Это, прежде всего, проистекает из ее возможности четко разграниченного позиционирования я - общество, я - власть, общественное - личное. В самом механизме организации такого социума заключается возможность выбора, некой вполне реальной альтернативы. Выбор предоставлен человеку изначально. Внутренний мир предоставлен полностью его обладателю. Само общество формирует некое ментальное подполье, где индивид изначально свободен, хотя и необязательно гармоничен. Пользуясь терминами психологии, в отличие от демократического общества, общество авторитарное определяет и регламентирует формы поведения, а не его мотивацию. Таким образом, границы между подлинным и неподлинным бытием остаются более или менее осязаемыми. Индивид существует в постоянном пограничном состоянии, для него становится перманентным ощущение абсурдности и поиска смысла.

Все эти моменты входят в литературу, где нередко выводятся на уровень философских обобщений. Само понятие "пограничное состояние" подразумевает пребывание человека в неком, условно обособленном пространстве понятий. Незыблемость его суждений об окружающем мире и есть та самая граница, по которой проходит излом человеческого существования. Отсюда возникает образ "зоны", где человек обречен "жить по понятиям". О том, что этот процесс характеризует происходящее не только в литературе, но и в обществе в целом, говорит болезненный интерес современного человека ко всему, что находится вне закона: детективы в литературе и кинематографе, криминальные сводки в газетах и на телевидении и так далее. В частности, Борис Дубин, исследователь, занимающийся вопросами взаимодействия социологии и литературы и социологии литературы, говорит о феномене популярности детективных романов: "Проблемный полюс этих широко читаемых романов – взаимоотношения Системы с отдельным, атомизированным человеком и его частным, плохо обеспеченным существованием. Точнее говорить о двух сосуществующих и зеркально отражающих друг друга системах – явной, государственной (органах госбезопасности, институтах сыска и дознания, тюрьмах и лагерях) и "второй", скрытой, криминальной"1 Основой для этого ему представляется как раз столкновение двух моделей и двух моралей, и ощущение "неустойчивого существования", порожденное этим столкновением.2 Ту же ситуацию обрисовывает и Иосиф Бродский во вступительной статье к собранию сочинений Юза Алешковского. "Кончается нечто гораздо большее, чем столетие. Завершается, судя по всему, затянувшийся на просторах Евразии период психологического палеолита, знаменитый своей верой в нравственный процесс и сопряженной с ней склонностью к утопическому мышлению. На смену приходит ощущение переогромленности и крайней степени атомизации индивидуального и общественного сознания. Сдвиг этот поистине антропологический и для литературы, ему предшествующей, чреватой неприятностями"3

В теме свободы-несвободы эти понятия рассматриваются преимущественно как парные, находящиеся в непрерывном взаимодействии, осознание их не покидает рефлектирующего писателя ни на минуту. Целый пласт русской литературы рождается как раз из этого взаимодействия. На образном уровне эта пропозиция воплощается в темах зоны, лагерей, тюрем. Только на первый, поверхностный взгляд развитие подобных тем может показаться исключительно попыткой осмысления реалий тоталитарного государства или же попыткой сказать некую правду о произволе "режима". Анализируя российскую культуру и литературу последних трех веков, можно прийти к выводу, что, условно говоря "зона" стала достоянием коллективного бессознательного. Она своеобразный элемент менталитета народа, через который он находит или создает смыслы своего существования. "Зона" становится специфическим экзистенциальным понятием, особым проявлением бытия. Русский человек определяет для себя, таким образом, участки несвободы. В масштабах всего общества – это территория, куда не следует привносить личное – здесь область регламентированного поведения, ритуала, государства, здесь «Я» не защищено и его яркие проявления наказуемы. В пределах самой личности, "зона" - это территория внутренней несвободы. И, наоборот, реальная "зона" освобождает человека, его «Я» от враждебного воздействия «Мы» и «Они». В народном сознании заключенный- это не преступник, которого следует перевоспитать, а именно человек освободившийся, преодолевший силу притяжения морали. А мораль в русском сознании изначально противостоит нравственности – здесь достаточно вспомнить хотя бы Льва Шестова с его работой "Апофеоз беспочвенности". Таким образом, "зона" – символ раздробленности, разорванности бытия, синоним его многоплановости. Песни каторжников, блатные и уголовные песни прочно вошли в народную культуру как основа самосознания нескольких поколений, разделяя на "мы" и "они" мироощущение рядового человека. Это народное «мы» мыслится, как союз обиженных, притесненных, слабых и бесправных, бесконечно притесняемых неким абстрактным, неопределенным, а от этого еще более угрожающим и вседавлеющим "Они". Оппозиция "они -я", "они -мы" с точки зрения утраты свободы, или угрозы ее потери – проблема экзистенциальная, выходящая за рамки исторического факта. "Рука" Юза Алишковского, "Спокойной ночи" Абрама Терца, "Ожег" Василия Аксенова – примеры того, как тема несвободы перестает умещаться в пределах факта, как это происходит в произведениях, например, Солженицина, Шаламова и т.п., и выходит на уровень экзистенциального обобщения.

Этот период в современной русской литературе, несмотря на сравнительно небольшой отрезок времени, отделяющий его от предыдущего этапа (конца 80-х – начала 90-х) привносит свои специфические особенности. Черты литературы, создающейся на рубеже ХХ и ХХI веков, обусловлены нравственно-ценностным изломом произошедшим в сознании современного человека. Отчаяние и поиск новой духовности начала века, романтика 60-х, бунт и озлобленное неприятие 80-х - начала 90-х замещаются ощущением безысходности. Психология утверждает, что человек, испытывающий тяжелую депрессию, проявляет преувеличенный интерес к своему физическому состоянию, мелкие детали приобретают для него небывалую важность. Если говорить о литературе с этой точки зрения, то она впадает в глубокую депрессию. Человек, наш современник, находится уже не в подполье. Он далек от каких бы то ни было нравственных поисков, он становится "посторонним" еще в большей степени. Человек "подполья", человек "андеграунда" рассматривает себя в единстве с окружающим. Он как будто делает заявление: "Мы с вами живем в одном мире, но вы давите на меня и мне от этого плохо. Я буду так или иначе этому противостоять". Герой "нашего времени" позиционирует себя вне этого мира. Стремление к индивидуализму перерождается в состояние оторванности. Он становиться похожим на Холстомера Л. Н. Толстого. Та же самая попытка объяснить чужой, непонятный мир. Животное старается осмыслить абсурдный, на его взгляд, мир людей, законы, по которым происходит его, Холстомера, существование. Законы, созданные людьми ограничивают его животную, первоначальную, а значит истинную сущность, не согласуясь с ней. Современный герой в какой-то момент перестает быть человеком, становясь в позицию животного, как некоего противопоставления разумному, а точнее надуманному, а нередко и придуманному, существу. Он до крайности физиологичен. Эта физиологичность не имеет ничего общего с натурализмом. В своем обостренном, гипертрофированном интересе к телесным проявлениям он напоминает одновременно и ребенка и животное. Это своеобразная тяга к первобытному синкретизму, когда разумное и природное находились в относительном согласии. Но с другой стороны, это – и вид эскапизма, нарочитый инфантилизм как способ уйти от ответственности за свое существование, избавляясь тем самым и от тревоги и от вины. Хотя в то же время это вполне логичное продолжение литературных поисков многих поколений, это движение по нисходящей, углубление в душу человека. Схема такова: величественный человек классицизма, маленький человек литературы Х1Х века, мелкий человек модернизма, "обыкновенный" человек реализма, и, наконец, человек постмодернизма, в какой-то момент перестающий быть человеком как таковым, превращаясь в жертву "само- вивисекции". Подобный "само расчлененный" индивид естественным образом перестает действовать, переходя от действия к существованию. Вслед за этим из литературного произведения исчезает само действие, заменяясь статичной рефлексией.

Так, например, происходит в романе Валерия Исхакова "Читатель Чехова", где любая внешняя динамика имеет факультативное значение. Внешние детали предстают материализацией внутренней реальности. Вместе с этим человек утрачивает свое внешнее "Я", оно становится принадлежностью неподвижной действительности вне индивида, становясь враждебной самой себе самостоятельной единицей. "Странный тип, думает обо мне Тот, Кто Смотрит На Меня В Трубу. Мой собственный, житейский, весьма небогатый опыт, а также опыт богатый и разнообразный, зато не мой, а лишь позаимствованный из множества книг, оба они подсказывают мне, что нет такой вещи под солнцем, которая не могла бы существовать в действительности, если только кто-то, в данном случае я, мог ее вообразить. А значит, и подзорная труба, обращенная на мое освещенное изнутри и задернутое лишь легким тюлем окно, и всевидящее око, прильнувшее к окуляру трубы, вполне могут находиться в одном из домов напротив. И почти наверняка, сейчас, когда я пишу эти строки, в этот самый миг, когда я воображаю его, Тот, Кто Смотрит На Меня В Трубу, действительно смотрит на меня в трубу. Смотрит и думает, что я – довольно странный тип … Я не нравлюсь Тому, Кто Смотрит На Меня В Трубу. Мы с ним слишком похожи и в то же время слишком разные, что не может не раздражать. Похожие должны быть похожи во всем, это аксиома для него. А если в чем-то похож, а в другом не похож – значит, двуличный, значит, притворяется похожим, чтобы войти в доверие и причинить какой-нибудь ущерб… Если бы тот, Кто Смотрит На Меня В Трубу,. был героем американского триллера, которые мы оба с ним обожаем, он бы наверняка сумел пробраться в мою квартиру. Не обязательно для того, чтобы зарезать меня или удушить рояльной струной, но чтобы выместить на моих вещах, на моих книгах, может быть на моем безымянном коте свою скопившуюся за годы наблюдений злость"1 Другими словами, "другой" рождается внутри самой личности и, эволюционируя, становится индикатором распада личности.

Происходит разложение целостного индивида, источника действия на субъект и объект. "Можно сказать , что в нашем случае я выступаю в роли героя книги, а Тот, Кто Смотрит На Меня В Трубу, - мой читатель, или лучше сказать читатель меня. Только моя книга еще не дописана, она пишется и читается одновременно, в режиме реального времени. Так что силен должен быть, наверное, в Том, Кто Смотрит На меня В Трубу, соблазн вмешаться в ход происходящих на его глазах событий. И когда-нибудь он все же не устоит, вмешается. Так я это себе представляю"1 "Другой" или "Тот, Кто Смотрит На Меня В Трубу" - проекция «Я» на социум, и поэтому, с одной стороны, он – мерило всех поступков, а с другой стороны он некое обличающее начало, своеобразное воплощение комплекса вины за собственное существования, которое требует постоянного оправдания смыслом. Но этот смысл не может быть найден, так как изначально мир – иллюзия, существование – тоже иллюзия, они не подчинены никаким законам, поддающимся осознанию. Закономерность может существовать там, где есть постоянство, закон сам по себе –это прочность, устойчивость, незыблемость. "Но все это неважно. Я ведь не о том мечтаю, чтобы соорудить смертоносный снаряд и в одно прекрасное утро разнести себя на куски. Нет. Хочу лишь видимость сохранить риска, этот опасный холодок в животе, этот мгновенный всплеск адреналина, необходимый мне, чтобы заставить себя окончательно проснуться… Без добавочного адреналина я, наверное, так бы и не поднялся с постели – на радость Тому, Кто Смотрит На Меня В Трубу. Иногда, когда я забываю поставить будильник на определенный час, лишив себя тем самым возбуждающих мгновений воображаемого риска, я просыпаюсь еще позже обычного и притом – совершенно разбитым и долго-долго пытаюсь прийти в себя. В особо тяжелые дни мне кажется, что я в конце концов пришел не в себя, а в кого-то другого, случайно оказавшегося на моем месте в момент пробуждения"2. В условиях "пульсирующей реальности" невозможно уловить закономерность, а значит невозможно постижение смысла. Таким образом, снова возникает тема смыслоутраты и абсурдности бытия, характерная для экзистенциального мышления. Хотя литература конца ХХ века идет дальше: она говорит о невозможности существования смысла как такового, а лишь его эрзаца, то есть иллюзорному умозаключению придается статус истины и из этого построения некто пытается извлечь подобие смысла. Современная литература говорит о таком образе мышления как об источнике абсурдности и "неподлинного бытия".

Подобное "выпадение" сознания героя из реальности, или его потерянность во множестве иллюзорных реальностей характеризует большинство произведений современных авторов. Подобный феномен отрицания действительности можно обнаружить в творчестве Виктора Пелевина, Владимира Сорокина, Александра Кутинова, Игоря Зотова и многих других.

"Эта литература лишена многих черт, которые позволяют ее считать "художественной". Текст Пелевина написан никак. Он пользуется анилиновыми красками, сквозь которые не просвечивает ни авторская личность, ни какие бы то ни было эмоции. Образы очерчены грубо и резко, как на фантиках. Автор не гонится за точностью детали, отчего обстоятельства места и времени стерты у него до серийной универсальности. Собственно писательское мастерство тут все ушло в фабулу. Приоритет сюжета над языком и стилем в этой прозе настолько очевиден, что заставляет предположить: Пелевин уже вступил на границу, за которой книга становится чем-то другим, например – сценарием видеоигры"3 Утрата "художественности", о которой говорит А. Генис, отличает русскую литературу современного периода. И сама эта утрата не так нарочита, как говорит об этом критик. Она скорее характеризует особенность восприятия мира современным человеком: оно действительно приближается к восприятию виртуального мира видеоигр, чем, собственно, объясняется популярность последних. Современный герой – это герой -трансформер. Он легко распадается на свои составляющие: человек-читатель Валерия Исхакова; люди-насекомые Виктора Пелевина; люди-метаморфозы Владимира Сорокина; люди-оборотни Александра Кутинова и так далее.

Александр Генис, проводя параллель между прозой Виктора Пелевина и Владимира Сорокина, находит истоки нового метода "обращения постсоветской литературы с советским наследством"1. Он называет Сорокина импрессионистом, который предлагает читателю объективную картину психической реальности, а Пелевина – экспрессионистом: он сознательно деформирует изображение, подчиняя его своим дидактическим целям. "Сорокин показывает распад осмысленной, целеустремленной, телеологической вселенной совка. Его тема – грехопадение советского человека, который, лишившись невинности, низвергся из соцреалистического Эдема в бессвязный хаос мира, не подчиненного общему замыслу. Акт падения происходит в языке. Герои Сорокина, расшибаясь на каждой стилистической ступени, обрушиваются в лингвистический ад. Путешествие из царства необходимости в мир свободы завершается фатальным неврозом – патологией захлебнувшегося в собственной бессвязности языка.

Пелевин не ломает, а строит. Пользуясь теми же обломками советского мифа, что и Сорокин, он возводит из них и фабульные, и концептуальные конструкции. Сорокин воссоздает сны "совка" – его кошмары. Проза Пелевина – это вещие сны, сны ясновидца. Если у Сорокина сны непонятны, то у Пелевина – не поняты"2 Очевидно, что именно так позиционируют себя эти авторы относительно своей художественной реальности, но "зрелый советский миф" сам отчасти художественное произведение. Здесь еще раз уместно будет воспользоваться формулой Валерия Исхакова: жизнь – это чтение написанной кем-то книги, а человек – всего лишь читатель. Оба писателя, Пелевин и Сорокин, находясь внутри "советского мифа", каждый по-своему прочитывали его. Истоки подобного искажения действительности находятся гораздо глубже.

Традиционно творческий метод Владимира Сорокина определяют как шизоанализ – то есть в центре находится выпадение из реальности и внутриличностный распад, как способ постижения бытия.

"Мое отношение к бытию, вообще, мягко говоря, сдержанное. Я очень хорошо понимаю Хайдеггера, который посвятил много страниц разработке проблемы заброшенности человека в этот мир форм. Каждое утро, открывая глаза, я испытываю крайнее удивление от того, что втиснут в это тело и опять просыпаюсь в этом мире, которое постепенно перерастает в состояние удрученности. В детстве, когда мы жили в Быкове, под Москвой, отец повел меня на аэродром, и я увидел какие-то ревущие чудовища, они притягивали и ужасали одновременно. И соответствующее отношение к миру качественно не изменилось с годами. Оно не связано конкретно с этим государством, хотя, конечно же, вырасти в таком репрессивном обществе – значило усугубить это состояние. Это проблема психики, и решить ее для меня возможно лишь при помощи письма"3 Подобное ощущение себя в окружающем мире характерно именно для культуры конца ХХ века, несмотря на некоторое присутствие свободы в современном обществе, точнее говоря отсутствие явного репрессивного аппарата. Восприятие мира современной литературой намного более пессимистично и проникнуто ощущением безысходности, чем литература предшествующих лет. Сравним, для примера, слова В. Сорокина с высказыванием Юза Алишковского. "Несмотря на справки об ужасах земного существования, о войнах, геноцидах, мерзостях Сталина и Гитлера, диком бреде советской утопии, террариумах коммуналок и т.д. и т.п., все равно я успел бы завопить: БЫЫ-Ы-ЫТЬ!… Одним словом, сегодня, как всегда, сердечно славословя Бога и Случай за едва ли повторимое счастье существования, я горько жалуюсь и горько слезы лью, но, как бы то ни было, строк печальных не смываю; жену, детей, друзей и Пушкина люблю, а перед Свободой благоговею"1. Очевидно, что в данном случае речь идет не только и не столько о личностных особенностях восприятия действительности этими писателями. Здесь скорее можно говорить о тенденциях, преобладающих в обществе в разное время, и ,соответственно, об их влиянии на современную литературу.

Еще одним знаковым явлением для современной литературы становится "своеобразный и по—своему сложный феномен эпох признанного "опоздания" или, по-другому, сознания своей творческой инертности, принятия своей вторичности. Спад, ослабление или невозможность активного смыслопризводства сопровождается при этом чувством диффузной зависимости от "прошлого" или "чужого", но вместе с тем неспособностьюи это прошлое в сколько-нибудь организованном и осмысленном виде удержать… Наступает время "короткого дыхания", "малых" инициатив, отказа от "долгих мыслей". Утрата реальности окружающего, изнурительное ощущение неизбывной вечности, дурной бесконечности в таких случаях идет как раз от неспособности действовать в настоящем, равно как из-за отсутствия дальних планов, предельных горизонтов действия, из-за разрыва между ближайшим и отдаленным. Признанные нормы и образцы фигурируют здесь как "готовые" и "ничьи". Их качественный, авторский инновационный характер стерт, заплаченная за него социальная "цена" забыта. В качестве самых общих смысловых координат, рамок уже чисто негативного отсчета, сохраняются лишь символические контуры значимости той, или иной системы идей, фигур, текстов, смутно соотнесенных в сознании с некоей отдаленной, недостижимой – и в тайне несколько смешной – "героической" эпохой."2 Такую картину современной литературной реальности рисует Б. Дубин с точки зрения социологии литературы. Причина подобной ситуации -"эрозия и распад единой идеологии, которая казалась единственно достойной, а потому ощущалась как незыблемая, действуют угнетающе. В первую очередь, это относится к обычным, средним пишущим, "не героям". Их коллективным сознанием завладевают чувства вины, фантомы искушения и собственной ненадежности, способности "изменить идее", преследующие фигуры "соблазнителя", защитные идеологические контрстереотипы "продажности" и т. д."3 Логическим продолжением этих социальных процессов ученый видит тотальный творческий кризис целого поколения. "Проблематичность идентификации ("кто я, для кого существую и кому нужен?") сопровождаются мотивационным кризисом ("зачем писать?"), переходя в общий экзистенциальный коллапс ("убыль души") … Для настроения героев характерен общий пессимистический фон, нарастающее чувство тотальной и неотвратимой утраты, потери устойчивости, покоя, перспектив, самого себя"4. В личностном же плане это проявляется в появлении большего количества девиаций. "Жесткость групповой нормы, безальтернативность идеологии символически выражены в самом крайнем характере санкций за нарушение и отступничество (включая самонаказание) – пьянство, отщепенство, распад личности, самоубийство"5

Для литературы, по мнению исследователя, все перечисленные выше общественные и личностные тенденции чреваты преобладанием в литературе "сюжета краха". "Движущий романом сюжет литературного краха здесь разворачивает крах самой литературной формы, крах стоящей и ностальгически воспроизводимой (как неотвязная "фантомная боль") идеологии, системы ключевых символов и фоновых аллюзий – как бы срыв, исчезновение, стирание на глазах не только романной реальности, но и писательской оптики, отдельной, выраженной смысловой позиции автора, сколько-нибудь различимой семантической нагрузки авторского слова"1



Подобная точка зрения имеет право на существование. Хотя говорить об абсолютной вторичности и некреативности современного литературного процесса не вполне верно. А преобладание в произведениях нашего времени "сюжета краха" вовсе не говорит о литературном крахе, а скорее об экзистенциальном крахе нынешней действительности эпохи глобальных переломов, как социальных, так и личностных, духовных, ментальных, аксиологических и т.д. Естественен в такой ситуации пересмотр ценностей и норм, правил и законов, на которых строилось существование предшествующих эпох и поколений. Происходит не только их отрицание, но и переосмысление, придание им, этим ценностям новых смыслов. Все эти моменты и приводят к кажущейся вторичности литературного материала второй половины двадцатого – начала двадцать первого веков. И именно они объясняют пристрастие постмодернизма, да и модернизма к аллюзиям и реминисценциям. Это попытка создания новой реальности. Так создаются "новые классики" – новый Пушкин, новый Достоевский, новый Гоголь и т.д. Здесь уместно будет вспомнить "Литературные анекдоты" Даниила Хармса, "Путешествие на черную речку" Андрея Синявского, "Фотография Пушкина" (1799-2099) Андрея Битова; это и бунинский слог последних рассказов Владимира Сорокина.

Современные писатели строят свое творчество на попытке "выяснить" свои отношения с реальностью. Хотя не вполне верно было бы говорить об исключительности в этом плане современных авторов. Достаточно вспомнить Кальдерона, Шатобриана, романтиков и т.п. Но отличие наших современников от последних в том, что они берут на себя ответственность неких демиургов, творцов реальностей, тогда как их предшественники занимали позицию наблюдателя, оставляя за реальностью право быть трансцендентной, непознанной. Современный писатель, да и современный человек вообще, стоит перед экзистенциальным вопросом: "Где протекает мое существование? В реальном мире или в виртуальной действительности?" Смысловая оппозиция "виртуальность – реальность" приобретает первостепенную важность для разрешения проблемы подлинного – неподлинного бытия. О приобладании виртуальности над реальностью, или реальности над виртуальностью ведется множество споров. Васютин А. в своей работе "Об экзистенциальном статусе виртуальной реальности" предлагает четыре варианта разрешения этой дилеммы. Вариант первый: виртуальность - часть реальности. Появившись в реальности, как одна из разновидностей технического развития, виртуальность обособилась и заняла свое, персональное, но все же подчиненное место в онтологической иерархии. Такого рода "донорский" подход подразумевает зависимость виртуальности от реальности и исчезновение первого при отсутствии условий для его порождения и подпитывания. Вполне возможно, что проблематика просто выходит за рамки логики и, думается, не может быть объяснена в таком случае исключительно с позиций позитивной науки. Второй вариант утверждает, что реальность - мир феноменальный, виртуальность - ноуменальный. Виртуальность порождает реальность, программируя внешние проявления каждого объекта, явления, процессы и доводя информацию об этом до человека в виде специфических ощущений. Человек в этом случае воспринимает мир в ракурсе определенной "точки сборки", пользуясь термином Кастанеды, или социокультурной традиции, принуждающей его к ортодоксальному мировосприятию. При этом виртуальность оказывает тотальное воздействие на реальность. Виртуальность просачивается в жизнь человека, меняя его культуру и способ мировосприятия. Виртуальность и ее наиболее известная ипостась - Интернет - влияют на реальность. Вариант третий основывается на позиции, что виртуальность и реальность пересекаются, областью пересечения является всемирная сеть и вовлеченных в нее пользователей, при этом существуют области и реальности, и виртуальности, не подверженные обоюдному воздействию. Дополнительным акцентом может служить момент недоступности из реала части виртуальности – и тогда возникает закономерный вопрос о природе этого явления. Или виртуальность вышла из-под контроля реальности, или она породила реальность, или она развивалась параллельно и в достаточной мере независимо. И, наконец, последний вариант. Реальность - это и есть виртуальность. Мир иллюзорен, а иллюзорность реальна. Это вариант некоего абсолютного солипсизма, возведенного в метод. Тождество виртуальности и реальности предполагает при этом и их абсолютную аутентичность, и проявляемую при известных обстоятельствах обособленность.1 Занимая одну из этих позиций, автор литературного произведения делает свой экзистенциальный выбор, позиционируя себя в окружающем мире.

Термин "женская проза" в литературе, как, собственно, и сам феномен весьма неоднозначен. Отношение в обществе к нему колеблется от полного неприятия до восторженного взгляда на нее, как на будущее всей литературы в целом.

Сложности возникают уже с самого определения. Какую прозу считать "женской"? Если появляется "женская" проза, значит должна существовать и "мужская"? "Женская" проза - это произведения написанные женщиной по половым признакам или от лица женщины, или для женщины? А как быть с приемом травистирования в литературе? Вот тот круг вопросов, возникающих сразу же, как только звучит это выражение - "женская проза", и на которые, будет предпринята попытка, в ходе настоящего исследования, найти достойные ответы.

Несмотря на всю полемичность существования этого явления в литературе, в данной работе не возможно его не рассматривать. Для этого существует целый ряд причин.

Первую из них можно обосновать следующим образом.

Наиболее приемлемое и отвечающее реальному положению дел мнение звучит следующим образом: "Культурные явления возникают не в результате идеально правильного распределения всех векторов (в том числе "мужского" и "женского" начал), но именно в результате перекосов, внешней несправедливости и вообще всяческого внешнего неблагополучия. Культура, в которой все идеально, все на своих местах, все справедливо и т.д., есть не культура, а цивилизационная норма, к которой, естественно, стремится разумное человечество, но культурные явления, как показывает историческая практика, неизбежно мельчают по мере приближения к концу пути. К тому же конца этому пути нет. Цивилизационный идеал устремлен в бесконечность, в то время как культура всегда очень жизненна и конкретна. Она существует "здесь и теперь". Она есть жизнь, а не претензия к живой жизни"2 И с этой точки зрения женщине отводится такое место в современном литературном процессе: "Современная экспансия женщин в литературе объясняется весьма прозаически. Во-первых, мы более или менее достигли в равенстве полов цивилизованной нормы. Гуманитарные вузы и факультеты университетов имеют более чем половину женского состава. Выпускницы их в основном и пополняют редеющий состав литераторов. Во-вторых, путь в современную литературу достаточно прост. Она не является делом государственным. Она не является даже и общественным делом. Она все более становится частным занятием, как, например макраме. Как ни обидно это звучит, но женщины сегодня охотно заполняют культурные области, покидаемые мужчинами, области, из которых выветриваются дух напряженного культурного строительства: больших идей, поисков новых форм и т.д. В литературе главным становится второстепенное: вовремя написанный и аккуратно подготовленный к печати текст, умение гибко и по возможности бесконфликтно строить отношения с редакторами и издателями, изрядно обработанными европейским и американским феминизмом".1 Разумеется, что здесь речь идет о среднестатистической женщине-писательнице. Особое место занимают Т. Толстая, М. Вишневецкая, Л. Петрушевская, Д. Рубина др.



Сам термин "женская проза" заставляет вспомнить об экзистенциализме. Он подразумевает распадение мира литературы на два противоположных полюса: "женская проза" и проза "мужская". Первая – это "другой" или зеркало преобладающей "мужской" литературы. Подобная постановка вопроса вскрывает амбивалентность, присущую человеческому существованию вообще и литературной реальности в частности. Естественно, что это разделение - проекция социума, но именно этот факт придает этому разделению актуальное звучание.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница