Учебное пособие характеризует экзистенциализм в русском информационном пространстве как специфический принципа создания произведения и комплекса идей. Через ответ на этот вопрос делается выход на социальное значение журналистики




страница3/10
Дата26.02.2016
Размер2.24 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
§2. Инструментарий и специфика экзистенциального мышления в контексте информационно-коммуникационной среды России.
Человек отличается от любого другого живого существа своей способностью создавать вокруг себя специфическое поле информации, или/и поле специфической информации.

Понятно, что в основе всего сущего заложена некая информация, начиная от информации на генном уровне и заканчивая информацией, заключенной в каждом предмете, явлении и т. д. Существует множество теорий, пытающихся объяснить природу информации, законы, которым она подчиняется, создать критерии измерения объема, количества и качества информации. Но нас интересует информация, как продукт работы сознания человека.

В этом случае возникает ряд совершенно иных вопросов, ответы на которые невозможно отыскать в сфере действия точных наук. Что это за вопросы? Во-первых, это целый свод так называемых «проклятых вопросов». Они неизбежно возникают, когда «информационное поле» перестает соответствовать ментальным, духовным и душевным запросам человека. Коротко обозначим их.

Это, прежде всего вопросы, связанные с проблемой смыслов: Зачем я существую? Какой в этом смысл? Для чего существует все окружающее? Имеет ли вообще смысл само существование? Задаваясь подобными вопросами, каждый отдельный индивид ищет тем самым оправдание своего существования.

Следующий, условно скажем, раздел, это вопросы, затрагивающие область онтологии: Кто есть я? Каково мое место в существующем миропорядке? Какую роль играю я в происходящем?

Дольше человеческая мысль пытается проникнуть в область аксиологии, этики и т. п., то есть понять, по каким правилам происходит игра под названием жизнь.

Этот круг проблем сопровождает человечество на протяжении всей истории. И за все это время не было внесено какой-то, более или менее устраивающей всех ясности. Существовало множество философских, этических, теологических учений, претендующих на то, что именно они внесут порядок в происходящее.

Это получалось преимущественно в религиозных течениях. Иудаизм, мусульманство, христианство, до тех пор, пока к нему не стала примешиваться античная логика с ее тягой к абстрактным умозаключениям. Их относительный успех объясняется тем, что для них был безусловен примат веры, а не разума. И, конечно, бесспорными лидерами здесь становятся религиозно-философские течения Востока. В этом месте надо сделать небольшую оговорку: на самом деле они и не религиозные, и не философские. Это наша Западная традиция умствования пытается их представить таковыми, для того чтобы сделать их более близкими и понятными своему прямоугольному мышлению. Конфуцианство, буддизм, даосизм – это специфический способ организации отношений человека-человека, человека-общества, человека-окружающего мира, человека с самим собой. Его особенность в том, что разум в этих системах уступает место созерцанию, интуиции, подчинению и вере. Данным цивилизациям на протяжении долгого времени удалось избежать масштабных потрясений, катастроф, сохранить себя и свою уникальность. Это, отчасти, объясняет ажиотажный интерес Запада к данным системам. Они выглядят залогом прочности, стабильности, всего того, к чему стремиться западный (по образу мысли) человек и не может этого обрести.

Среди философских систем Запада наиболее близко к разрешению этих вопросов подошел экзистенциализм, по крайней мере, он их (эти вопросы) обозначил и сформулировал. Это не было течение, возникшее вдруг. На самом деле его не породила ни война (на Западе), ни революция (в России), ни отчаяние шестидесятых, как это представлено в современных учебниках по философии. Оно начало формироваться гораздо ранее, вместе с первыми мифами Древней Греции, которые и задали вектор развития современной Западной цивилизации. Эпикур, Гераклит, Платон, Апулей, Петроний, Овидий, Гораций - черты, характерные для экзистенциализма есть в их философском и художественном творчестве. Рабле, Эразм Ротердамский, Фома Аквинский и т. д. – при всей своей непохожести обнаруживают в своих работах экзистенциальные настроения.

Исходя из всего сказанного выше, можно сделать вывод, что сознанию человека и общества присуще качество, ответственное за рефлексию отдельного индивида, социума в целом. И его можно обозначить как экзистенциальное мышление или экзистенциальное сознание. Оно делает человека способным подняться над ситуацией, оценить ее, разработать стратегию дальнейшего движения развития. Можно сказать, что это еще одна часть общественного сознания, наряду с сознанием мифологическим и обыденным. Определить его можно как своеобразный противовес мифологическому сознанию. Мифологическое сознание – гарант стабильности и комфорта. Человек творит миф для комфортного ментального, психологического существования.

Экзистенциальное сознание (мышление) оперирует теми же категориями, что и мифологическое. Но цель экзистенциального сознания прямо противоположна мифологическому - освободить человека (общество) от устаревшего, отжившего свое мифа. Полемика этих двух форм общественного сознания - залог развития общества.

Экзистенциальное мышление отвечает в обществе за формирование качественно новых комплексов идей, которые, в свою очередь, способны повлиять на дальнейший ход развития истории. В этом заключается инструментальность данного типа сознания. Абстрактные на первый взгляд понятия «не подлинное бытие», «бытие – для - другого», «я - есмь», «мы - еси», «другой», которыми оперирует экзистенциализм, обретают свое прикладное значение.

Эти категории, применяясь к активным мифам,1 производят их проверку на жизнеспособность и необходимость их функционирования здесь и сейчас, в этом обществе, в этой культурной ситуации. Когда же результаты этой «проверки» оказываются неутешительными, то есть члены данного социума некомфортно ощущают себя внутри мифа, а отношения, диктуемые его логикой, тормозят естественное развитие, или движение, (что, понятно, не одно и то же) этого сообщества, экзистенциальное мышление говорит о проблеме «неподлинного бытия». Оно обозначает конфликтную ситуацию, доводит ее накал до максимума, создавая благоприятную почву для необходимых изменений. А дальше в действие вступает мифологическое мышление, задача которого - построить другой, более конструктивный миф.

С этой точки зрения, экзистенциальное сознание как элемент общественного сознания выполняет функции самосознания и самопознания общества в целом и отдельно взятого индивидуума в частности. Оно является рефлексией культуры, общества, человека.

С другой стороны, этот тип мышления (сознания) предоставляет богатый инструментарий для изучения и осмысления культурного, исторического опыта других эпох и других народов.

Таким образом, можно определить экзистенциальное мышление как неотъемлемую часть человеческого сознания, как индивидуального, так и общественного, проявляющегося в определенных критических, социально значимых ситуациях, которым и приписывается то, что именно они породили экзистенциализм. Однако ситуации лишь активизируют его, а такое философское течение, как экзистенциализм, наиболее четко вычленило это явление, осмыслил его, обогатило терминологическим аппаратом, попыталось передать логику его действия.

Экзистенциальное мышление влияет на общественную жизнь опосредованно. В начале оно проникает в духовную культуру общества, и охватывает умы интеллектуальной элиты. Ее (элиты) основная задача, вовсе не самосовершенствование, как может показаться. Она должна оформить новый комплекс идей, который несколько позднее, попав в народ, сможет сформировать новые мифы, новые, вытекающие из этого мифа отношения в том, или ином обществе. Так произошло с идеей Христианства в Средневековой Европе, так повлияли на ход развития истории идеи Реформации, так в России идея коммунизма оказала воздействие на существование страны.

Для того, чтобы происходили глобальные изменения, их концепция должна оформиться и созреть. Таким «инкубатором» становится, прежде всего, литература, публицистика, журналистика. В этом смысле экзистенциальное мышление становится источником творчества. Именно поэтому экзистенциализм, как философское течение представлен не в строго научных текстах, а именно в виде специфического синтеза художественного и публицистического текста.

Кроме того, экзистенциальное мышление представляет собой ключ к пониманию любого текста: художественного, публицистического, журналистского. Благодаря нему, открывается вся парадигма ценностей и отношений, положенных в основу произведения. Попытаемся рассмотреть это утверждение на примере творчества Платонова.

Мотив сна весьма распространенный в литературе. Сон для человека всегда представлял особый интерес. Не случайно множество мифологических сюжетов и магических таинств связано именно со сном. С одной стороны, во время сна, согласно верованиям человек наиболее уязвим. К примеру, в Таиланде до сих пор живет вера во всесильных демонов сна, которые способны отнять жизнь у молодого и здорового человека и это также своеобразная граница между существованием и не существованием. Независимо от принадлежности к той или иной культуре человеком всегда ощущается зыбкость этого состояния. Сон и реальность традиционно противопоставлены друг другу. Сон – это символ иллюзорности, издавна используемый в литературе. «Жизнь есть сон» – утверждал Кальдерон. «Жизнь – это матрица, компьютерная программа» – утверждает современный человек, матрица - трансформированная идея сна. И в то же время сон – это своеобразная «no men lend», то есть территория без людей, где человек остается один на один с собой. Это сфера деятельности души человека, миф говорит о том, что во время сна душа человека на время покидает тело и живет самостоятельно. Сон – своеобразная иллюстрация амбивалентности человека и своеобразный символ его свободы. Сон – это единственная вещь, которая полностью, нераздельно и безусловно принадлежит человеку. Для экзистенциального образа мысли сон как раз и интересен тем, что в нем человек обнажается полностью, его существование не сковано обстоятельствами. Во сне человек выше обстоятельств.



Сны, например, занимают значительное место в произведениях Платонова. И это не случайно: именно во сне человек живет «главной жизнью». Во сне человек как бы обретает самого себя, освобождаясь от груза влияния внешних событий. Конфликт сна – это конфликт с самим собой. Сон, болезнь, предсмертное состояние можно назвать одним термином – «пограничная ситуация». Ее отличительным признаком является, прежде всего, отключенность сознания. Истина открывается человеку, когда он ее касается своим «обнажающимся сердцем» во сне, в момент глубокого потрясения, в болезненном бредовом видении, перед лицом смерти.

Тема сна принимает интересный поворот в творчестве еще одного русского писателя, в произведениях которого экзистенциальное мышление проявляется необычайно ярко. Алексей Ремизов изображает сон как некую альтернативу реальности. Но в то же время сон для него это и зеркало, где непонятная и туманная действительность ускользает от человека, не желая раскрываться и нанося удары в спину: «Когда я выхожу на улицу, вещи убегают от меня, и подымаются стены, где казалась мне одна ровь и гладь, какие-то лестницы без перил громоздятся навстречу, на которые (и без перил) а изволь лезть! – и мосты, которых я боюсь, и хоть на четвереньках, а должен перейти. И когда все это я проделаю и только что подойти к двери - дверь под носом захлопнется. Как помню себя, я все делал, чтобы обходить улицу. И первая катастрофа в моей жизни произошла именно потому, что я вышел на улицу».1 В то же время сны как будто раскрывают истинное лицо реальных событий, людей. Во сне освобожденное сознание анализирует происходящее, находя ответы, которые скрыты от бодрствующего человека. Тема сна в современной литературе используется довольно часто. В литературе возникает особая эстетика и поэтика, приближенная к сновидению. Создается особая реальность литературных произведений, стоящая на границе сюрреализма и абсурда. Швейцарский ученый-литературовед Ж.-Ф. Жаккар ставит знак равенства между литературой абсурда и экзистенциализмом. Для него оба этих течения выражают чувство абсурдности бытия, которое испытывает человек, осознавший механистичность повседневного существования и ограниченность человеческой экзистенции. Согласно Жаккару, литература абсурда выражает экзистенциальную тоску средствами самого языка: распад мира, основанного на принципе детерминизма, обнаруживает себя в нарушении коммуникации и разложении языка. Стараясь вырваться из пут дискурсивного сознания, человек начинает вести себя не так, как другие: окружающим его поведение представляется бессмысленным и нелепым. Неслучайно Мартин Эсслин в своей книге «Театр абсурда», вышедшей в свет в 1961 году, непосредственными предшественниками абсурдистов считает клоунов, жонглеров, а также тех писателей, которые строили свои произведения на нонсенсе, парадоксе, насмешке над обиходным языком. Абсурдное поведение выступает естественной реакцией на трагическую абсурдность мира, в котором человек чувствует себя посторонним. Отчужденность, ощущение непричастности и одиночество определяют характер экзистенциальной литературы вообще и русской экзистенциальной литературы в частности. «Тема одиночества – основная. Оборотная сторона ее есть тема общения. Чуждость и общность – вот главное в человеческом существовании, вокруг этого вращается вся жизнь человека» – писал Н. Бердяев, человек, который «стал философом, пленился “теорией”, чтобы отрешиться от невыразимой тоски обыденной “жизни”».1 Таким образом, герой экзистенциальной литературы – человек «запутанной реальности». Пользуясь терминологией Лоуренса Дж. Питера, человечество вышло на уровень своей некомпетентности. Согласно его теории, человек склонен к построению стройных иерархий, это касается и производства, и семьи, и любых организаций в целом. Наиболее масштабной иерархией представляется общество как таковое. Человеком же движет стремление продвинуться как можно ближе к вершине этой иерархии. Продвижение происходит до тех пор, пока он оказывается компетентен на том или ином уровне, затем он достигает уровня своей некомпетентности. С этого момента начинает происходить саморазрушение личности. То же самое происходит и с обществом, как с единым, целостным организмом.

Человек, изображаемый в произведениях современных авторов, предстает перед читателем заложником общественных отношений, которые, в свою очередь, представляются ни чем иным, как современным мифом. С этой точки зрения мы сталкиваемся со своеобразной постановкой проблемы – миф и современная реальность. Сама по себе она уже содержит намек на то, что в данном случае речь пойдет о чем-то гораздо более важном и масштабном, нежели только проблема зависимости некоторых художественных образов, мотивов современных авторов от народной мифологии. Миф – это своеобразный срез человеческого самопознания, само понимания. В определенном смысле миф может пониматься как специфическая рефлексия человечества. С другой стороны миф – это изобретение человека, регулирующее повседневную жизнь наряду с государственными законами и неписаными законами общества, которые нередко сами определяются мифами, бытующими в данное время в данном месте. Миф становится чем-то вроде среды обитания, в которой человек какое-то время чувствует себя комфортно, но затем она начинает давить на него, человек как будто использует весь кислород, он задыхается и принимается искать или создавать новый миф, способный дать ему удобное существование. Эта самая смена "среды обитания" и "отношений» и есть, по существу, та самая пограничная ситуация, в которой человек, оказываясь в своеобразном вакууме, вдруг обнаруживает в себе «ясное сознание». Здесь возможно возражение: «Разве о такого рода пограничных состояниях идет речь в философских трудах экзистенциалистов? Пограничное состояние – это боль, смерть, потеря близкого человека, потеря смысла и т. п.». Противоречие, однако, в данном случае разрешается очень и очень просто. Давайте внимательнее присмотримся к тому, что происходит с многострадальным человечеством на протяжении многих веков его истории. В первую очередь нам бросается в глаза тот факт, что пик напряженности в обществе, сопровождаемый обостренным чувством смыслоутраты, осознанием абсурдности окружающей действительности сопряжен со сменой одного «джентльменского набора» идей, необходимого для более или менее спокойного существования среднестатистического обывателя, на другой, качественно отличающийся от предыдущего. Внешне это проявляется в виде конфликтов различного рода, начиная с конфликта человека с самим собой и заканчивая глобальными вооруженными конфликтами. Практически на всех уровнях происходит смена приоритетов, меняется сознание людей и создаются новые мифы. Одна мифология сталкивается с мифологией, идущей ей на смену, боги, принадлежащие к одной культуре, к одной мифологии становятся демонами в культуре следующей эпохи.

Таким образом, «современная драма», современная реальность - это всего лишь фон, на котором происходит борьба новых и старых богов.

Сон переплетается с реальностью, ранее наполненные смыслом действия в силу бесчисленного повторения становятся воплощением абсурдности, общество на данном этапе приближается к уровню своей некомпетентности. И результат этого всего – поиск нового мифа, нового бога. С этой точки зрения экзистенциальная литература путем синтеза восточных религиозных учений, например, буддизма, и постулатов так называемой философии жизни создает новый миф и нового бога – им становится обыкновенный, «среднестатистический» человек. Это похоже на массовое клонирование Христа. Миллиарды сынов миллиардов плотников идут к своей Голгофе, несут свой крест. «Когда наша литература и кино изображают людей с претензией на некую индивидуализацию, они выглядят чудовищным анахронизмом. Недавно Мозговой Центр опубликовал статистические данные обо всем на свете. Без ссылки на них теперь не выходит ни одна книга и статья, не произносится ни одна речь. Эти данные суть самое современное и самое увлекательное литературное произведение. Его персонажи суть большие величины. Если хочешь осознать себя как индивидуальность, достаточно установить некоторое множество больших величин, в каждой из которых ты есть безликая единичка».1 Таким видит общество будущего, и отчасти общество настоящего, А. Зиновьев. От этого пути пытаются уберечь мир писатели, избравшие своим творческим кредо экзистенциализм. Своей задачей они видят придание той самой «единичке» масштаб и значимость автономной вселенной. Здесь встает другой вопрос: «В состоянии ли винтик заменить атомный реактор?», но ЧТО необходимее - атомный реактор или винтик? За этими следуют еще более сложные проблемы онтологического плана. Следует обратить внимание на то, что представители западного экзистенциализма и экзистенциализма подходят к рассмотрению бытия, как акта индивидуальной экзистенции.

Одной из форм освобождения мысли предстает сказка. Ильин писал об особенности сказочного мышления: “…появляется желание взять под защиту глупость сказки, оправдать ее и повернуться к умному спиной. Ведь что такое глупость? Не есть ли это свобода от деспотизма рассудка, самодовольной трезвости чванливого всезнайства? В таком случае – да здравствует свобода: высшая, открытая, без которой не мыслимы ни искусство, ни мудрость”.2 Русская литература ХХ века, от символизма до постмодернизма, не исключая, впрочем, и социалистический реализм, тяготеет к сказочности. Она служит современным авторам специфическим фундаментом для построения мифов нового времени. Если отталкиваться от мысли философа, что сказка – это "поэтический вымысел как бы сумеречного свойства, с множеством образно - стилевых возможностей … каждый волен рассказывать и преображать ее по-своему…, но источник ее и глубина сугубо национальны – это душевный и духовный опыт народа, осмысленный в поэтизированных образах"3 Становится ясно, почему время постмодернизма называют эпохой всеобщего цитирования и римейка. Материалом для "рассказа и преображения" становится пласт не только "общенародного и национального" духовного опыта, но и отражение того самого "сумеречного" пласта сознания, порожденного существованием и отраженного, в частности, в литературе. Безусловно, в данном случае речь не идет о сказке как о составной части народного фольклора, хотя и там можно найти множество моментов, непосредственно касающихся нашей темы.1 Мы говорим о сказке, как о способе мышления современного писателя, который часто делает произведение экзистенциальным. Сказка условна, но именно она освобождает произведение и вместе с ним мышление от условности. На бессознательно-символическом уровне сказка дает возможность если не осмыслить, то прочувствовать темы, актуальные для человеческого существования: любви, одиночества, поиска смысла, истинных мотиваций, жизни и смерти, сна и яви. То есть, сказка становится специфической формой разрешения экзистенциальных проблем.

Виктор Ерофеев, чьему творчеству посвящена одна из частей данной работы, называет сказку своеобразным инструментом, помогающим человеку конструировать реальность. Другими словами, сказка приобретает онтологическую значимость, человек свое бытийственное пространство выстраивает по "сказочным" законам, и это в какой-то момент начинает определять его существование. Ерофеев пишет: "Если смоделировать реальность, в которой она живет, получиться сказка испытаний. Их преодоление – сплав усилий и чуда. Западный человек видит реальность как поле деятельности. Русский – как сказочное пространство. Оно заселено существами, обладающими магической силой. Иногда эта сила равна нулю, иногда переворачивает весь мир. Сказочность внутреннего поля России – в его принципиальной нерасшифрованности. Враги организуются как нечисть. Причины и следствия меняются местами. Завязываются зазеркальные связи. Сказка конспиративна. Черные кошки приравнены к проискам Провидения. Русский впускает в себя сказочное мышление и зависает на пороге двух миров, не находя покоя ни в жизнетворчестве, ни в созерцании. Самобытность русского мира – в самопоглощении. … Герой насыщается за счет испытаний. Если я против них, я выламываюсь из сказки в несуществующее пространство…. Я вхожу в мир с заранее заточенными символами. Я притворяюсь, что могу изменить иллюзорный мир иллюзорным действием. Тем самым я выполняю свою сказочную миссию, и это по-настоящему русское индивидуальное существование, которое никто за меня не свяжет. Я превращаюсь либо в героя, либо в антигероя, либо просто в сказочного прохожего. От героя до жертвы – шаг, и ноги уже разъехались2



Пауль Тиллих, создатель так называемой "теологии культуры", рассматривает в своей работе "Мужество быть" тревогу как неотъемлемую, онтологическую данность человеческого существования. Литература и искусство одним из главных элементов своих произведений, как считает Тиллих, делают именно тревогу. Образы и символы художественных произведений транслируют экзистенциальную тревогу в общественное сознание, делая ее частью мироощущения той или иной социальной группы. Тревога предстает как чувственное восприятие небытия, и она тесно связана с понятием страха. Это чувство не имеет какого то определенного объекта, - ее объект – небытие, то есть отрицание существования чего бы то ни было. Это состояние переживания пустоты не может длиться долго, человек создает себе объект, которым пытается объяснить, рационализировать тревогу. Тем самым он превращает ее в страх. "Избавиться от этого ужаса обычно помогает превращение тревоги в страх перед чем-либо, неважно перед чем. Человеческая душа – это не только фабрика идолов, это также фабрика страха: первая нужна для того, чтобы скрыться от Бога, вторая – чтобы скрыться от тревоги". 1 Он же выделяет три формы тревоги: тревога судьбы и смерти, тревога вины и осуждения, тревога пустоты и утраты смысла. Все эти виды перманентно присутствуют в переживании человеком своего существования. Однако каждая эпоха выдвигает на первый план один из этих трех форм тревоги. И она уже в свою очередь определяет "ощущение эпохи". ХХ век – это время тревоги отсутствия смысла. Экзистенциальный вакуум (по терминологии В. Франкла) вызывает тревогу, а тревога стремится стать страхом. Вакуум должен быть заполнен, пустота не может быть средой существования. Человек начинает заниматься созданием новых смыслов, обеспечивая тем самым пространство для своего бытия. Он выстраивает призрачную стену между бытием и небытием. С одной стороны – это мифотворчество (о роли мифа в экзистенциальной литературе было упомянуто выше), с другой стороны – это творчество. Они отличается позиционированием человека относительно результатов этих процессов. В первом случае он утверждает себя в качестве участника сотворенных смыслов, находясь непосредственно в них. Во втором – он переживает смысл, находясь вне его, удовлетворение приносит ощущение себя творцом.

"Русская литература конца ХХ века накопила огромное знание о зле. Мое поколение стало рупором зла, приняло его в себя, предоставило ему огромные возможности самовыражения. Это решение было подсознательным. Так получилось. … Сместилась четкость оппозиций: жизнь переходит в смерть, везение в невезение, смех в слезы… Возникла тяга к маргинальным сексуальным явлениям, извращениям, святотатству. Казалось бы, сатанизм захватил литературу. На самом деле маятник качнулся в сторону безжизненного, абстрактного гуманизма, гиперморалистический крен был выправлен"2 - такой представляется ситуация в современной русской литературе Виктору Ерофееву. Однако своеобразное любование, болезненное наслаждение злом современных авторов ни что иное, как вакцина-прививка против глобального, всеобъемлющего небытия. Абстрактный гуманизм, гиперморализм, коммунизм, тоталитаризм, "советская действительность" и так далее, в реальности не являются теми конкретными объектами, против которых "выступает" писатель. Смыслы имеют тенденцию изнашиваться. Не случайно, что в 40-е – 50-е годы не появляется новых, более ли менее "глубоких" писателей. Творят гении начала ХХ века, на подходе поколение шестидесятников. Дело здесь вовсе не в давлении политического режима или чего-то подобного. История наполнила этот период своим смыслом. Выжить и построить – цель, заполнившая смысловой вакуум. Только в шестидесятых опять встает вопрос "а зачем?". Высокие идеалы, устремления и понятия постепенно эволюционируют в высокопарные, а идеи гуманизма становятся отвлеченными абстракциями. Они уже не заглушают экзистенциальную тревогу. Как раз в этот период и начинает действовать "фабрика страхов". "Тяга к маргинальным сексуальным явлениям, извращениям, святотатству" – ни что иное, как объективация тревоги. С одной стороны – это специфический самообман: необходимо убедить себя в том, что жизнь не заслуживает быть прожитой, коль скоро существуют подобные мерзости. Человек- творец пытается дать подобие разумного объяснения конечности своего существования. С другой стороны – это создание нового смысла: сейчас человек отвратителен во всех своих проявлениях. Отсюда вырисовывается цель – стать совершение, заняться улучшением рода человеческого. Собственно, этими двумя экзистенциальными лейтмотивами определяется большинство произведений современной литературы, претендующей на серьезность. Так называемая "бульварная литература", как и вся массовая культура, имеет дело с той же самой тревогой. Но она справляется с ней другим, более легким путем, продуцируя готовые смыслоштампы. Ими заполняется экзистенциальный вакуум, присущий любому мыслящему существу. Зло же в свою очередь - это своеобразный катализатор, ускоряющий процесс создания индивидуальных смыслов. В отличие от смыслоштампов смыслы не имеют универсальности. Любое явление, вступая в реакцию с индивидуальным сознанием, порождает специфическую конструкцию, которая определяет существование индивида. Таким явлением, безусловно, становится и литература. Степень ее "экзистенциальности" и может быть определена по этому критерию: что несет произведение, смыслоштамп или вариант поиска смысла?

"Русским цветком зла", писателем, работающим со смыслами, является Владимир Сорокин. Виктор Ерофеев характеризует его творчество довольно точно. "Принципиально отказываясь от звания писателя, Владимир Сорокин вместе с тем готов принять корону ведущего монстра новой русской литературы, а также ее небожителя. Строя тексты на отбросах социалистического реализма, он взрывает их неожиданным сломом повествования, матом, предельным сгущением текста-концентрата, состоящего из сексуальной патологии, тотального насилия, вплоть до каннибализма и некрофилии. Под коркой текста обнаруживается словесный хаос и бред… Это блюдо, приготовленное разочарованным романтиком, мстящим миру за его онтологическое неблаголепие, вызывает у читателя рвотный инстинкт, эстетический шок". 1 Именно Сорокин аккумулировал в себе все наиболее характерные, а подчас и гипертрофированные черты современной литературы эпохи поиска смысла. Не находя оправдания онтологическому существованию, он, подобно Климу Самгину, искавшему свою "систему фраз", перемещается в плоскость мнимого существования. "Словесный хаос и бред" – становится системой опустошающей и очищающей бытийственное пространство смысловой рвотой.

Ерофеев говорит о феномене стилизации в современной литературе, как о "признаке словесного неблагополучия. Другой литературе приходится иметь дело с мертвым словом. Его можно старательно разукрасить, но трудно реанимировать".2 Проблема языка и выбора стиля современного литературного произведения сама по себе также является экзистенциональной. Отталкиваясь от тривиального положения о том, что в языковой деятельности человек проявляет себя прежде всего как существо социальное, можно утверждать, что язык – одна из форм онтологического проявления личности.

Герберт Маршал Маклюэн в своей статье "Миф и средства массовой информации" говорит о том, что само средство информации, создавая свой язык общения, формирует и характер информации. С изменением средства меняется характер информации и восприятия мира.3 Стенли Фиш утверждает, что текст, строго говоря, не означает что-либо, но проделывает нечто над читателем; правильным вопросом будет не "что означает текст?", а "что он делает со мной?" "любые действия и реакции, вызываемые последовательностью слов".

В современной литературе намечается специфические взаимоотношения в системе "автор – герой". Герой, с одной стороны, - это всегда в какой-то степени сам автор. Он перманентно присутствует в нем не на внешнем уровне биографии автора и его собственных бытийственных переживаний, герой произведения – неотъемлемая часть существования своего создателя. В этом смысле даже сложно говорить о созидании, скорее о проявлении писательской личности. С другой стороны, герой – это попытка выяснить отношения с самим собой. Это поиск другого, необходимого "мне" постоянно, с тем чтобы "Я" не утратил того самого чувства самоидентификации во внешнем ко "мне" мире, которое привязывает "меня" к действительности. Бахтин писал о подобном внутреннем раздвоении: "Фальшь и ложь, неизбежно проглядывающие во взаимоотношении с самим собою. Внешний образ мысли, чувства, внешний образ души. Не я смотрю изнутри своими глазами на мир, а я смотрю на себя глазами мира, чужими глазами; я одержим другим. Здесь нет наивной целостности внешнего и внутреннего. Подсмотреть свой заочный образ. Наивность слияния себя и другого в зеркальном образе. Избыток другого. У меня нет точки зрения на себя извне, у меня нет подхода к своему собственному внутреннему образу. Из моих глаз глядят чужие глаза".1 Здесь опять возникает темы "двойничества" и зеркала. Тема, как уже отмечалось выше, постоянно сопутствующая существованию человека и проявляющаяся, сознательно или нет, на различных уровнях его ментального, духовного существования: на мифологическом, религиозном, художественном. В этом смысле герой для своего творца выступает в роли отстраненного и персонифицированного воплощения собственного внутреннего мира, или какой-то его части. Современная литература ориентирована на внутри личностные конфликты. По мере усиления этой тенденции меняется герой литературного произведения. Он утрачивает черты конкретной личности, и все больше приобретает характер некой абстракции. М. Бахтин определяет человека в искусстве как цельного человека. "Его внешнее тело как эстетически значимый момент и предметный мир как окружение внешнего тела. Внешний человек (наружный человек) как пластически-живописная ценность и соотнесенный и эстетически сочетаемый с ним мир трансградиентны возможному и действительному самосознанию человека, его я – для - себя, его живущему и переживающему свою жизнь сознанию, принципиально не могут лежать на линии ценностного отношения к самому себе".2

Открывая книгу, читатель, подобно Алисе Льюиса Кэрролла, попадает в Зазеркалье, он оказывается в мире ином. На какое-то время человек, вступивший в общение с произведением должен перестать существовать с тем, чтобы позже вернуться к своему собственному существованию, но уже качественно измененному. Как Алиса, вернувшаяся из зазеркалья другой, другим выходит человек из книги. Литература – это своеобразный Симорон. Множественность или наслоение миров, в которых оказывается современный читатель, определяет его существование. Этот процесс имеет двустороннюю направленность. С одной стороны сам читатель влияет на создание этого мира, а с другой стороны сам виртуальный мир творит данность современного человека. Выстраивая "замки" из ужаса, абсурда и безысходности, человек, или герой нашего времени, вынужден пройти через "процесс" над "нашим временем" и над самим собой. Возникает вопрос: каков же вердикт?, который в свою очередь ставит другой: возможно ли здесь придти к какому бы то ни было конкретному решению?. "Смысл концептуальной акции в том, чтобы читатель составил в своем воображении автора, который – в одиночку! – смог бы написать всю русскую литературу".



Вопросы и задания для самопроверки:

  1. Какие вопросы человек называет «проклятыми» и в какие моменты истории они возникают?

  2. Как соотносятся мифологическое и экзистенциальное типы мышления?

  3. Объясните значение темы сна в западноевропейской культурной парадигме.

  4. Когда и зачем в обществе возникает интерес к абсурду?

  5. В чем разница между сказочным и мифологическим мышлением?

  6. Объясните, почему смыслы имеют тенденция изнашиваться.

  7. В чем заключается экзистенциальная значимость «бульварной» литературы и журналистики?

  8. Почему современному человеку необходим «эстетический щок»?

  9. В каких формах в современном информационном пространстве проявляется «эстетический шок»?

  10. Почему современное информационное пространство можно сравнить с Симороном?

  11. Как вы понимаете выражения «внешний человек» и внутренний человек»?



1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница