У. М. Трофимова о некоторых аспектах проявления категории абстрактность – конкретность в языке и сознании




Скачать 122.24 Kb.
Дата14.07.2016
Размер122.24 Kb.


У.М. Трофимова
О некоторых аспектах проявления

категории абстрактность – конкретность в языке и сознании

В предлагаемой статье рассматриваются способы репрезентации категории абстрактность-конкретность в лексической системе языка. Делается вывод о неоднородности понимания абстрактных лексем в современной лингвистике, смешении различных типов абстрактных слов. Специфически языковое проявление абстрактности-конкретности обнаруживается в широкозначных и узкозначных лексических единицах. Проведенные эксперименты на усвоение объема значения этих слов позволяют выдвинуть гипотезу о неизоморфности сохранения семантической информации в системе языка и сознании его носителей.


Статья посвящена одной из значимых, на наш взгляд, но, к сожалению, лишь фрагментарно описанных в лингвистике, языковых категорий - абстрактность – конкретность - и ее реализации в сознании носителя языка. В основе этой дихотомии лежит понятие абстракции – «мысленного отвлечения, обособления от тех или иных сторон, свойств или связей предметов и явлений для выделения существенных их признаков» («Словарь русского языка» С.И. Ожегова). Процессы абстрагирования проявляются в способности обнаруживать общее в различных явлениях действительности, причем чем больше «расстояние» между объектами, тем выше должен быть уровень абстракции. Мерилом расстояния является функциональная/тематическая связанность предметов. Известно, что для человека наиболее естественным (практически не актуализирующим процесса абстрагирования) является объединение предметов и явлений действительности на основе их ситуативной общности (скажем, чашка, кофе, газета – новости, бокал, скатерть, цветы – праздник): именно этот способ категоризации демонстрируется необразованными людьми (см. эксперименты А.Р. Лурия, проведенные на необразованных узбеках в экспедиции 1978 г.) или в спонтанных реакциях [Фрумкина, Мостовая, ... 1991]. В некоторых случаях естественной основой для формирования категории может служить совпадение объектов по оценочной шкале [Клименко, Бубнова 2005], чем обусловлено, в частности, явление синестезии [Глыбин 2002]. Однако, надо признать, что в ходе обучения родовидовая абстракция также легко осваивается ребенком, и уже в 5-6 лет он классифицирует ромашку как цветок, автобус как транспорт, реализуя универсальный принцип подведения элемента под класс. В процессах категоризации актуализируются релевантные для ситуации общения признаки, формирование образов реальности осуществляется путем «притягивания» к ним новой информации [Философский словарь 1989: 6], сами выделенные признаки остаются неизменными. Значительно больших интеллектуальных усилий может требовать осмысление семантического отрезка, заключенного в множестве реализаций слова, т.е. «абстракция рациональной структуры предмета» (С.К. Шаумян), в нашем случае значения.

В современной лингвистике термин абстрактное слово недифференцированно используется для описания значения целого ряда лексических единиц. Прежде всего, под абстрактной лексикой понимается особая категория субстантивов, характеризующихся «семантической полифонией» [Чернейко 1997], в результате освоения которых формируется соответствующий концепт (например, страх, счастье, дружба, конфликт, любовь, жизнь, смерть, материя, социум и т.д.). «Абстрактное имя – результат длительного наблюдения коллективного разума этноса за проявлением мира внешнего и мира внутреннего» [там же: 20], что обусловливает сложную концептуальную структуру этих слов. Большинство абстрактных имен (имена психических состояний, этических и этнических понятий, отношений) имеют эмоциональную составляющую, которая гарантирует обязательное усвоение хотя бы фрагмента этих понятий в обыденном сознании.

Оппозиционный член дихотомии – конкретное имя – «результат обобщения предметов материальной действительности, способ создания существующего только в сознании класса предметов («березы вообще»), инвариантом чувственного образа которых является их внешняя форма» [там же: 17]. Усвоение конкретной лексики определяется ее функциональной/ситуативной локализованностью. В понимании автора работы, абстрактность – конкретность - градуальное свойство, и каждый субстантив занимает фиксированное место на шкале дихотомии [там же]. Позиция слова, тем не менее, не связана с его частотностью в дискурсе, и высокочастотное абстрактное слово жизнь (1547 употреблений по «Частотному словарю» Засориной) соседствует с низкочастотным хаос (18). Значимость когнитивного осмысления категории определяется ее внеязыковым, универсальным характером.

Во-вторых, к абстрактным относят лексемы, называющие свойства, качества, действия, состояния, отвлеченные от своих носителей (бег, движение, мойка, краснота и т.д.). В грамматической традиции принято обе группы объединять в одну, названную абстрактными (отвлеченными) словами. Между тем, как отмечает Л.О. Чернейко, в отличие от абстрактного имени, отвлеченное имеет опору в виде производящего слова (что и обеспечивает относительную «беспроблемность» усвоения слова). В пользу позиции Л.О. Чернейко свидетельствует не только синтаксическая обусловленность происхождения отвлеченной лексики или полифункциональность лексем в ряде языков (английском, французском, китайском и др.), но и неустойчивость отвлеченной лексики: она способна пополнять в отдельных значениях классы как абстрактных имен (доброта, красота), так и конкретных (мойка, стройка, стрижка), в зависимости от специфики понятия производящего слова. Оппозицией отвлеченному имени как неизосемичному представлению свойства, признака, действия будет их изосемичное представление в производящем. Процессы абстрагирования в данном случае психологически закономерны: согласно исследованиям А.А. Залевской, объединение слов осуществляется на основе их семантического сходства, без учета частеречной принадлежности.

Наконец, специфически языковое, наиболее значимое для нас, осмысление категории абстрактность-конкретность проявилось в представлении о широком и узком объеме значения слова, сужении и расширении значений: «под абстрактным и конкретным мы будем подразумевать широкое и узкое значение слова» [Гак 2004: 82].

Как известно, теория широкозначных слов сформировалась в 60-90 гг. в романо-германском языкознании в работах Н.Н. Амосовой, В.Г. Гака, В.Я. Плоткина и др.. Под широким значением понимается «значение, содержащее максимальную степень обобщения, проявляющееся в чистом виде в условиях изоляции слова из речи и получающее известное сужение и конкретизацию при употреблении данного слова в речи...», например, thing – 'любая данность, служащая предметом мысли' [Амосова 1963: 114]. По мнению исследователей, широкозначным словам характерны синкретизм (нерасчлененность значения), полиденотативность, десемантизация, синсематизм [Колобаев 1983; Барсук 1991]. В силу «низкой семантической избирательности и широкой сферы соотнесенности» [Кудинова 1994: 15], широкозначные слова оказываются высокочастотными, однако занимают периферийное положение в структуре лексики (по данным Л.П. Кудреватых), что в общем коррелирует с общеизвестным утверждением о том, что наиболее употребительными являются нетипичные знаки. Объем семантики значим для любой части речи, вместе с тем частеречное значение диктует определенные ограничения в этой области [Кудреватых 1996], согласно которым полиденотативность существительных будет объясняться, скорее, многозначностью, полифункциональность глагола может быть осмыслена как широкозначность. При сходстве реализации в дискурсе широкозначность и многозначность – принципиально разные явления [Амосова 1963; Гак 2004], как по уровню абстрагирования, так и по эволюционному пути (сужение в первом случае, расширение во втором).

На типологическую значимость широкозначности указывали С. Ульманн (1970), В.Г. Гак (2004). В широкозначности видят проявление аналитического строя языка [Кудинова 1994; Плоткин 1998], средство «парадигматической экономии» словаря [Гак 2004].

Однако несмотря на теоретическое осмысление этого вида моносемичных знаков, на практике выделение широкозначных слов, их толкование и разграничение с многозначными единицами представляет серьезные трудности.

Так, нередко под широкозначным словом понимается любое абстрактное имя, в том числе и гипероним [Барсук 1991; Клименко, Бубнова 2005]. Между тем, родовые наименования – прерогатива научной речи, их частотность в разговорной речи невелика. Широкозначные слова типа thing, take, body – высокочастотны. Родовое имя охватывает одну тематическую область, широкозначное слово, напротив, преломляет признак в разных тематических пространствах, объединение которых в единое целое требует высокого уровня абстрагирования от текстовой реализации значения. Кроме того, соотношение гиперонимов и гипонимов в языке есть следствие культурной традиции [Ульманн 1970], широкозначность – свойство языкового строя. Оба вида абстрактных слов обнаруживают сходство в «контейнерности», однако большинство их специфических особенностей не совпадают. Возможно, имеет смысл разграничивать концептуальный и семантический объем слова.

Несмотря на распространенность термина широкозначный, противопоставленный ему – узкозначный - не приобрел терминологической определенности и нуждается в эксплицированной дефиниции.

Лексикографический опыт составления как одноязычных, так и переводных словарей показывает, что широкозначное слово в них интерпретируется в виде его текстовых реализаций, не давая представления о полном объеме слова. Так, известный китаист А.Л. Семенас отмечает: «Нередко многозначность является следствием перевода, а не объективно присуща слову данного языка. ... слово с широким недифференциальным значением в зависимости от контекста переводится на другой язык разными словами. Например, fa – 'действие, направленное вовне', а переводится: излучать (свет), испускать (звук), издавать (приказ)» [Семенас 1992: 251]. В немалой степени это объясняется сложностями в описании значения: «Широкое значение трудно поддается формулировке, ибо любая формулировка получается громоздкой и в то же время расплывчатой, а кроме того, известным образом огрубляет и упрощает содержание определяемого широкого значения» (см. пример толкования Н.Н. Амосовой: to take 'включать в сферу своего физического, психического и правового состояния или воздействия, извлекая из окружения', to give 'отчуждать от себя') [Амосова 1963: 115]. Но дело не только в дескрипции. Широкое значение с трудом осмысляется носителем родного языка как значение слишком высокого уровня абстракции. Рассматривая структуру английского значения слова take, У. Вейнрейх замечает: «... нетрудно заметить, что перед нами не чудовищно развившаяся полисемия, а скорее, смысловая «почти-пустота»», или иначе «смысловое выветривание»» [Вейнрейх 1970: 202].

Еще сложнее осознать принцип расширения значения слова чужого языка. Нередко иноязычные широкозначные слова описываются исследователями как «семантически пустые». Д.И. Еловков отмечает: «Характерной особенностью кхмерского и тайского языков является наличие в них особого типа слов, не соотносящихся с каким-то конкретным предметом, а обозначениями предметов: например, Tang – 'нечто узкое или длинное, тонкое, негибкое типа палки, стержня' ... Слова данного типа принципиально отличаются от многозначных слов (европейских языков например)... Слова рассматриваемого типа в определенной степени семантически пусты» [Еловков 1977: 137]. Как семантически пустые рассматриваются также классификаторы китайского языка [Солнцев 1995] или объекты в составе глагольно-объектных комплексов китайского языка (chi fan – букв. 'есть пищу', shuo hua – букв. 'говорить слова', xie zi - букв. 'писать иероглифы') (см. об этом [Маматюк 1986]) и т.д. Любопытно, что в одном случае «пустота» объясняется неспособностью семантически объединить ряд употреблений, осмыслить абстрактное значение таких слов, в другом, напротив, слову приписывается «полнозначность», а «пустым» оказывается его сосед - конкретизатор.

Современный уровень развития лексической типологии позволяет только предполагать, что разные языки демонстрируют различную способность абстрагирования инвариантного значения от контекстуального. Однако, на наш взгляд, имеет значение и то, что теория широкозначных слов появилась в романо-германском языкознании, и проведенная параллель между широкозначными словами и металексикой [Орлова 2003]. Металексика реализует «контейнерность» в научном стиле (см. частотность в разных стилях слов предмет, способ, материя). В русской разговорной речи, напротив, проявляется тенденция к сужению значения широкозначного существительного (вещь – 'отдельный предмет, изделие' (СО), однако мы не назовем вещью машину, дом, продукты, цветы и т.д., что значительно сужает объем значения русского слова по сравнению с английским или китайским «аналогом»). Более того, в русских ассоциативных экспериментах вещь ассоциируется, прежде всего, с одеждой.

Тенденции к широкозначности или узкозначности и принципы расширения значения в разных языках, а также восприятие объема иноязычного слова и абстрактного семантического признака через призму подобных закономерностей родного языка – все это требует подробного изучения в будущем. Однако некоторые особенности восприятия членов этой дихотомии мы попытаемся эксплицировать уже сейчас.

Проведенные Л.В. Барсук на 46 английских абстрактных словах ассоциативные эксперименты показали, что информанты в процессе семантизации широкозначного слова апеллируют к чувственно-предметному представлению об объекте, т.е. сужают его значение, что проявляется в реакциях субординатой (thing – knife, desk) [Барсук 1991] . Конечно, совершенно справедливо А.П. Клименко и И.А. Бубнова связывают выбор интерпретации абстрактного имени с типом языковой личности [Клименко, Бубнова 2005: 194], хотя, как нам представляется, не менее важными являются условия реализации типа. Вместе с тем, если говорить об обыденном сознании, то оно в наибольшей степени представлено «полицентричным одноуровневым микрофреймом», который и характеризуется «конкретным, тематическим, полезависимым стилем переработки» [Там же: 196].

В разговорной речи встречается и противоположная тенденция – расширения значений узкозначных слов: в стилистических целях (обречены на удачу, рыбный бутик), в детской (пнуть головой, облизывать лицом) и взрослой речи (шампуни для тела). Носитель языка достаточно легко расширяет значение в пределах его тематического пространства на основе функционального сходства, также как и переводит родовое понятие в широкозначное (продаю французские посуды, детские одежды; обмен валют). Таким образом, как «сужающим» полиденотативность, так и «расширяющим» моноденотативность фактором является функционально-тематическое единство денотатов.

Чтобы проверить, насколько узкое значение органично воспринимается носителями языка, нами был проведен пилотажный эксперимент, в ходе которого информантам – 30 студентам 1 курса (в возрасте 17 – 18 лет) факультета иностранных языков Бийского педагогического государственного университета предлагалось дать толкования некоторым узкозначным словам, описывающим часть (реже части человеческого тела) или действия, связанные с ней (волнистый, впалый, дрыгать, жмурить, ерошить, клацать, кивать, крючковатый, моргать и т.д. – всего 25 слов). В экспериментальном списке отражается градация по проявлению указанного признака от узкого значения в структуре многозначного слова (мигать 1. 'то же, что моргать'; 2. перен. 'мелькать, мерцая' (разг.), кивать 1. Покачивать головой, слегка наклоняя ее вперед; 2. Указывать на кого-что-н. движением головы; 3. перен. Оправдываясь, ссылаться на кого-что-н. (разг. неодобр.)) – к «сужающемуся» значению, с преимущественной сочетаемостью с соматизмом (волнистый – волосы; крючковатый – нос; впалый – грудь, щеки, живот) – к узкому значению (окладистый - борода, моргать - глаза, насупить - брови, навыкате – глаза, дрыгать - ноги).

Результаты эксперимента отразили слабое усвоение узкозначной лексики, что проявилось

- в отказах, ответах: не знаю; не представляю, что это может быть;

- в ошибочных толкованиях: окладистый - приветливый, хороший, послушный, хороший характер, положительный (по аналогии с покладистым); получающий большую зарплату, богатый, много окладов в банке; смежить сравнить, измерить, находить сходства; насупить – налить супа (неправильно этимологизируя слово); уткнуть – указать на что-л., ткнуть в недоделанное (по аналогии с ткнуть) и т.д.;

- в частотном расширении значения, не локализованной в предметной области дескрипции: дрыгать – дергать чем-л., шевелиться, делать движения чем-л., трясти чем-л., смотря чем; ерошить – приводить в беспорядок, наводить беспорядок в холодильнике, ставить в непривычное положение, будоражить воображение, смотря что; смежить – соединить, прикрыть, закрыть; клацать – стучать, издавать какие-либо звуки; расквасить – разбить; пинать – сдвинуть с места что-л.; лакать - пить и т.д.;

- в толковании через согипоним, другое узкозначное слово: растопырить - распахнуть; клацатьцокать языком; насупить – сморщить нос (смещение на основе сходства семантического признака); жмурить – мигать, кивать – мотать головой (сходство объекта локализации); и даже клацатьтопать ногами (сходство семантической стратегии слов);

- в изменении фокуса значения: клацатьшевелить челюстями; впалыйхудой; навыкате – на границе чего-то, и, в частности, в эмоциональном переосмыслении слов: расквасить – сделать неприятно; навыкате – удивляться; насупить – обидеться; пинать – это выражение неприятия; моргать – строить глазки; кивать – соглашаться и т.д..

Итак, проведенные эксперименты позволяют сделать предварительные выводы о нарушении порога семантической определенности при восприятии как широко-, так и узкозначной лексики. В таком случае, возможно, имеет смысл предполагать существование оптимального объема значения в сознании носителя языка и, соответственно, предела семантической абстракции/конкретизации.



С другой стороны, широкозначная и узкозначная лексика занимают важное место в лексической системе языка, свидетельствуя о специфике «семантической упаковки» окружающей действительности в различных языках. На наш взгляд, тщательное изучение проявления в языке категории абстрактность-конкретность позволит поставить вопрос об изоморфности/неизоморфности сохранения семантической информации в системе языка и сознании его носителя.
ЛИТЕРАТУРА

Амосова Н.Н. Основы английской фразеологии. М., 1963.

Барсук Л.В. Психолингвистическое исследование особенностей идентификации значений широкозначных слов (на материале существительных): АКДФН. Саратов, 1991.

Бубнова И.А., Клименко А.П. Структура когнитивной модели индивидуального значения слова в психолингвистической парадигме // Общение. Языковое сознание. Межкультурная коммуникация. Калуга, 2005. С. 190 – 199.

Вейнрейх У. О семантической структуре языка // Новое в лингвистике. Вып. 5. М., 1970. С. 163 – 249.

Гак В.Г. Беседы о французском слове. Из сравнительной лексикологии французского и русского языков. М., 2004.

Еловков Д.И. Очерки по лексикологии языков Юго-Восточной Азии. Л., 1977.

Колобаев В.К. Слова широкой семантики и способы их конкретизации в английской научной литературе (на материале медицинской научной публицистики): АКДФН. Л., 1983.

Кудинова В.И. Широкозначные глаголы в современном немецком языке. М., 1994.

Кудреватых Л.П. Семиологические основания семантических типов слов в современном английском языке: АДДФН. М., 1996.

Маматюк Ю.Д. К вопросу о семантической «пустоте» объектов в составе глагольно-объектных комплексов китайского языка // III конференция по китайскому языкознанию. Сб. тезисов. М., 1986. С. 47-50.

Орлова А.Л. К вопросу о сущности металексики (научно-аналитических обзор) // Вестник Московского университета. Сер. 9. Филология. 2003. № 3. С. 153 – 176.

Семенас А.Л. Лексикология современного китайского языка. М., 1992.

Солнцев В.М. Введение в теорию изолирующих языков. М., 1995.

Ульманн С. Семантические универсалии // Новое в лингвистике. Вып. 5. М., 1970. С. 250 – 299.

Чернейко Л.О. Абстрактное имя в семантическом и прагматическом аспектах: АДДФН. М., 1997.




База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница