Тяни-Толкай по имени ЩукинМорозов или Откуда в России самая большая в мире коллекция импрессионистов?



Скачать 396.84 Kb.
страница1/2
Дата10.07.2016
Размер396.84 Kb.
  1   2


ФИО автора: Ивченко Александра Валерьевна

Название работы:

Тяни-Толкай по имени ЩукинМорозов или Откуда в России самая большая в мире коллекция импрессионистов?

Краткое описание работы:

История создания самой уникальной в мире коллекции картин импрессионистов, сейчас принадлежащей России

Источники получения информации:

открытые источники, газеты, журналы, интернет-статьи

КОНТАКТЫ:

happyfilm24@gmail.com || 8 - 916 - 826 - 26 - 69

ТЯНИ-ТОЛКАЙ по имени ЩУКИНМОРОЗОВ
или ОТКУДА в РОССИИ САМАЯ БОЛЬШАЯ В МИРЕ КОЛЛЕКЦИЯ ИМПРЕССИОНИСТОВ ?
ГЛАВА ПЕРВАЯ

ЯРМАРКА ТЩЕСЛАВИЯ

Или КЛЮЧЕВОЕ СЛОВО - СОПЕРНИЧЕСТВО
Вся переполненная нуворишами, Москва начала ХХ века была городом «новым денег» и напоминала современную Рублевку. Обиженные «тугие кошельки», - все те, кого отторгал и не принимал высший аристократический свет Петербурга, - все съезжались в «резиновую» - добродушную купеческую Москву.


Здесь гульба шла на широкую ногу. Ущемленное самолюбие желало «социальной реабилитации» и срочного признания своего особого статуса, желало во весь голос заявить о своей особенной, недооцененной индивидуальности.


У всех вдруг разом проявился вкус, все стали не чужды прекрасному, и полюбили не только картёжные клубы, рестораны и залихватские «в жопу укропу на 300 рублей», но и актёрок, живопись и театр.
Салонная фраза «Господин N имеет тесные связи с московским художественным миром» - было лучшей рекомендацией.
Морганатические супруги генерал-майоров и герцогов, морганатические супруги младших братьев батюшки государя, странные потомки рюриковичей, родные братья и сестры разных фрейлирин, вдоволь наворовавшие городские главы провинциальных уездов, фабриканты и полковники, пионеры освоения среднеазиатского хлопка, коллежские ассесоры и золотопромышленники, купцы 1 категории и сибирские миллионщики – все «вдарились» в классическое искусство. И желали соревноваться друг с другом в «изысканном вкусе».
Но, простите, «искусства» на всех не хватало. Количество подлинных древнегреческих и римских монеты – конечно. Западноевропейская живопись – тоже вещь не бездонная.
Как и сейчас, ровно век назад «новых русских знатоков» в Европе всё чаще и чаще держали за «лохов». Дошло до того, что порою 85 процентов пытающегося поступить на российский рынок антиквариата оказывалось либо фальшивкой, либо «новоделом».
Потому на поприще «просвещенных собирателей» московских купцов ждало горькое разочарование. То и дело, эксперты признавали полотна, купленные «за дорого» поддельными.
Обычно при перевозе через границу мошенниками использовалось два холста: под настоящую картину подкладывалась копия, на которой нотариус ставил печать, а снаружи была настоящая картина, подлинность который и устанавливали эксперты. Потом повторная экспертиза, конечно, раскрывала подлог. Но: «Поздно, Рита! Ты полюбила Вора!» Не выдержав такого «конфуза», незадачливые покупатели уходили в длительный запой, а иногда даже вешались или стрелялись.
Вследствие такого грустного поворота сюжета меценаты сделались осторожнее. Русский рынок охватил «невроз ожидая неудачи».
Но деньги всё равно «жгли ляжку», с желанием красиво погарцевать перед знакомыми бороться было трудно. И добросовестные приобретали стали находить утешение в чем придется: коллекционировании ювелирных украшений, яиц Фаберже совершенно бессмысленного назначения, геральдики, гравюр, архитектурной графики и даже карикатуры.
Вот именно в этих забавных и чудесных обстоятельствах, на этой волне и была приобретена для России самая большая в мире, самая лучшая, самая наивеликолепнейшая коллекция импрессионизма и постимпрессионизма, - огромный цельный пласт культурного наследия всего человечества.
И обязаны мы этой коллекцией гибриду под названием «ЩукинМорозов», - двум «тяни-толкаям», двум простодушнейшим экзотическим московским мещанам, скупивших все текстильные мануфактуры в России, и заодно – никому не нужных в то время на Западе «сумасшедших» Матисса, Сезанна, Гогена и Пикассо.
К началу ХХ века была создана сильная национальная промышленность. Страна вышла на пятое место в мире по темпам промышленного производства и шла уверенно по пути индустриального развития… Потому, только московские «чудаки» и «чертогоны» до революции могли покупать такие же чудные картины с ядреными красками и перекошенными формами.
Даже искусствоведы иногда путают, кто из двоих что именно собирал. Между тем, они не были не только сиамскими близнецами, но даже и приятелями. А в сфере коллекционирования – прямые конкуренты. У каждого за спиной – собственные заморочки, свои семейные расклады, свои векселя и кредиторы. Очень разные люди были по жизни.
И объединяло их только несколько вещей: любовь к аперитиву и хорошей сигаре, любовь к Парижу, где русских текстильщиков принимали не за «зажравшихся купчин», а уважительно - за «славянских князей», бешеное соперничество в собирании картин и расслабленный воскресный преферанс.

Правила игры были элементарны:


… Перекрывать же карту пошедшего можно только старшею картою однородной масти. Взяли первую взятку валетом и королем, которые стоят 2 и 4, следовательно, в вашей первой взятке 6 очков. Объявили 20 очков на простом короле с дамой, и пошли с дамы, партнер убил ёё, голубушку, а ответил, с некозырной девятки… Вы же, имея короля с дамой, перекрываете ничего не стоящую девятку каким-нибудь козырем… И получаете взятку, которая прибавит к имеющимся у Вас 20 очкам еще девять. Затем выходя с короля козырей, объявляете 40, и у Вас уже больше 66 которые необходима для окончания розыгрыша. И первый розыгрыш, следовательно, Вами взят!...
Преферанс вообще замечательная игра. Любимое развлечение московской публики всех мастей. Видов его – огроменное количество: есть и с мизерами, есть и с увертом, есть «на быстрых взятках», есть и с курочкой, есть и котлом. Удобная забава – сам себе шоумен. А какой чистый азарт. А как отвлекает от разных мыслей депрессивных! И играть можно и вчетвером, и втроем, и даже с болваном – то бишь вдвоем.


ГЛАВА ВТОРАЯ

ЦЕНА ВОПРОСА

Сегодня кажется невероятным, что живопись постимпрессионстов, фовистов и набидов (аукционный минимум которой ныне находится у отметки в полмиллиона долларов) когда-то была сопоставима по цене с отечественной.


Это действительно так, и архив Ивана Абрамовича Морозова, а точнее, расписки, выданные им в Париже, Санкт-Петербурге и Москве, дают нам уникальный шанс провести подобное сравнение.


Обратимся к ценам того периода на русскую живопись. В 1892 году «У омута» И.И. Левитана стоило 3000 рублей, в 1897 году «Царь Иван Васильевич» В.М. Васнецова — 15 000, в 1895 году «Покорение Сибири Ермаком» В.И. Сурикова — 40 000 (учитывая колоссальные размеры картины).


Цена на начинающего, малоизвестного в то время Марка Шагала не превышала 200-300 рублей.
Кстати, свои первые 300 рублей, заплаченные за «Парикмахерскую», самую первую из купленных русскими коллекционерами картин, Шагал запомнил навсегда: благодаря этим деньгам он смог жениться на Белле Розенфельд, ставшей его музой.
В 1906 году, в год знаменитого Осеннего салона, Морозов купил первую в своей коллекции работу Михаила Ларионова («Окно. Тирасполь») и Николая Сапунова («Менуэт»), заплатив каждому по 200 рублей, что по тогдашнему курсу соответствовало сумме в 500 франков.
«Французишки» же поначалу были еще дешевле: легендарная, божественно прекрасная, солнечная «Просушка парусов» Андре Дерена обошлась Морозову в 600 франков. А его же программная фовистская «Дорога среди гор» — всего в 250 франков.
Ровно 500 франков столько стоил пейзаж Альбера Марке «Париж зимой», а работа «Общество в саду» Луи Вальта — вдвое дешевле.
Шедевр Пьера Боннара «Зеркало над умывальником (ныне хранится в Государственном музее изобразительных искусств им. А.С. Пушкина) обошелся Морозову в 2000 франков.
И это всё – на фоне того, что старший братец нашего уважаемого коллекционера Ивана Абрамовича, Михаил Абрамович, больше всего прославился как лихой светский гуляка.
На всю Москву гремела история об его карточном проигрыше в один миллион рублей в Английском клубе.
Кстати, на создание своей западной коллекции Морозов в общей сложности потратил полтора миллиона франков.
Или же 600 тысяч рублей.
А вообще уровень соотношения цен в то время был следующий:

  • 1 золотой рубль = 11 $

  • Средний заработок промышленного рабочего — 12-28 рублей в месяц

  • Заработок председателя кабинета министров — 2500 рублей в месяц

  • Фунт ржаного хлеба в Москве — 0,02 рубля

  • Фунт говядины в Москве — 0,14 рублей

Кстати, заработная плата на текстильных Морозовским предприятиях была не в пример этим светским «петербургским», «путиловским» ценам.


Лучшие ткачи еле-еле зарабатывали до 5 – 6 рублей в месяц.


Морозовские фабрики славились жесткой системой штрафов, которые шли в пользу хозяина.


К примеру, Тимофей Морозов, получивший дьячковское образование, не мог понять, что делая упор на модернизацию фабрики и современным языком говоря – «научную организацию труда», он бы достиг лучших результатов.
Нет, купцы Морозовы всегда больше верили в палку и кулак. В дни приездов хозяев на фабрику на ней все трепетало, как перед грозой.
"Распоряжения о том, за что и как штрафовать, – говорил на суде в 1885 году исправнейший исполнитель воли Тимофея Савича Морозова, адвокат А.И. Шорин, – всегда шли из Москвы; мало штрафуете – прогоню. При таких порядках в иной месяц у рабочих заработка могло не хватать на харчи... У самых хороших рабочих было штрафов до 15% суммы заработка. Ценились лишь бессердечные и черствые исполнители воли хозяина… "
Но вернемся к изящной французской живописи.
В 1903–1913 годах, когда Морозов покупал работы импрессионистов, цены на них росли не столь стремительно.
Однако русские купцы вели себя в Париже начала века столь разухабисто, столь вызывающе, производили вокруг себя такой шум, такой ажиотаж, что их воспринимали как мы сейчас - голливудский звезд или арабских шейхов.
В результате чего цены на импрессионистов потихоньку поползли вверх…
Настоящий коммерческий успех мог ожидать маршана только в случае правильного выбора работ неизвестного художника. В конечном счете, покупка искусства является очень благоприятной инвестицией. На этом рынке играют как на «длинных», «совсем длинных», так и на «коротких деньгах».
«Короткие» деньги – когда ты можешь легко заработать, перепродав приобретенные картины года через два-три, максимум пять.
«Совсем длинные» деньги – когда ты в 1901 году у лежащего уже несколько недель в больнице Гогена, в тот самый момент когда ему остро нужны деньги на лекарства, покупаешь сразу две картины за 1200 франков, а потом в 2007 году твои внуки или правнуки перепродают уже каждую за 60 миллионов. Долларов.
Амбруаз Воллар сумел вовремя приобрести двести работ Сезанна меньше чем за 100 000 франков, так что одна картина «отшельника из Экса» в среднем обошлась ему в 450 франков. Но когда работы Сезанна стал покупать Морозов, цены на те же самые полотна Воллар поднял в 100 раз.
Самый резкий скачок произошел, когда «отверженных» наконец-то признали: по свидетельству С.И. Щукина, цены на работы Моне выросли почти в 20 раз.
Самыми дорогими стали картины Ренуара — от 20 000 до 42 000 франков, столько же стоили работы Моне и Сислея — 10 000–40 000; стоимость произведений Дега доходила до 25 000, а полотна Гогена поднялись с 7000 до 27 000. Творения Ван Гога подорожали с 6000–7000 до 17 000, Сезанна — с 12 000 до 35 000 франков.
Московские купцы боролись с рынком как могли. Сопоставляя порою дату написания картины и ее покупки, мы видим, что работы покупались «русскими шейхами» прямо «со стены», на парижских выставках, или непосредственно в ателье у художников. Про Щукина, к примеру, говорили, что он покупал «свежие» холсты с еще непросохшими красками…
Но всё равно, импрессионистов в мире не желали признавать еще очень и очень долго.
Немеряных денег эти возмутители спокойствия стали стоить только ко второй половине ХХ века.
Кстати, забавный факт: щукино-морозовскую коллекцию не тронули даже во времена сталинских распродаж - покупателей не нашлось!
А сейчас – выстави на какой-нибудь аукцион «Сотби» или «Кристи» эрмитажный щукинский «Танец» Матисса или ренуаровскую «Обнаженную» либо «Жанну Самарии» – кощунственная, конечно же, идея, - но картина стартовала бы как минимум с цены в двести миллионов фунтов стерлингов…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ВИСТУЮЩИЙ или КУПЕЦ-ЭКСТРЕМАЛ ЩУКИН

(1854 - 1936)


Сына Анри Матисса, Пьера, как-то спросили: "Смог бы ваш отец написать 'Танец', если бы не было Щукина?" И Пьер Матисс, который был профессиональным галеристом, одним из ведущих в Америке, ответил: "А кто кроме Щукина мог бы ему такое заказать?"
Итак, «Старший московский товарищ» купец Щукин был старше купца Морозова больше чем на пятнадцать лет.


История купеческого семейства Щукиных – отдельная песня: протяжная, залихватская и грустная одновременно. Такую могут спеть лишь у нас на Руси.


Именитый род боровских купцов - удачливый папаша будущего мецената ворочал миллионами, исправно снабжая столицу тканями и хлопчатобумажной пряжей. Щукины жили на широкую ногу.
Будучи человеком дальновидным, но необразованным, Иван Васильевич стремился во что бы то ни стало обучить своих наследников по высшему разряду. Для того чтобы мальчики росли культурными людьми, чадолюбивый предприниматель даже абонировал ложу в Большом театре, хотя сам частенько подремывал во время спектакля.
Итак, некогда под маркой фирмы "И. В. Щукин с сыновьями" фигурировали шесть отпрысков, каждый из которых чем-нибудь да отметился на коллекционерском поприще.
Первым испробовал свои силы старший, Николай Иванович, но быстро сошел с дистанции, увлекшись примадонной из Мамонтовской оперы.
В дело вступил второй сын, Петр Иванович, который вошел в анналы собирателем эклектичным и неразборчивым. Дом на Малой Грузинской, где сегодня Биологический музей, чего только не содержал – от серебряной посуды до персидских миниатюр. Имелся даже Ренуар: его Петр Иванович, поговаривают, получил в придачу к японской ширме.
Эту беспорядочную коллекцию – винегрет из древних архивов, произведений импрессионистов, персидских ковров и русских прялок - в описи значились 23 911 экспонатов – в 1905 году вместе с двумя зданиями владелец от тоски подарил городу и Историческому музею.
За что, кстати, получил звание действительного статского советника, то есть гражданского генерала. Злые языки утверждали, что дар и был совершен исключительно из-за непомерного щукинского тщеславия, жажды слышать обращение «ваше превосходительство» и что Петр Иванович даже в баню ездил в новеньком голубом генеральском мундире и при орденах.
Четвертый сын, Дмитрий Иванович, обожал старых голландцев и итальянцев до такой степени, что когда большевики национализировали его коллекцию, он навсегда остался при ней экскурсоводом.
А самый младший, Иван Иванович, брал уроки живописи и страстно скупал по Европе старых мастеров до тех пор, пока эксперты не объявили его коллекцию Эль Греко подделкой. Эксперты потом передумали, но было уже поздно: Иван Иванович отравился.
Словом, прийти бы их батюшке в полное отчаяние, когда бы не третий сын, не самый средненький – Сергей Иванович.

К нему и перешла отцовская империя. О деловой хватке Сергея Щукина теперь редко вспоминают; потомкам он представляется исключительно в образе эстета и благодетеля великих художников. А ведь именно Сергей Иванович в разгар революции 1905 года сгрёб по дешевке едва ли не все текстильные мануфактуры в России, после чего резко взвинтил цены. Его тогда прозвали королем коммерции. Вот откуда денежки на Сезаннов-Матиссов.


Однако он оставался приверженцем старокупеческой морали, присущей и его родственникам, Третьяковым и Боткиным: добытые у народа средства пускать во благо самого же народа. В умеренных, правда, размерах во благо. Чтобы доброта к рабочему - ни дай бог! - ни оказалась хуже воровства… Чтобы каждый сверчок всё же знал свой шесток.
Кстати, тут самое место умилиться исторической иронии, прочтя письмо уважаемого Сергея Ивановича, адресованное профессору Цветаеву и содержащее вежливый отказ в ответ на просьбу пожертвовать некоторую сумму в целях просвещения народа на музей слепков – поскольку господин Щукин предпочитает потратить их на свое собственное собрание современной живописи.
Итак, в самом начале XX столетия дела у Щукина складывались отлично: счастливый брак, красавица жена, четверо детей, успех в бизнесе. Папенька благополучно почил и оставил в единоличное управление фирму «И. В. Щукин с сыновьями».
До поры до времени Сергей Иванович совершенно не разделяет увлечения своих братьев коллекционированием, приобретая картины лишь для украшения дома, отдавал предпочтение старым добрым передвижникам.
Однако уже в середине 1890-х годов коммерсант Сергей Щукин смекнул, что тягаться с собранием Третьякова совершенно бесполезно, в то время как новая европейская живопись пока остается вне конкуренции. И Щукин начал понемногу, где-то по картине, по полторы в год покупать...
В 1905 Сергей Иванович любезно, по-родственному приобрел несколько полотен у своего брата Петра Ивановича, решившего сосредоточиться исключительно на русских древностях; среди работ была и «Обнаженная» О. Ренуара.
Но истинная страсть к собирательству пробуждается в Сергее Ивановиче лишь в сорок с лишним лет. Потому как счастливая сказка жизни вдруг оборачивается трагедией.
В 1905 году кончает жизнь самоубийством младший сын Сергей. В 1907 году после недолгой непонятной болезни умирает жена. Вдовец отправляется в Египет, чтобы уединиться в монастыре Святой Екатерины на Синае.
В 1908 году в Париже сводит счеты с жизнью младший брат Щукина Иван, денди, влюбленный в искусство, в 1910 году уходит из жизни еще один сын, глухой Григорий.
В эти трагические времена помимо религии от жестокой депрессии Щукина спасает пассионарная живопись, та, в которой, по словам самого Сергея Ивановича, чувствуется "железный стержень, твердость, сила"... Все другое, традиционное, кажется Щукину неинтересным и бессмысленным.
Так, в память о брате Иване Ивановиче, когда-то обратившим его внимание на современное французское искусство, Щукин увлекается импрессионистами.
Сначала суконный фабрикант скупает картины малоизвестного художника Клода Моне. Кстати, «Лилии» – первая работа Моне, которая попала в Россию. Щукин увидел «Лилии» на выставке – и немедленно приобрел.
За Моне следуют полотна Дега, Ренуара, Уистлера, Пюви де Шаванна, Сезанна, Ван Гога, Гогена. А в последующее десятилетие его коллекция пополняется произведениями Матисса, Дерена и Пикассо…
Будучи человеком, не стесненным в средствах, Щукин может приобретать все, что нравится, не считаясь ни с модой, ни приоритетами арт-рынка, не прислушиваясь ни к каким мнениям критиков. Коллекционирование для Щукина становится подобно наркотику. Только покупая картины, он не чувствует острой душевной боли. Благодаря картинам, их диким ярким краскам, Щукин впадает в транс, в некое забытье…
Итак, Щукин сеет в Париже фурор, тратя сотни тысяч франков на никчемные опусы никому еще не нужных художников… Кто видит в этом проницательность дельца, "короля коммерции" – ошибается.
Сергей Иванович не вполне осознает свои покупки – скорее он их чувствует шкурой, животиной. Свой принцип выбора художественных произведений он определяет так: «Если, увидев картину, ты испытываешь психологический шок, — покупай ее».
Есть свидетельство Леонида Пастернака: показывая ему гогеновскую "Жену короля", Сергей Иванович смущенно, с характерным заиканием пробормотал: "Вот, сумасшедший писал и сумасшедший купил".
А в письме к Матиссу наличествует другая примечательная фраза: "В целом я нахожу панно интересными и надеюсь однажды их полюбить".
Понимаете ли, Щукин свои приобретения еще не любил и все-таки ожидал полюбить. Привыкал к ним, как к трудным, но занятным и перспективным подросткам…

Картин становится все больше и больше…

Вскоре все помещения дома Щукина в Большом Знаменском переулке, все его роскошные апартаменты с высокими потолками, обилием росписей и лепнины, наборным паркетом и дорогими люстрами, - все переполнено, наводнено картинами французов. Все стены от пола до потолка в два, а то и в три, а иногда и в четыре ряда, в сплошной «ковровой» развеске - рама к раме.

Забавно, что Щукин развешивает свои картины по цвету, по раме или по краскам – все художники вперемешку, неважно когда, кто, какая школа, какой сюжет. Канонические покупки, неканонические, русская живопись, французская - главное, чтобы тон совпадал.

Центром галереи становится розовая гостиная с полотнами Анри Матисса. Матис – любимый художник Щукина. Полотен Матисса у Щукина аж 38 штук. Позже все эти картины войдут в историю мирового искусства как «русские матиссы».

Когда в 1911 году Матис по приглашению Сергея Ивановича гостит в Москве, выполняя по заказу коллекционера для щукинского особняка два огромных панно «Танец» и «Музыка», то от всей этой художественной неразберихи, очередного семейного винегрета - он приходит в тихий ужас. И просит у хозяина дозволения аранжировать хотя бы свои собственные картины сам. Добрый Щукин предоставляет любимому живописцу полную свободу.

Кстати. Милый исторический анекдот.

Мемуаристы рассказывают, что супруга Щукина не особенно желала видеть в доме панно Матисса "Танец", считая его слишком вульгарным и крикливым. Но муж настоял.

А в другом панно – "Музыка" – по просьбе г-жи Щукиной у одной из фигур замазали причинное место, и даже Матисс не стал возражать против такого произвола, когда гостил Москве в 1911 году.

К 1914 году его коллекция уже состоит из 221 картины, среди них 13 - кисти Моне, 37 - Матисса, 16 – Гогена и 50 - Пикассо. Сергей Иванович становится все более и более доволен. Расположение его духа приходит в столь отличное состояние, что он даже решает превратить коллекцию в Большом Знаменском переулке в подлинный музей.

Музей был открыт по воскресеньям, с 11 до 14 часов. На эти воскресные просмотры собирались студенты, гимназисты, репортеры, писатели, художники, артисты, коллекционеры. Сам хозяин в дни посещений публики непременно присутствовал среди зрителей и порою даже сам проводил экскурсии, так ему нравилось быть в центре внимания.

Хозяин чутко присушивался к суждениям студентов и гимназистов о полотнах Пикассо или Матисса, сам жарко вмешивался в дебаты. Его радовали не только проявления восторга у зрителей, он с удовольствием отвечал и на нападки, давая художникам собственные и очень меткие характеристики...

Щукин теперь щедро раздавал о себе интервью журналистам, направо-налево рассказывал о своей утопической идее превращения Московского Кремля в акрополь искусств, в котором бы его «французская» коллекция заняла бы достойное место в царских апартаментах, в соседстве с собраниями Румянцевского музея и Третьяковской галереи. В общем, очень хотелось нашему «благодетелю» и «меценату» в царские апартаменты – хотя бы вот так, виртуально. С купеческой рожей, но оБзательно - в сам калашный ряд!

"Что бы на нашей земле ни было, мои коллекции должны оставаться там".

А с каким удовлетворением Сергей Иванович теперь читал о себе в газетах:
« ... Все Щукины собирали не только для себя, но и для того, чтобы одарить собранным родную страну, родной город поистине королевскими дарами. Какая прекрасная затея … которая лучше, чем кто – либо, говорит об исключительных духовных силах, о каком – то удивительном патриотизме именитого московского купечества». (Так писал художник и историк того времени А. Бенца).

Сергей Иванович Щукин даже составляет официальное завещание, по которому его коллекция должна перейти в дар Третьяковской галерее. «Маэстро» желает, чтобы его собрание стало дополнением уже имевшейся в этой галерее коллекции западноевропейской живописи, собранной С. М. Третьяковым. Публика рукоплещет. Студенты и гимназисты трижды кричат громкое «ура-ура-ура». Старушки плачут от умиления. Дамы бросают в воздух чепчики.

Однако, после новой женитьбы планы Щукина относительно коллекции и «прекрасном музее для народа» вдруг резко меняются. Правда, об этом уже почему-то не пишут в газетах.

Сергей Иванович решил оставить имущество себе. И по-тихому переписывает завещание. Которое – согласно мировой юридической практике - каждое последующее отменяет предыдущее. Вот такой просвещенный благодетель и меценат.

Так бы, между прочим, всё себе и оставил бы. Если бы не Великая Октябрьская Социалистическая Революция. Вследствие которой Щукин со семейством спешно удирают в Париж.

В 1926 году Щукин еще раз официально уведомляет Советское правительство: вместо Москвы и трудового русского народа коллекцию теперь наследуют его жена и дети.

Но Советская Власть, как известно, с эмигрантами особенно не миндальничала, сантиментами не страдала. Взяла, да и еще раз своими декретами отменило право наследования вовсе – по всей стране.

А неофициально посоветовала господину Щукину потихоньку начать собирать там, подальше от Москвы, в своих Парижах, новую коллекцию. «Починяйте себе, уважаемый Щукин Сергей Иванович, на здоровье свой примус и никого не трогайте».

Однако во Франции, «в своих Парижах» у Щукина почему-то не возникло желания собирать новую коллекцию, аналогичную московской. Вдохновение покинуло коллекционера. Сергей Иванович оставило коммерцию, смирился с амплуа добропорядочного отца семейства, на деньги, хранившиеся с дореволюционных времен в стокгольмском банке, купил огромную квартиру в престижном парижском районе Отэй и жил в ней, окруженный заботой второй жены Надежды, детей и родственников. Приобрел лишь несколько работ модных тогда во Франции Рауля Дюфи и Анри Ле Фоконье…
До эмиграции Щукин был как наркоман, зависимый от дикой энергетики нового искусства. Как только он переехал, страсть ушла.
Освобождение от России было освобождением от его страсти. Видимо, уже особо не перед кем было выпендриваться и самоутверждаться. Не с кем было соперничать. Пропал кураж. Пропал азарт. Во французские королевские покои со своими новыми картинами почему-то не тянуло.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

УМЕРЕННЫЙ ФАБРИКАНТ МОРОЗОВ

(1871 - 1921)


Младшим соперником в этой бешеной гонке собирания французской живописи – прямо со стены, с выставки, с мольберта, с еще непросохшей краской! - был Иван Абрамович Морозов.


Хранитель Государственного музея нового западного искусства, организованного в 1923 году на основе двух огромных собраний Сергея Щукина и Ивана Морозова (музей был ликвидирован в 1948 году с дележом фондов между ГМИИ и Эрмитажем), Борис Терновец в свое время противопоставлял коллекционера Морозова коллекционеру Щукину.


Действительно, у этих собраний совершенно разный дух.


Чертами Щукина была страстность, «скитальческий темперамент». Любящий экстрим Щукин и коллекцию собирал такую же, шокирующую. Оттого была она самой радикальной и авангардной для своего времени.
К примеру, действительно только Щукин мог решиться купить кубических «Авиньонских девиц» Пикассо, да еще причмокнуть, отслюнявливая купюры галерейщику: «Ах! Какая потеря для французского искусства!»
Итак, проект Сергея Щукина был эмоциональным, личностным, страстным – Щукин покупал по наитию, по зову сердца. Покупал французов скопом – сегодня Матисса, а завтра Дерена.
Щукин действовал по интуиции, плевал на глубокие знания, брал купеческой нахрапистостью и любовью русского текстильщика к ярким цветам.
Чертами Морозова же были осторожность, строгость, боязнь резкостей, "всего неустановившегося и борющегося".
В некотором смысле, Иван Абрамович был купец не столько нахрапистый, сколько… рефлексирующий. Был рефлексирующим или хотел таковым казаться?!
… «Смущающийся Альхен», Купец «со стыдом», немного всё время извиняющийся. Кстати, извиняться было очень даже за что. Но к этому мы вернемся чуть позже.
Пожалуйста, взгляните на очень любопытный портрет Ивана Абрамовича работы Серова. У Серова было 16 сеансов с моделью, и художник отчаялся уже написать с него портрет. Натурщик очень утомился. И именно в этот момент Серов схватил характерные черты персонажа: чуть сгорбленная фигура, мягкость черт, усталость в глазах, которую многие современники прочитывали как нерешительность… Современники, разумеется, ошибались. Но и к этому мы вернемся - тоже чуть позже.
Еще что забавно:
Если Щукин развешивал по всему своему раззолоченному особняку с лептиной модернисткие картины по цвету, сплошняком, варварским иконостасом, то Иван Абрамович Морозов прежде всего очень аккуратно следил за тем, чтобы каждый из великих художников был представлен… равным количеством работ.
Если Ренуаров закуплено восемь, то и Сислеев стало быть тоже должно быть восемь. Если картин художника Дега приобретено двенадцать единиц, то и картин художника Ван Гога тоже должно быть 12.
Так что, у купца Морозова был «симметричный» подход к теме, некий такой математический отбор. Плюс перед каждой покупкой Иван Абрамович обязательно немного колебался и с кем-нибудь обязательно советовался. Созывал так сказать маленькую специальную комиссию.
И «компетентная комиссия» учила купца Морозова, что нужно изо всех сил стремиться к тому, чтобы создать объективный образ искусства своего времени, не только французского, но и российского.
Попросту говоря, «компетентная комиссия» из заинтересованных лиц внушала богатею Морозову некую сверх-идею, возлагала на него божественную миссию: взять да и построить своеобразный «Ноев ковчег» для новых живописцев. И обязательно следить за тем, чтобы каждой этой божией твари в ковчеге было по паре. Чтобы каждая божия тварь могла спастись.
В первые годы Морозов привозил из Парижа по две-три работы, затем вдвое или втрое больше. Рекордными стали 1907 и 1908 годы — за этот период в его коллекцию поступило более 60 картин! В общем, за 10 лет Иван Абрамович собрал почти 600 картин и 30 скульптур, в том числе и 250 произведений новейшей французской живописи.
Морозов был обладателем целой серии картин Винсента Ван Гога («Улица в Овере», «Красные виноградники в Арле»)…


… владел лучшими произведениями Огюста Ренуара («Купание на Сене», «Девушка с веером», «Портрет Жанны Самари»)…

... в собрании Морозова было 17 картин Поля Сезанна («Цветы в вазе», «Гора св. Виктории» )...







В 1907 Иван Абрамович во время поездки в Париж купил знаменитые впоследствии полотна Гогена «Разговор», «Девушку с манго» и «Священную весну»…




Итак, русский текстильный магнат Иван Морозов, над которым – как любят вспоминать искусствоведы, - якобы потихоньку потешалась местная общественность, утверждая, что этот «с нежным застенчивым румянцем нувориш», которому хитрые европейцы совсем запудрили мозги, тратит деньги на полное барахло и мусор, оказался дальновиднее и успешнее и господина Щукина, с чьей коллекцией Морозов соревновался всю жизнь, и всех прочих знаменитых американских и европейских коллекционеров…
Морозов регулярно и систематически покупал самое «умеренное» в радикальном искусстве. Покупал нечто особенное, но очень близкое к тому, что напоминало бы интерьерное или салонное. Покупал – всегда дешевле ценой, еще совсем неизвестных художников, чтобы не прогадать.
В своих покупках Морозов как настоящий купец руководствовался прежде всего здравым смыслом и приумножал капитал.
Как настоящий купец Иван Абрамович просто «вычислил» еще никем не занятую толком нишу, пришёл на новый рынок, еще очень узкий, еще мало кем освоенный, пришел вслед за своим же старшим братом-тестильщиком Щукиным на рынок нового искусства, и стал играть на «массовом продукте».

Кстати, в 1913 году Иван Абрамович обиделся на французский «рынок нового искусства», потому как уж очень французские галерейщики, да впрочем и сами художники стали задирать цены, как только «смущающийся» и «рефлексирующий» русский купец нарисовывался на пороге.


Когда посредник Воллар поднял для Морозова цену на работы Сезанна в 100 раз, Морозов «ушел» с рынка и окончательно «распрощался» с французским искусством.
Тут, кстати, к чести Сергея Ивановича Щукина нужно сказать, что он после ухода Морозова на рынке импрессионистов остался и даже в начале 1914 года докупил для своей коллекции еще несколько французских работ.
Купец Морозов же сосредоточился на произведениях русских художников и покупал их еще в течение трёх с половиной лет: в 1914-м, 1915-м, 1917-м и даже в первой половине 1918 года. Ну, простите, не мог удержаться, уж очень цены еще были низкие – на разных «Мирискусников» или живописцев «Бубнового Валета»… Шагал по-прежнему стоил рублей 300. Натюрморты Ильи Машкова шли обычно по 400.
После 1913 года цены на картины в России определялись внешними факторами (инфляция, война). Однако в период 1914–1917 годов соотношение цен осталось прежним: «Праздник в деревне» Бориса Кустодиева был куплен собирателем за 400 рублей, а «Цветущий сад в Бахчисарае» Павла Кузнецова — за 350. За «Конфиденции» Костантина Сомова меценат Морозов заплатил 500 рублей.




По большому счету деньги на всё про все Иван Абрамович тратил совсем не большие, более того – умеренные. Вся его многочисленная Морозовская родня, равно как и купцы-коллеги прожигали гораздо большие состояния на лошадях, картах или актрисульках… К примеру, его двоюродный брат, Савва Морозов, влюбившись в актрису Андрееву, взялся за финансирование аж целого театра в придачу с газетой «Искрой». А Иван Абрамович революционные газетки и театры не финансировал, актрисам туалеты и вороные пролетки не покупал, а всегда – «маял вещь».
Впрочем, и Иван Абрамович Морозов тоже по молодости был любитель покутить в загородных ресторанах. Кстати, и его по молодости угораздило влюбиться - нет, нет, не в актрисульку, и не в певичку, а еще того хуже, - в хористку из «Яра», то бишь ресторана.
Но Иван Абрамович хорошенько посидел, хорошенько покряхтел, хорошенько подумал над дебетом-кредитом, и решил в «спонсоры» к прелестнице не записываться. А разом сэкономить! То бишь… на хористочке жениться. И приобщить девушку к бизнесу.
Нищая невеста-бесприданница, да еще с изрядно подмоченной репутацией, настолько обалдела от свалившегося на нее разом несказанного счастья, что решилась стать деловой женщиной. Дама принялась грызть науку бизнеса с таким усердием, что скоро стала одной из директрис Тверской мануфактуры и с жаром (и даже некоторым остервенением) помогала мужу управлять делами… Во всяком случае, бедные фабричные рабочие этой фурии очень боялись.
А например, старший брат Ивана Абрамовича, Михаил Абрамович поступил иначе: женился на урожденной Мамонтовой, девушке лучших купеческих кровей. И чем же всё это закончилось?
Маргарита Кириллова, естественно, так не держалась всеми челюстями за место мужниной жены, организовала «интеллектуальный салон» и вскоре завоевала известность в Москве благодаря устраиваемым в ее доме … религиозно-философским собраниям, в которых участвовали самые известные русские философы того времени.
С этих «философских собраний» бедняжечка Михаил Абрамович, естественно, сбегал. Куда подальше. А подальше было – в игорные дома и мужские клубы. Где проигрывался в карты в пух и прах. Помните, о его нашумевшем карточном проигрыше в 1 миллион золотых рублей в Английском клубе?
В общем, мораль: жениться нужно на бесприданницах, и обязательно – с подмоченной репутацией. История показывает: они домовитые и стараются больше.
Но вернемся всё же к нашей коллекции картин и, собственно, личности великого коллекционера.
Происходил Иван Абрамович Морозов из знаменитого старообрядческого клана Морозовых и был директором-распорядителем Тверской Мануфактуры. Благодаря упорству Ивана Абрамовича и его предприимчивости капитал семейного предприятия только с 1904 по 1916 год вырос в три раза.
Морозов не ограничивал свою деятельность только текстильной промышленностью. Он был избран председателем правления образованного в 1908 Мугреевско-Спировского лесопромышленного товарищества, входил в число учредителей Российского акционерного общества «Коксобензол», а также «Московского банка» братьев Рябушинских.


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница