Тема. 9 Особенности психического развития человека на разных этапах онтогенеза



страница3/8
Дата29.01.2020
Размер2.32 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8

Зрелость (от 30 до 60-70 лет)


Зрелость — самый длительный для большинства людей период жизни. Его верхнюю границу разные авторы опре­деляют по-разному: от 50—55 до 65—70 лет. Обычно ее свя­зывают со временем ухода на пенсию. Но даже если прини­мать ее по минимуму, продолжительность зрелости состав­ляет около четверти века. Согласно Э. Эриксону, зрелость охватывает время от 25 до 65 лет, т.е. 40 лет жизни. Если же учесть, что верхняя граница зрелости зависит от индиви­дуальности человека и может отодвигаться в сторону еще большего возраста, продолжительность зрелости может быть оценена в широких пределах — от 25—30 до 40, иногда даже 50 и более лет.

Мы будем принимать границы зрелости приблизительно от 30 лет (с учетом индивидуальных различий, которые мо­гут сдвигать эту границу на несколько лет в ту или другую сторону) до времени фактического ухода на пенсию, т.е. пре­кращения активной профессиональной деятельности, что происходит в среднем примерно в 60—70 лет. Но конец пери­ода зрелости, отметим еще раз, значительно колеблется в зависимости от индивидуальных, прежде всего личностных, особенностей. В отдельных случаях зрелость сменяется време­нем увядания уже после 40 лет, в других, наоборот, отодви­гается за границы долгожительства. Для некоторых людей пе­риод зрелости продолжается фактически до конца жизни и вопреки паспортному возрасту не сменяется старостью.

Не менее существенна роль зрелости и как наиболее значимого возрастного периода, определяющего и харак­теризующего жизнь человека в целом. Зрелость считается порой полного расцвета личности, когда человек может реализовать весь свой потенциал, добиться наибольших успехов во всех сферах жизни. Это время исполнения свое­го человеческого предназначения — как в профессиональ­ной или общественной деятельности, так и в плане преем­ственности поколений.

Особенности развития личности. Профессиональная продуктивность


В зрелости, как и в молодости, главными сторонами жизни обычно являются профессиональная деятельность и семейные отношения. Однако определяющая их социальная ситуация развития существенно меняется: если в молодос­ти она включала овладение выбранной профессией и вы­бор спутника жизни (создание семьи), т.е. была ситуацией организации, создания соответствующих сторон жизни, то в зрелости это ситуация реализации себя, полного раскры­тия своего потенциала в профессиональной деятельности и семейных отношениях.

Э. Эриксон считает основной проблемой зрелости выбор между продуктивностью и инертностью, которые характе­ризуют, соответственно, прогрессивную и регрессивную линии развития. Понятие продуктивности включает у него как творческую и производительную (профессиональную) продуктивность, так и вклад в воспитание и утверждение в жизни следующего поколения. Продуктивность, в том чис­ле профессиональная, связана, по Эриксону, с заботой «о людях, результатах и идеях, к которым человек проявляет интерес». Отсутствие продуктивности, инертность ведет к поглощенности собой, своими личными потребностями.

Важнейшей особенностью зрелости является осознание ответственности за содержание своей жизни перед самим собой и перед другими людьми. Э. Эриксон подчеркивал, что каждый достигший зрелого возраста человек «должен или принять или отвергнуть мысль о своей ответственнос­ти за возобновление и улучшение всего, что могло бы спо­собствовать сохранению и совершенствованию нашей куль­туры». Согласно Эриксону, человек достиг своего уровня развития благодаря тому, что стал «в равной степени обу­чающим и обучающимся животным». Зрелый человек дол­жен способствовать приумножению воспринятой им чело­веческой культуры и передаче ее будущим поколениям.

Развитие личности зрелого человека требует избавления от неоправданного максимализма, характерного для юнос­ти и частично молодости, взвешенности и многогранности подхода к жизненным проблемам, в том числе к вопросам своей профессиональной деятельности. Последнее особенно актуально в связи с тем, что накопленный опыт, знания, умения представляют для человека огромную ценность, но могут создавать ему трудности в восприятии новых прогрес­сивных идей, тормозить рост его творческих возможностей. Прошлый опыт, «апперцептивная масса» (И. Гербарт) при отсутствии разумной гибкости и многогранности могут стать источником консерватизма, ригидности, неприятия всего того, что исходит не от себя самого.

У части людей в зрелом возрасте бывает еще один, «вне­плановый» кризис, приуроченный не к границе двух ста­бильных периодов жизни, а возникающий внутри данного периода. Это так называемый кризис 40 лет. Он может про­явиться и несколько раньше, а может сильно сдвинуться в сторону более старшего возраста. Это как бы повторение кризиса 30 лет, кризиса смысла жизни. Оно происходит тогда, когда кризис 30 лет не привел к должному реше­нию экзистенциальных проблем.

Как и в период кризиса 30 лет, человек остро пережива­ет неудовлетворенность своей жизнью, расхождение между жизненными планами и их реализацией. А.В. Толстых отме­чает, что к этому добавляется изменение отношения со сто­роны коллег по работе: время, когда можно было считаться «подающим надежды», «перспективным», проходит, и че­ловек чувствует необходимость «оплаты векселей».

Помимо проблем, связанных с профессиональной де­ятельностью, кризис 40 лет нередко вызывается и обо­стрением семейных отношений. В это время обычно начинают жить самостоятельной жизнью дети, умирают некоторые близкие родственники и другие близкие люди старшего поколения. Потеря некоторых близких людей, утрата очень важной общей стороны жизни супругов — непосредственного участия в жизни детей, каждодневно заботы о них — способствует окончательному осознанию характера супружеских отношений. И если кроме детей супругов ничто значимое для них обоих не связывает, семья может распасться.

В случае возникновения кризиса 40 лет человеку приходится еще раз перестраивать свой жизненный замысел, вырабатывать во многом новую «Я-концепцию». С этим кризисом могут быть связаны серьезные перемены в жизни, вплоть до смены профессии и создания новой семьи



Центральным возрастным новообразованием периода зрелости можно считать продуктивность, понимаемую вслед за Э. Эриксоном как интегральное образование: профессиональную продуктивность и вклад в развитие и утверждение в жизни будущего поколения. Таким образом, если в молодости центральными возрастными новообразованиями являются с одной стороны, семейные отношения, включая материнство или отцовство, а с другой — профессиональная компетентность, то в зрелости на их основе возникает уже объединенное образование, интегрирующее результаты развития обоих новообразований предыдущего периода.

При проявлении кризиса 40 лет можно говорить о еще одном важном новообразовании зрелости: коррективе жизненного замысла и связанных с ними изменениях «Я- концепции».



Проблемы профессиональной продуктивности многие психологи увязывают с понятием «акмэ» -- вершины, поры расцвета. Оно появилось еще в античные времена. Восходящее к древним грекам понимание зрелости как поры «акме нашло отражение и в названии той части возрастной психологии, которая изучает зрелость: «акмеология».

Часть исследователей, например известный швейцарский психолог Э. Клапаред, полагают, что, достигая в зрелости своего расцвета и, соответственно, пика профессиональной продуктивности, человек прекращает свое развитие, останавливается в повышении своего профессионального мастерства, творческого потенциала и т.д. Затем наступает спад постепенное убывание профессиональной продуктивности все лучшее, что человек мог сделать в своей жизни, остается позади, на уже пройденном отрезке жизненного пути.

Выделение внутри периода зрелости «акмэ» — верши­ны, поры наибольшего расцвета перекликается с распрос­траненным взглядом на зрелость как на возраст, в пределах которого у всех или по крайней мере у многих людей начи­нается спад жизненной энергии и жизненной активности. Г. Крайг отмечает, что зрелость «может быть периодом рас­цвета применительно к семейной жизни человека, его ка­рьере или творческим способностям, но при этом люди все чаще задумываются о том, что они смертны и что их время уходит. Некоторых людей в середине жизни начина­ют беспокоить вопросы реализации своего творческого потенциала и необходимости передать что-то следующему поколению, мучить опасения по поводу стагнации и упу­щенных возможностей, одолевать заботы о том, как сохра­нить близкие отношения с родными и друзьями».

«Водораздел», переход от прогресса к регрессу связыва­ется у разных авторов с разным возрастом; чаще всего его указывают для возраста от 40 до 50 лет. Безусловно, необ­ходимо иметь в виду, что в период зрелости у большинства людей с определенного возраста в развитии психических функций начинаются инволюционные процессы. Это свя­зано с начинающимся биологическим старением. В то же время работы Б. Г. Ананьева и его учеников (петербургская психологическая школа) показали, что процесс развития психических функций в зрелости сложен и неоднозначен.

В ранние и средние периоды зрелости продолжается пер­вая фаза — фаза прогрессивного развития общих свойств функций. Однако существует и вторая фаза прогрессивного развития, связанная со специализацией психических функ­ций в процессе профессиональной деятельности. Она час­тично накладывается на первую, но достигает наиболее вы­сокого развития в поздние периоды зрелости, вследствие чего нередко отмечается совмещение инволюции общих свойств функции с прогрессивным развитием ее специали­зации. Например, могут продолжать прогрессивно развивать­ся техническое и другие виды специального мышления, твор­ческое воображение, профессиональная память и т. д.

В соответствии с представлениями об «акмэ» как срав­нительно узком периоде наибольшего расцвета, их сторон­ники видят основную задачу акмеологии в установлении закономерностей проявления этого наиболее продуктив­ного периода зрелости, тех условий, которые способству­ют оптимальному протеканию этого пика или, возможно, пиков.

Отметим, что для целого ряда профессий оптимальное время, возрастной пик продуктивности обусловлены самим их характером. Это все виды профессиональной деятельности, в которых мастерство, знания и опыт должен сочетаться с высоким уровнем физической и функциональной готовности. Летчики-испытатели, профессиональны спортсмены, артисты балета и т. д. достигают своего «акмэ в самом начале периода зрелости, после чего относительно быстро наступает спад. В других профессиях, например врача-хирурга, авиадиспетчера и т. п., «акмэ» может сдвигаться к середине, иногда ко второй половине зрелости. Во всех таких случаях время пика профессиональной продуктивности зависит от необходимого оптимального соотношения уровня мастерства, знания, опыта, с одно стороны, и функциональной и физической подготовки - с другой. На время и продолжительность «акмэ» влияют индивидуально-личностные особенности человека. Например, для любого вида спорта возраст как начала наибольшего расцвета спортсменов-профессионалов, так и закат их карьеры индивидуален.

Вместе с тем для представителей очень многих профессии пик продуктивности, после которого наступает ее спад нехарактерен. Вряд ли можно говорить об обязательном «акмэ» в профессиональной деятельности актера или преподавателя, врачей-специалистов в целом ряде областей медицины и вообще представителей тех профессий (в то числе рабочих), в которых профессиональное мастерство имеет жесткой зависимости от уровня физической и функциональной готовности. В этом случае оно обычно по кpaйней мере не снижается до момента ухода на пенсию или потери трудоспособности вследствие резкого ухудшения состояния здоровья. Здесь можно говорить не о пике, а неуклонном плавном подъеме, завершающемся обрывом.

Особый интерес представляет проблема «акмэ» для людей творческих профессий — ученых, писателей, поэтов композиторов, художников и т. д. Есть очень яркие примеры резких всплесков, в буквальном смысле пиков наивысшей творческой продуктивности. А.Н. Верстовский достиг вершины своего творчества (опера «Аскольдова могила в возрасте 36 лет. За последующие до конца жизни 27 лет близких по значительности и совершенству произведений ему создать не удалось. Аналогична была творческая продуктивность М.А. Шолохова, закончившего создание шедевра мировой литературы романа «Тихий Дон» в начале зрелости. Напомним, что он умер в 1984 г., на 79 году жиз­ни, а последнее значительное произведение — «Поднятая целина» — было закончено им в 1960 г. Но этот последний роман, законченный за двадцать с лишним лет до смерти, по своему уровню значительно уступает «Тихому Дону».

Вместе с тем есть множество других примеров, свиде­тельствующих о продолжающемся до самого конца жизни длительном периоде высочайшей творческой продуктив­ности. Расцвет творчества П.И. Чайковского, начавшись в 1866 г. (симфония «Зимние грезы»), продолжался без спа­дов и перерывов всю оставшуюся жизнь. Опера «Пиковая дама» была написана в 1890 г., 6-я «Патетическая» симфо­ния — в 1893, последнем году жизни.

За этот 27-летний период помимо названных и многих других шедевров им были созданы такие произведения, как увертюра-фантазия «Ромео и Джульетта» (1869), три струн­ных квартета (1871, 1874, 1876), симфоническая фантазия «Буря» (1873), «Меланхолическая серенада» для скрипки с оркестром (1875), симфоническая фантазия «Франческа да Римини» (1876), балет «Лебединое озеро» (1876), цикл фор­тепьянных пьес «Времена года» (1876), 4-я симфония (1877), опера «Евгений Онегин» (1878), «Большая соната» для фор­тепьяно (1878), концерт для скрипки с оркестром (1878), три сюиты для оркестра (1879, 1880, 1883), «Торжественная увертюра 1812 год» (1880), «Итальянское каприччио» (1880), фортепьянное трио «Памяти великого художника» (1882), опера «Мазепа» (1883), кантата «Москва» (1883), программ­ная симфония «Манфред» (1885), опера «Чародейка» (1887), 5-я симфония (1888), балет «Спящая красавица» (1889), опера «Иоланта» (1891), балет «Щелкунчик» (1892). Практи­чески каждый год композитор создавал музыкальные про­изведения, ставшие популярными и любимыми во всем мире.

Высочайший уровень продуктивности, сохранявшийся до конца жизни, отличает творчество очень многих выда­ющихся ученых, писателей, поэтов, композиторов, худож­ников и представителей других творческих профессий. На­зовем еще некоторых из них: Леонардо да Винчи, М.В. Ло­моносов, И. Гете, В.И. Вернадский, А.П. Чехов, Ф.М. Дос­тоевский, Ч. Диккенс, А. Эйнштейн, М.М. Пришвин.

Как видим, наличие пика профессиональной, в том числе творческой, продуктивности для большинства про­фессий не обязательно и определяется индивидуальными особенностями человека. Иногда временное или оконча­тельное снижение уровня творческой продуктивности наступает вследствие тяжелых жизненных обстоятельств (время каторги и ссылки Ф.М. Достоевского, последний период жизни Л. Бетховена). Однако решающая роль в наличии либо отсутствии в профессиональной продуктивности периода «акмэ», после которого следует спад, обычно принадлежит направленности личности, доминирующему мотиву. Влияние направленности личности будет рассмотрено ниже.

Отношения с детьми


Зрелость — время продуктивности во всех сферах жизни. Одна из самых важных задач взрослого человека — вырастить своих детей. Отношения с взрослеющими детьми складываются у родителей по-разному, в зависимости от различных обстоятельств. Одним из наиболее важных, зачастую — решающим становится то, какова эмоциональная база отношения каждого из родителей к ребенку. В психлогии обычно рассматриваются три варианта: эмоциональной основой может стать безусловная любовь, обусловленная любовь и непринятие ребенка.

Особенностей и механизма возникновения безусловной любви мы касались выше. Материнскую безусловную любовь описал Э. Фромм (любовь отца он понимал несколько иначе): «Материнская любовь... — это безусловная самоотдача во имя жизни ребенка и его потребностей... Из-за альтруистического, бескорыстного характера материнской любовь считается высшим видом любви». Переживания ребенка, которого так любят, «кристаллизуются и объединяются в одном переживании: я любим. Я любим, потому что прекрасен, неповторим. Я любим, потому что мать нуждается во мне... Я любим, потому что это я... Мне ничего не надо делать для того, чтобы быть любимым».

Ребенка любят независимо от того, красив он или некрасив, способен или неспособен, независимо от того сколько огорчений он приносит сейчас и что от него ждут в будущем. Именно такая любовь необходима ребенку, хотя (сразу же оговоримся) ее недостаточно для личностного роста, она еще не гарантирует благоприятного личностного развития.

Обусловленная любовь — любовь неистинная. Ребенка любят, и это демонстрируют ему только тогда, когда он отвечает требованиям и ожиданиям родителей. Его любят, когда он послушен, не доставляет хлопот и неприятностей, хорошо учится, выбирает тот жизненный путь, который устраивает старших членов семьи, когда его успехами можно гор­диться. Чем меньше таких моментов, приносящих радость родителям, тем меньше любви достается ребенку.

Считается, что обусловленная любовь способствует раз­витию у детей неуверенности, тревожности, даже чувства неполноценности, снижает уровень самооценки.



Неприятие или отвержение ребенка в разных семьях вы­ражается по-разному, может осознаваться или не осозна­ваться родителями. Такая наиболее неблагоприятная для ре­бенка ситуация возникает не только в так называемых не­благополучных семьях, где равнодушие для всех очевидно (или ребенок заброшен, предоставлен самому себе, его не контролируют и им мало интересуются, или с ним жестоко обращаются). В семьях внешне благополучных родители мо­гут заботиться о ребенке и не осознавать, что не принимают его по какой-то причине. Причины бывают разными. На­пример, ждали мальчика, а родилась девочка. Мама красива и обаятельна, а ее дочь замкнута, неловка, некрасива — «гадкий утенок», постоянно раздражающий ее этими каче­ствами. Или отец — математик, видевший в сыне свое про­должение, второе «Я», не обнаруживает в нем ни математи­ческих способностей, ни склонности жить его интересами.

Дети чувствуют как неистинность обусловленной люб­ви, так и непринятие со стороны родителей. А это рано или поздно сказывается на отношениях между двумя поко­лениями в семье. Отчуждение, замкнутость ребенка или его уход «на улицу», конфликты начинаются, как правило, с подросткового возраста. Если в юности или молодости по­является возможность уйти из родительского дома, вырос­шие дети, которых не принимали, ее используют, созда­вая свои семьи, уезжая в другой город работать или учить­ся, «искать счастье».

Однако особенности отношений между родителями и детьми определяются не только их эмоциональной осно­вой — родительской любовью или ее отсутствием — но и стилем воспитания. Основные стили воспитания были опи­саны в главе 6 раздела II. Здесь отметим только, что неко­торые стили семейного воспитания предполагают опреде­ленную эмоциональную базу: например, воспитание «ку­мира семьи» невозможно без обожания ребенка, безуслов­ной любви к нему; гипоопека, детская безнадзорность — без равнодушия, неприятия. Некоторые стили сочетаются с разными родительскими чувствами. Так, для авторитар­ных родителей может быть характерна обусловленная любовь и даже неприятие ребенка, что при сильном характере и высокой ответственности приводит к чрезмерной требовательности, давлению, жесткому тотальному контролю. Нелюбящая и не осознающая этого мать считает, что «правильное» воспитание — ее главная обязанность, долг перед обществом; она тратит много времени и сил на ребенка, высоко эти затраты оценивая. Характерны упреки в его адрес в том, что он, повзрослев, не оценит принесенных жертв. Но авторитарной может стать и любящая мать — при определенном складе характера, представлениях о том каким должен быть ребенок и что принесет ему счастье в будущей взрослой жизни, при особом жизненном опыте, приобретенном в родительской семье, и т.д.

Отношения родителей и детей зависят и от ребенка, его личностных особенностей. Общеизвестно, что индивидуальные особенности детей необходимо учитывать в процесс воспитания и обучения. Тем не менее и среди родителей, и среди профессиональных педагогов и психологов достаточно распространены некоторые взгляды, представляющиеся нам ошибочными.

Пожалуй, самым популярным заблуждением до сих пор остается представление о безусловной предпочтительности для развития ребенка полной семьи, какая бы неблагополучная она ни была. Считается, что все дети, воспитывающиеся без отца, не приобретают адекватной половой идентификации и ряда других необходимых качеств. Однако отсутствие отца может быть компенсировано другим факторами; главное — положительное влияние матери неполной семье отражается на развитии личности более благотворно, чем отрицательное - отца в полной семье (если отец алкоголик, психопат и т.п.). Другими словами если приходится выбирать из двух зол, то лучше хороша неполная семья, чем плохая полная. Сохранять неблагополучную семью ради ребенка бессмысленно, если негативные влияния на его развитие преобладают в ней над положительными.

Что же касается собственно индивидуализации воспитания, то столь же распространенным, как и взгляд на «безотцовщину», представлением является вера в непогрешимость каких-либо педагогических систем, в существование универсальных рецептов воспитания.

Любой педагогический прием вызывает ожидаемый эффект при определенных обстоятельствах. Воспитаник С. Макаренко, ставший директором колонии, вспоминал, как он пытался воспроизвести одну из ситуаций, бле­стяще созданных его учителем. В то голодное время, когда он сам был колонистом, недавно привезенный беспризор­ник украл из кухни большой кусок хлеба. Антон Семено­вич выстроил всех воспитанников в две шеренги, в сере­дину поставил вора и заставил его доесть буханку. Подрос­ток, давясь хлебом под осуждающими взглядами колонис­тов, оставшихся без ужина, испытал острое чувство вины и больше никогда не притронулся к чужому. Значительно позже, в другой колонии, этот прием должен был пробу­дить совесть подростка, укравшего кусок курицы. Но время было другое, коллектив и провинившийся воспитанник — другие, и прием не сработал. Воришка с аппетитом доел курицу на глазах у изумленных товарищей, глотавших слюн­ки; ни стыда, ни раскаяния у него не появилось.

То же самое происходит в семейном воспитании. В раз­ных семьях одни и те же наказания и награды приводят к разным последствиям. Более того, в одной семье после раз­говоров, призывов, наказания или поощрения у разных детей наблюдаются различные реакции. Скажем, старший сын-подросток начал курить; провели разъяснительную беседу о вреде курения — перестал. Через пару лет начина­ет курить младший сын; после аналогичной беседы он за­являет родителям, что лучше прожить 30 лет так, как хо­чется, чем доживать до 80, не имея вредных привычек, и курит еще больше.

Не только отдельные педагогические приемы, но и об­щий стиль семейного воспитания должен зависеть от инди­видуальных особенностей ребенка. Безусловно, есть стили воспитания, нежелательные или вредные, отрицательно влияющие на личностное развитие детей. Это, прежде все­го, такие крайности, как жестокое обращение с ребенком, авторитарность при отсутствии любви; воспитание по типу «кумира семьи». В целом верно и представление о демокра­тическом стиле воспитания как оптимальном. В то же время, если ребенок сензитивный или психастеничный и ему свой­ственны ранимость, склонность глубоко переживать любую оценку, если у него снижается самооценка и повышается тревожность, обращаться с ним нужно особенно осторож­но, бережно. Это тот случай, когда невозможно «захвалить», и хвалить, поощрять следует как можно больше, а выражать недовольство и наказывать — как можно меньше.

Возбудимый (эпилептоидный) подросток, проявляю­щий агрессивность и мстительность, стремящийся к доминированию в отношениях, уважает только силу. Ему необ­ходим авторитарный стиль воспитания или, по крайней мере, элементы жесткого давления и контроля при стиле демократическом, иначе уже с 13—14 лет он начнет дикто­вать «мягким» родителям свои условия, определяя уклад жизни семьи. Если ребенок с характером такого типа ста­новится горячо любимым «кумиром», на имеющиеся у него черты наслаивается демонстративность (истероидность), что еще больше осложняет отношения в семье.

Воспитание может смягчать, сглаживать или, наоборот заострять, усиливать уже появившиеся черты характера ребенка. Если родителями не учитываются его индивидуальные особенности, воспитание оказывается неадекватным. Наряду с другими неблагоприятными моментами это может привести к появлению явной акцентуации характера: он становится дисгармоничным.

При любом стиле воспитания особенности личности ребенка накладывают отпечаток на семейные отношения Эмансипация, психологическое «отдаление» от родителей начинается с подросткового возраста. Эмансипация протекает тяжело, бурно, если у ребенка выраженный гипертимный, эпилептоидный, истероидный или неустойчивый тип характера. Возможны скандалы, шантаж, побеги из дома. При астеноневротическом, психастеническом, сензитивном типе в основном сохраняется старая система отношений, подростки «не бунтуют».

Когда дети достигают юношеского возраста, их отношения с родителями обычно становятся спокойнее. Выросшие дети продолжают жить в родительской семье уж на правах взрослых, более независимых, чем раньше, членов семьи или уходят из дома. На западе принят второй вариант, порождающий специфические проблемы.

Американские психологи описывают феномен «опустевшего гнезда». Когда младший ребенок покидает родительский дом, родители остаются вдвоем, лишаются привычных связей и забот, вынуждены в какой-то мере пересматривать свои отношения и образ жизни. В этот период особенно трудно входить тем, кого не объединяют глубокие чувства, кто обнаруживает, что рядом — чужой человек. Но такие семьи не обязательно распадаются. Сохранение семьи часто способствует материальная зависимость супругов друг от друга — совместное владение домом, обстановкой и т.д. Кроме того, многие американцы отмечают что после ухода детей наступает приятное время увеличения их свободы, возможностей личной жизни, освобожде­ния от ежедневных родительских обязанностей. Отноше­ния с детьми, поддерживаемые на расстоянии, становятся более взаимными и равными (Г. Крайг).

У нас далеко не все «гнезда» пустеют. Многие семьи включают 2—3 поколения, зачастую желая, но не имея возможности разъехаться. В юности и молодости выросшие дети нередко остаются с родителями или, пожив в обще­житии, у мужа (жены), возвращаются назад. Социологи отмечают, в частности, что из сельской местности в горо­да мигрируют в основном девушки, но значительная часть из них там не приживается и их родительские семьи через несколько лет увеличиваются: снова появляется дочь, обыч­но — со своим ребенком.

Отношения родителей и взрослых детей, живущих под одной крышей, как правило, сложнее, чем на расстоянии. У молодежи вырабатываются свой образ жизни, привыч­ки, родители уже не могут кардинально повлиять на этот процесс, не могут продолжать воспитывать. Обе стороны уже совершенно равноправны и должны приспосабливать­ся друг к другу, к меняющимся обстоятельствам жизни. Особенно сложными становятся отношения, когда взрос­лый ребенок приводит в родительский дом жену (мужа), когда старшее поколение в семье становится дедушкой и бабушкой.

Что порождает трудности, а часто — и конфликты! Г. Навайтис, консультирующий молодые пары при загсе, отме­чает, что общий быт и материальная помощь дают повод родителям вмешиваться во взаимоотношения в только что созданной семье. А такое вмешательство далеко не всегда приемлемо: только 14% будущих молодоженов стремятся жить так, как родители, 52% собираются частично пере­нять их образ жизни, остальные хотят жить совершенно по-другому. К конфликтам приводит и инфантильность молодежи, осознание своих новых «взрослых» прав и не­желание брать на себя ответственность, принимать новые обязанности.

Осложнение отношений, неумение их перестроить, вме­сте решать возникающие проблемы не всегда приводят к открытым конфликтам. Иногда семья втягивается в свое­образные «игры». Например, мать изображает из себя жерт­ву и молча, но выразительно страдает, а невестке, нару­шившей семейный уклад, отводится роль тирана. Или взрослаая дочь оказывается вдруг беспомощной и больной, и распадающаяся семья (ее немолодые родители) сплачиваются, приобретая общие цели, заботы*. Эти роли и характер взаимодействия обычно не осознаются.

Психологическое отдаление взрослых детей от родителей — естественное, закономерное явление, без которого невозможно достижение самостоятельности, построение собственной жизни младшим поколением. Идеальный случай — когда система старых отношений вовремя перестраивается, не возникает ни серьезных конфликтов, ни «игр», родители «отпускают» от себя детей, не теряя взаимно теплых чувств. Но существует и еще один вариант: сохранение тесных детско-родительских отношений, эмоциональной зависимости. Рассмотрим его на двух примерах.

(1) Наверное, всем известны так называемые симбиотические отношения, развивающиеся в семьях, где мать одна воспитывает ребенка или, имея мужа, не удовлетворена браком и всю свою нерастраченную любовь обрушивает на сына (дочь). Иногда просто ребенок поздний, единственный и долгожданный. Когда он маленький, это выглядит примерно так:

«...Колька вернулся молчаливый: получил двойку по письму. Вид был жалкий. У Марьяны захолонуло сердце от любви и тревоги...

Марьяна потрогала у Кольки желёзки. Как бобы. Все время увеличены. А именно отсюда и начинается белокровие.

В детстве Марьяна лежала в больнице с гепатитом, насмотрелась на детей с желёзками. Они вспухали, как теннисные мячики. Желёзки росли, а дети усыхали. Как долго они умирали, как рано взрослели.

У Марьяны мерзла кожа на голове, волосы вставали дыбом. Хоть и знала — все в порядке: Кольку осматривали лучшие врачи. И все равно волосы дыбом. Сегодня в порядке. А завтра...

Колька переодевался в домашнюю одежду и усаживался за стол. Он вдохновенно жевал и глотал, а Марьяна сидела напротив и смотрела, как он жует и глотает, и буквально физически ощущала, как с каждым глотком крепнут силы, формируюся эритроциты и свежая кровь бежит по чистым детским сосудам в ее душе расцветали розы.

После еды — прогулка. Легкие должны обогащаться кислородом и сжечь все ненужное.

Колька мог бы гулять один. Детская площадка видна из окна. Но ведь несчастья случаются в секунды. Дети жестоки, как зверята. Суют друг другу палки в глаза. Столько опасностей подстерега­ет маленького человека. Маньяки ходят, уводят детей, а потом объявление по телевизору: пропал мальчик, шапочка в полоску, синяя курточка.

Марьяна одевается и идет с Колькой гулять.

Он носится туда-сюда, как пылинка в солнечном луче.

Взбегает на деревянную горку и бесстрашно съезжает на пря­мых ногах. Сейчас споткнется и сломает ключицу.

- Ко-оля! — душераздирающе кричит Марьяна».

В этом отрывке из рассказа В. Токаревой хорошо видна основа складывающихся симбиотических отношений: не только безусловная любовь матери к ребенку, но и полная сосредоточенность на нем (ребенок — главный смысл жиз­ни), гиперопека, стремление «жить за ребенка». Когда дети взрослеют, отношения не меняются. Мама все определяет, диктует, предупреждает об опасностях, ведет за собой уже большого, но пассивного ребенка, привыкшего к опеке. Н.В. Самоукина приводит такой случай:

«Сидим с младшей дочерью в кафе. За нашим столиком — молодой человек лет 20. При беглом взгляде на него у меня воз­никает ощущение странной болезненности в его позе и поведе­нии: пассивность, равнодушие к окружающим, безвольность, туманный взгляд, какая-то опустошенная податливость. «Неуже­ли он пришел сюда не со своей девушкой, а с мамой?» — пора­зилась я своей мысли. И действительно, через несколько минут к. столику подошла энергичная женщина средних лет с холодным и жестким лицом, неся поднос с едой. Они молчаливо поели и двинулись к выходу. Мать впереди, с сумками, пробивая дорогу в заполненном людьми кафе, сын — за ней, трусливо прячась за ее спиной».

Анализируя отношения такого типа, Н.В. Самоукина отмечает, что сильный ребенок, повзрослев, может бо­роться за свою самостоятельность и уйти, слабый же ос­танется старым холостяком или старой девой — увести от матери его может только очень сильный, доминантный партнер, готовый ее заменить. Для матери разрыв симби­отических отношений трагичен; возвращение ребенка от супруга, недостаточно заботившегося о нем и контроли­ровавшего его, — счастье. Обычно мать боится одиноче­ства и старости и осознанно или неосознанно все больше привязывает сына (дочь) к себе. Не выстроив свою соб­ственную личную жизнь, она как бы «паразитирует» на жизни ребенка. Дети у таких матерей, хотя и теряют мно­гое, имеют определенные преимущества, их устраивающие, — они идут по более легкому, проложенному другим жизненному пути.

(2) Симбиотические отношения с детьми возникают родителей естественно, спонтанно. Но эмоциональная зависимость от ребенка (опять же за редким исключением матери) может появиться и ввиду определенных драматических обстоятельств: он стал инвалидом, алкоголикол наркоманом и т.п.

Талантливая женщина, известный литератор, пережила 6 лет на протяжении которых ее сын принимал наркотики. Широкое признание, поклонники, красивый дом, даже любимое дело - все стало незначимым, отошло на второй план. А на первом было «Я видела, что он мучается», «Года три я боролась», «Я была несчастлива все это время — мне было очень плохо и одиноко «У меня уже нет места в сердце, где не было бы раны»*.



Прянчик К. Зона рая / МК. 1999. 23 апр.

Любовь к сыну, боль за него, проживание его жизни определяли все — отношение к невестке, активно достававшей и использовавшей наркотические вещества («У нас конечно, были не очень хорошие отношения... Но я ее любила за то, что мой сын ее любил»), отношение к другим людям («Были друзья, которые оставались тактичны понимая, что это мой сын и я его люблю. А были те, кто вел себя отвратительно. С ними я рвала. Считала, что осуждать моего бедного, заблудившегося ребенка — это добавлять мне боли»).

Такая эмоциональная зависимость от ребенка, особенно взрослого, не всегда взаимна. Тем ярче высвечивается жертвенность материнского отношения, готовность отдать «жизнь за жизнь».

Зрелость и психологический возраст


Развитие человека в зрелости тесно связано с динамикой его психологического возраста.

Выделяют три взаимосвязанных, но не совпадающих друг с другом возраста: хронологический (паспортный), физический (или биологический) и психологический. Общеизвестно, что физический возраст человека нередко сильно отличается от паспортного. Например, в 40 лет может выглядеть и, главное, иметь состояние всех систем организма как у молодого человека, а можно обнаруживать все признаки старения, увядания.

Психологический возраст характеризует то, каким че­ловек себя чувствует и осознает. Он во многом влияет на физический возраст, хотя тоже далеко не всегда и во всем с ним совпадает.

Выше (глава 5 раздела I) мы обращали внимание на то, что границы возрастных периодов относительны. Б. Г. Ана­ньев полагал, что чем более поздним является возрастной период, тем менее определенными становятся его начало и конец. С возрастом увеличивается индивидуальный раз­брос. В детстве и отрочестве имеет место сходность для раз­ных детей условий жизни:„в семье, детском саду, школе. После окончания школы развитие в гораздо большей сте­пени определяется индивидуальным жизненным путем.

Психологический возраст — это возрастная идентифи­кация, которая может быть разной степени осознанности. Человек, относя себя к определенному возрасту (чувствуя или осознавая себя молодым, зрелым или старым), ориен­тируется не столько на возрастные рамки, сколько на со­держание периода — специфическую для него область со­циальных отношений, образ жизни (характер деятельнос­ти, интересов, жизненный ритм и др.), приобретаемые личностные новообразования.

Психологический возраст, возрастная идентификация — это аспект самосознания, связанный с представлениями о времени. Восприятие времени, формирование представле­ний о возрасте, пусть вначале и неадекватных, невозмож­но без включения памяти в структуру личности. Напом­ним, что до 3 лет ребенок живет «настоящей минутой», эмоционально реагирует только на то, что непосредствен­но воспринимает. Память и воображение становятся важ­нейшим моментом в развитии личности начиная с дош­кольного возраста. С 3—4 лет появляются первые детские воспоминания. Становление сложных форм воображения приходится тоже на это время. Ребенок приобретает, по­мимо настоящего, прошлое и будущее, т.е. целостную вре­менную перспективу.

Временная перспектива, по Курту Левину, представля­ет собой включение будущего и прошлого, реального и идеального плана жизни в план данного момента. Психо­логическое прошлое и будущее оказываются частями пси­хологического поля в настоящем, влияя на поведение че­ловека.

Временная перспектива с возрастом расширяется, На рис. III.1. показано жизненное пространство маленького ребенка (а) и ребенка более старшего возраста (б). Возрастное развитие в детстве дает большую дифференцированность пространства по трем параметрам: диапазону временной перспективы, а также по числу областей жизненного мира и разграничению реального и идеального.



В зрелости изменения временной перспективы связаны с разным ощущением течения времени, которое может субъективно ускоряться и замедляться, сжиматься и ратягиваться, переживаться как непрерывное и прерывистое «разорванное» на отдельные отрезки.



ного

ного


ного

ьного


Рис. 111. 1. Дифференциация жизненного пространства на разных этапах онтогенеза

С возрастом меняется ценность времени, оказывается все более значимым «личное время» благодаря развитию самосознания, осознанию конечности своего существования и необходимости реализовать свои возможности на протяжении не такой уж длительной жизни. Психологическое время наполнено событиями, будущими целями мотивами развернутой в настоящем деятельности. Bpeмя, вместившее в себя много впечатлений, достижений, событий и т.п., воспринимается как быстро протекающее затем, став психологическим прошлым, кажется продол­жительным. И наоборот, малая заполненность времени приводит к замедлению его скорости в настоящем и крат­кости в прошлом. Важно и то, как связаны события в жиз­ненном пространстве человека, имеют ли они уже реали­зованные, или потенциальные связи, или связи актуаль­ные, соединяющие психологическое прошлое, настоящее и будущее. Здесь, разумеется, существуют разнообразные индивидуальные варианты.

Психологический возраст непосредственно зависит от сложившейся у человека временной перспективы, вне ее он не существует. Когда прошедшее время не воспринима­ется как насыщенное, психологическое прошлое невелико по своему объему, а психологическое будущее видится го­раздо более протяженным (жизненно важные цели еще только предстоит достигнуть и «вся жизнь впереди»), пси­хологический возраст будет соответствовать более раннему возрастному этапу. Когда психологическое прошлое значи­тельно, богато событиями, а психологическое будущее ту­манно и не слишком продолжительно, появится иденти­фикация с более поздним возрастным периодом. Таким образом, модель К. Левина, представленная на рис. III. 1, может сжиматься с одной стороны и растягиваться с дру­гой. Помимо индивидуальных особенностей, эти деформа­ции вызываются прежде всего общими возрастными тен­денциями. Как отмечалось выше, последние тем значимее, чем меньше возраст.

В дошкольном и следующем за ним младшем школьном возрасте психологическое прошлое и отдаленное будущее еще очень мало. Видимо, благодаря этому психологичес­кий возраст в детстве адекватен. Свой возраст для детей с неразвитой личностной рефлексией — такая же существен­ная, но внешняя характеристика, как рост, цвет волос и глаз, с которых они обычно начинают описывать себя.

Подросток ориентируется на молодежную субкультуру, претендует на равноправие с родителями, хотя экономи­чески зависит от них и имеет социальный статус школьни­ка; даже физически не соответствует тому возрасту, на ко­торый претендует. Возникновение чувства взрослости и тен­денции к взрослости обусловливают в этот период резкое повышение психологического возраста.

Юность отличает устремленность в будущее, более со­держательная и реалистичная, чем в отрочестве. В ранней юности, в 16—17 лет, создаются первые серьезные жизненные планы, временная перспектива по-новому осознается и становится важным фактором личностного развития. Время воспринимается юношей противоречиво. Он чувствует себя то очень юным, даже маленьким, то старым все испытавшим. Обостренное чувство необратимости времени сочетается с ощущением, что время остановилось.

В молодости, обладающей большой субъективной притягательностью, вероятность соответствия психологического возраста хронологическому весьма велика. В то же время возрастная идентификация может зависеть от социального положения, достижения «стандартных» жизненных целей успел ли вовремя получить образование, жениться и т.д. Если социально значимая цель не достигнута, психологический возраст может отставать от хронологического.

В зрелости психологический возраст в гораздо большей степени зависит от индивидуальных особенностей человека, от направленности его личности, специфики жизненных целей и их реализации. В то же время дальнейшее развитие личности во многом определяется, как было отмечено, динамикой психологического возраста.

В зрелости возможны все три варианта соотношение психологического возраста с хронологическим: адекватность, отставание и опережение. Однако следует иметь виду, что содержание каждого из этих понятий применительно к зрелости сильно отличается от их содержания в предыдущих возрастах. На более ранних этапах развития адекватность, и отставание, и опережение увязываются с «пере-живанием и из-живанием» (А.В. Толстых) данно возраста, т.е. с полнотой решения конкретных конечных для него задач. Не говоря уже о более ранних возрастах, задачи и юности (личностное и профессиональное самоопределение), и молодости (овладение выбранной профессией, создание семьи) — конечны. Здесь отставание всего негативно, это задержка в развитии, а опережение, за редким исключением (дети — «маленькие старички»), благотворно сказывается на развитии личности. В зрелости же ситуация более сложная и неоднозначная. Это связано как с обшей спецификой возраста, в пределах которого с определенного момента начинается биологическое старение, так и с резким повышением значимости индивидуально-личностных особенностей.



Опережение психологическим возрастом хронологического в зрелости обычно означает преждевременное старение. Чаще всего это связано с конечностью поставленных и реализованных жизненных целей, что отбирает дальние перс­пективы. Обратимся к роману Л.Н. Толстого «Война и мир».

«На краю дороги стоял дуб... Это был огромный, в два обхвата дуб, с обломанными, давно видно, суками и с обломанною ко­рой, заросшею старыми болячками... Он старым, сердитым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами. Только он один не хотел подчиняться обаянию и не хотел видеть ни весны, ни солнца.

«Весна, и любовь, и счастие! — как будто говорил этот дуб. — И как не надоест вам все один и тот же глупый и бессмысленный обман. Все одно и то же, и все обман! Нет ни весны, ни солнца, ни счастья...»

Князь Андрей несколько раз оглянулся на этот дуб, проезжая по лесу, как будто он чего-то ждал от него. Цветы и трава были под дубом, но он все так же, хмурясь, неподвижно, уродливо и упорно, стоял посреди их.

«Да, он прав, тысячу раз прав этот дуб, — думал князь Анд­рей, — пускай другие, молодые, вновь поддаются на этот обман, а мы знаем жизнь, — наша жизнь кончена!» Целый новый ряд мыслей, безнадежных, но грустно-приятных в связи с этим ду­бом возник в душе князя Андрея. Во время этого путешествия он как будто вновь обдумал всю свою жизнь и пришел к тому же прежнему, успокоительному и безнадежному, заключению, что ему начинать ничего было не надо, что он должен доживать свою жизнь, не делая зла, не тревожась и ничего не желая».

В этом отрывке необыкновенно точно показано не толь­ко душевное состояние князя Андрея Болконского, но и феномен идентификации: герой в свои 30 лет отождеств­ляет себя со старым дубом, много испытавшим и не имею­щим сил на новый расцвет. Это именно возрастная иден­тификация, связанная с оценкой пройденного жизненно­го пути (большое по объему психологическое прошлое) и отсутствием значимых перспектив (небольшое психологи­ческое будущее). Психологический возраст здесь намного больше хронологического.

Преждевременное старение нередко бывает связано с несчастьем — утратой близкого человека, тяжелой болез­нью, природной или социальной катастрофой (включая зем­летрясения и войны) и т.д. В романе «Война и мир» показа­но резкое и необратимое старение матери после гибели сына:

«Графиня лежала на кресле, странно-неловко вытягиваясь, и билась головой об стену. Соня и девушки держали ее за руки.

- Наташу! Наташу!.. — кричала графиня. — Неправда, неправ­да... Он лжет... Наташу! — кричала она, отталкивая от себя окружающих. — Подите прочь все, неправда! Убили!., ха-ха-ха!.. не­правда!

Наташа стала коленом на кресло, нагнулась над матерью, об­няла ее, с неожиданной силой подняла, повернула к себе ее лицо и прижалась к ней...

Графиня сжала руку дочери, закрыла глаза и затихла на мгно­вение. Вдруг она с непривычной быстротой поднялась, бессмыс­ленно оглянулась и, увидав Наташу, стала из всех сил сжимать ее голову. Потом она повернула к себе ее морщившееся от боли лицо и долго вглядывалась в него.

— Наташа, ты меня любишь, — сказала она тихим, доверчи­вым шепотом. — Наташа, ты не обманешь меня? Ты мне скажешь всю правду?..

И опять в бессильной борьбе с действительностью мать, от­казываясь верить в то, что она могла жить, когда был убит цвету­щий жизнью ее любимый мальчик, спасалась от действительно­сти в мире безумия.

...Три недели Наташа безвыходно жила при матери, спала на кресле в ее комнате, поила, кормила ее и не переставая говорила с ней, — говорила, потому что один нежный, ласкающий голос ее успокаивал графиню.

Душевная рана матери не могла залечиться. Смерть Пети ото­рвала половину ее жизни. Через месяц после известия о смерти Пети, заставшего ее свежею и бодрою пятидесятилетнею жен­щиной, она вышла из своей комнаты полумертвою и не прини­мающею участия в жизни — старухой».

Любовь, творческие достижения, у некоторых людей - успехи близкого человека или даже подъем по карьерной ле­стнице могут привести к движению в обратном направле­нии — в сторону психологической молодости. Литературной иллюстрацией этого феномена может служить снижение пси­хологического возраста того же Андрея Болконского, начав­шееся после встречи с Наташей, обретения любви.



Отставание психологического возраста от хронологи­ческого может иметь в зрелости различный характер.

Известен тип «вечного юноши», который не может и не хочет взрослеть. Например, сильное и длительное отстава­ние психологического возраста может иметь место в случае описанных выше симбиотических отношений между мате­рью и единственным ребенком. Став взрослым, он остает­ся пассивным, беспомощным и требующим постоянной заботы от близкого человека — матери или жены (мужа), если рискнет завести свою семью.

Зрелые по паспортному возрасту люди с выраженными чертами инфантильности наиболее полно и интересно описаны К. Юнгом: «Очень часто встречающиеся невротичес­кие расстройства зрелого возраста имеют нечто общее: они пытаются перенести психологию фазы молодости через порог зрелого возраста. Кто не знает тех трогательных по­жилых господ, погрязших в беспросветном мещанстве, которые все снова и снова вытаскивают на свет божий дав­но уже забытые студенческие годы и, только возвращаясь в прошлое, к своему героическому гомеровскому време­ни, способны разжечь пламя жизни? Однако у них, как правило, есть преимущество, которое нельзя недооцени­вать, — они не невротики, а большей частью всего лишь скучные и стереотипные люди.

Невротиком скорее является тот, кому никогда не уда­валось осуществить в настоящем то, чего бы ему хотелось, и кто поэтому не может радоваться прошлому. Так же, как раньше, он не сумел отделаться от детства, так и теперь он не в состоянии избавиться от фазы молодости. Наверное, он не может найти себя в мрачных мыслях старения и по­этому напряженно смотрит назад, поскольку смотреть впе­ред для него невыносимо...»

В таких случаях отставание психологического возраста приводит к реализации инфантильных установок личнос­ти, а ориентация на давно сложившиеся стереотипы, ис­кусственное продлевание стиля жизни, свойственное пре­дыдущему возрастному периоду, приобретает функции за­щитного механизма.

Совсем иным является характер ощущения себя более молодым у людей деятельных, творческих. Здесь сохранение чувства молодости связано с реальной продуктивной рабо­той в настоящем и значительными планами на будущее.

Если человек «отдается делу, которому он себя посвя­тил» (В. Франкл), то его работа не связана с конечными целями; соответственно, психологическое прошлое, как бы велико оно ни было, всегда меньше психологического бу­дущего. При творческом отношении к своему делу перед человеком постоянно открываются новые перспективы, ведь процесс творчества бесконечен.

В этом втором случае «отставание» психологического возраста от паспортного, по сути, не является отставани­ем: сохранение черт молодости (протяженной перспекти­вы, постоянного повышения продуктивности) отнюдь не отрицает адекватности психологического возраста главной задаче зрелости — наиболее полной реализации себя, наи­более полной продуктивности своей жизни. Напротив, она выполняется при этом гораздо более успешно. Есть все ос­нования говорить в данном случае о более высоком, чем при просто адекватном психологическом возрасте, уровне зрелости.


Основные линии онтогенеза


Содержание жизни в зрелости, как и в молодости, оп­ределяется направленностью личности.

При гедонистической направленности человек фактичес­ки не достигает зрелости, он вступает в этот возраст толь­ко хронологически. Его личностное развитие, как и ранее, не осуществляется, главные стороны жизни остаются не­представленными. Соответственно, он не исполняет свое­го человеческого предназначения. Вспомним основное со­держание жизни Ильи Ильича Обломова в те его годы, которые соответствовали периоду зрелости.

В лице молодой хозяйки снятой им квартиры он встре­тил любящего и преданного человека, стремящегося со­здать ему все условия для беспечной жизни.

«Он сближался с Агафьей Матвеевной — как будто подвигался к огню, от которого становится все теплее и теплее, но которого любить нельзя... Ему не было скучно, если утро проходило и он не видал ее; после обеда, вместо того, чтоб остаться с ней, он часто уходил соснуть часа на два; но он знал, что лишь только он про­снется, чай ему готов, и даже в ту самую минуту, как проснется.

И главное, все это делалось покойно: не было у него ни опу­холи у сердца, ни разу он не волновался тревогой о том, увидит ли он хозяйку или нет, что она подумает, что сказать ей... — ни­чего, ничего.

Никаких понуканий, никаких требований не предъявляет Ага­фья Матвеевна. И у него не рождается никаких самолюбивых же­ланий, позывов, стремлений на подвиги, мучительных терзаний о том, что уходит время, что гибнут его силы, что ничего не сделал он, ни зла, ни добра, что празден он и не живет, а прозя­бает.

Его как будто невидимая рука посадила, как драгоценное ра­стение, в тень от жара, под кров от дождя и ухаживает за ним, лелеет».

«Илья Ильич жил как будто в золотой рамке жизни, в кото­рой, точно в диораме, только менялись обычные фазисы дня и ночи и времен года; других перемен, особенно крупных случай­ностей... не бывало.

...Обломов был полным и естественным отражением и выра­жением того покоя, довольства и безмятежной тишины. Вглядываясь, вдумываясь в свой быт и все более и более обживаясь в нем, он наконец решил, что ему некуда больше идти, нечего искать, что идеал его жизни осуществился, хотя без поэзии, без тех лучей, которыми некогда воображение рисовало ему барское, широкое и беспечное течение жизни в родной деревне, среди крестьян, дворни.

Он смотрел на настоящий свой быт как продолжение того же обломовского существования... И здесь, как в Обломовке, ему уда­валось дешево отделываться от жизни, выторговать у ней и застра­ховать себе невозмутимый покой...

А если еще закипит у него воображение, восстанут забытые воспоминания, неисполненные мечты, если в совести зашеве­лятся упреки за прожитую так, а не иначе жизнь — он спит не­спокойно, просыпается, вскакивает с постели, иногда плачет холодными слезами безнадежности...

Потом он взглянет на окружающее его, вкусит временных благ и успокоится... решит, что жизнь его не только сложилась, но и созда­на, даже предназначена была так просто, немудрено, чтоб выразить возможность идеально покойной стороны человеческого бытия...

С летами волнения и раскаяние являлись реже, и он тихо и постепенно укладывался в простой и широкий гроб остального своего существования, сделанный собственными руками, как старцы пустынные, которые, отворотясь от жизни, копают себе могилу».

Не забудем, что речь идет о гончаровском Обломове, «честном», «благородном», «чистом». В большинстве же случаев гедонистическая направленность личности ведет, как отмечалось, к отсутствию каких бы то ни было мо­ральных устоев, к алкоголизации и мелкому криминалу, нередко к наркомании, т.е. к полной деградации. В итоге очень часто лица с данной направленностью и физически уходят из жизни в возрасте, соответствующем зрелости, не доживая до хронологической старости. Впрочем, и при том наилучшем из вариантов, каким предстает Обломов, жизнь обычно обрывается рано. Вспомним, как она закончилась у Ильи Ильича, когда ему было, судя по хронологии романа И.А. Гончарова, около 40 лет:

«Илья Ильич кушал аппетитно и много, как в Обломовке, ходил и работал лениво и мало, как в Обломовке. Он, несмотря на нарастающие лета, беспечно пил вино, смородиновую водку и еще беспечнее и подолгу спал после обеда.

Вдруг все это переменилось.

Однажды, после дневного отдыха и дремоты, он хотел встать с дивана — и не мог, хотел выговорить слово — и язык не повиновался ему. Он в испуге махал только рукой, призывая к себе на помощь...

Илью Ильича привели в чувство, пустили кровь и потом объ­явили, что это был апоплексический удар* и что ему надо пове­сти другой образ жизни.

* Кровоизлияние в мозг.

Водка, пиво и вино, кофе, с немногими и редкими исклю­чениями, потом все жирное, мясное, пряное было ему запре­щено, а вместо этого предписано ежедневное движение и уме­ренный сон только ночью.

Без ока Агафьи Матвеевны ничего бы этого не состоялось, но она умела ввести эту систему тем, что подчинила ей весь дом и то хитростью, то лаской отвлекала Обломова от соблазнитель­ных покушений на вино, на послеобеденную дремоту, на жир­ные кулебяки».

«Как зорко ни сторожило каждое мгновение его жизни лю­бящее око жены, но вечный покой, вечная тишина и ленивое переползанье изо дня в день тихо остановили машину жизни...

Никто не видал последних его минут, не слыхал предсмерт­ного стона. Апоплексический удар повторился еще раз, спустя год, и опять миновал благополучно: только Илья Ильич стал бле­ден, слаб, мало ел, мало стал выходить в садик и становился все молчаливее и задумчивее, иногда даже плакал. Он предчувство­вал близкую смерть и боялся ее.

Несколько раз делалось ему дурно и проходило. Однажды ут­ром Агафья Матвеевна принесла было ему, по обыкновению, кофе и — застала его так же кротко покоящимся на одре смер­ти, как на ложе сна...»

При эгоистической направленности личности, как было показано в предыдущих главах, и профессия, и зачастую семейные отношения определяются каким-либо эгоисти­ческим мотивом.

Несмотря на то что при данной направленности чело­век, как правило, осуществляет не собственно профессио­нальную деятельность, а профессиональные действия, опос­редствующие достижение доминирующего эгоистического мотива, здесь мы, в отличие от гедонистической направ­ленности личности, можем говорить о профессиональной продуктивности. Разумеется, речь идет о вариантах, когда основным средством достижения мотива является та или иная профессия, а не криминальные действия.

Связывая с освоением какой-либо профессии матери­альный достаток, продвижение по карьерной лестнице, возможность выделиться, быть первым и т.д., человек дол­жен добиться определенного профессионального мастер­ства. Прежде всего это относится к престижной мотивации. Выше мы отмечали, что мотив первенства нередко застав­ляет работать на пределе сил, определяет стремление де­лать свое дело быстрее и лучше других. При наличии соот­ветствующих способностей этим, естественно, достигает­ся высокая продуктивность.

Овладение профессией, высокое мастерство и продук­тивность приводят к важному для личностного развития чувству профессиональной компетентности. В то же время при доминировании эгоистических мотивов (и, соответ­ственно, отсутствии общей ориентации на духовно-нрав­ственные ценности, т.е. твердых моральных устоев) дости­жение доминирующего мотива может быть опосредствова­но не только овладением профессией, но и различными действиями, несовместимыми с моралью (интриги и т.п.), в том числе криминальными. Напомним также, что эгоис­тические мотивы, включая и престижную мотивацию, не дают возможности проявиться творческому потенциалу.

Наличие при эгоистической направленности личности профессиональной продуктивности позволяет рассмотреть здесь и вопрос «акмэ», представленности либо отсутствия пика наибольших профессиональных успехов. В условиях сложного и трудного жизненного мира, в котором как внут­ренний, так и внешний его аспекты контролируются прин­ципом реальности, человек обычно ставит конечные цели. Как отмечалось выше, сам доминирующий эгоистический мотив определяется по оптимальному соотношению пара­метров значимость — достижимость. Активность индивида (и, соответственно, его профессиональная продуктивность) в связи с этим возрастают при приближении к намеченной жизненной цели и идут на убыль по ее достижении. Напри­мер, если доминирует мотив карьеры, то, достигнув наме­ченного рубежа и освоив его, человек основное внимание начинает уделять сохранению своего положения. Его про­фессиональная продуктивность при этом снижается. Таким образом, эгоистическая направленность личности предпо­лагает наличие «акмэ», пика профессиональной продук­тивности.

Иначе может обстоять дело тогда, когда доминирую­щий эгоистический мотив приобретает гипертрофирован­ную в сравнении с другими мотивами значимость. Это слу­чаи атавистического «опрощения» жизненного мира, при котором конечная цель определяется только трудностью его внешнего аспекта, внутренние ограничения отсутствуют, а деятельность характеризуется «истовостью» (Ф.Е. Василюк). Если при этом основным средством реализации мо­тива все же остается профессиональная продуктивность (например, при престижной мотивации), то выраженное «акмэ» может отсутствовать. Индивид будет проявлять мак­симум активности до тех пор, пока внешние препятствия не станут непреодолимыми.

Для семейных отношений при данной направленности личности также характерна определяющая роль эгоисти­ческих мотивов. Героя романа Ч. Диккенса «Домби и сын» в семейной жизни интересует только появление наследника его дела. Когда сын, наконец, родился, он радуется появ­лению именно наследника как фактора, способствующего процветанию его фирмы:

«— Миссис Домби, — сказал мистер Домби, — фирма снова будет не только по названию, но и фактически Домби и Сын. Дом-би и Сын!

Эти слова подействовали столь умиротворяюще, что он при­совокупил ласкательный эпитет к имени миссис Домби (впро­чем, не без колебаний, ибо не имел привычки к такой форме общения) и сказал: «Миссис Домби, моя... моя милая»...

...Они были женаты десять лет, и вплоть до сегодняшнего дня, когда мистер Домби, позвякивая массивной золотой цепочкой от часов, сидел в большом кресле у кровати, у них не было потомства... о котором стоило бы говорить, никого, кто был бы достоин упоми­нания. Лет шесть назад у них родилась дочь, и вот сейчас девочка, незаметно пробравшаяся в спальню, робко жалась в углу, откуда ей видно было лицо матери. Но что такое девочка для Домби и Сына? В капитале, коим являлось название и честь фирмы, этот ребенок был фальшивой монетой, которую нельзя вложить в дело...»

Домби «был по-своему опечален» сообщением врачей о том, что его жена после родов может заболеть:

«...Он чувствовал, что если жена заболеет и зачахнет, он будет очень огорчен и обнаружит среди своего столового серебра, мебели и прочих домашних вещей отсутствие некоего предмета, которым весьма стоило обладать и потеря коего не может не вызвать искрен­него сожаления. Однако это было бы, разумеется, холодное, дело­вое, приличествующее джентльмену, сдержанное сожаление».

Смерть жены была воспринята им сквозь призму своего доминирующего эгоистического мотива:

«...Это было сознание потери, понесенной скорее ребенком, чем им самим, пробудившее в нем вместе с грустью чуть ли не досаду. Было унизительно и тяжело думать, что из-за пустяка жизни и развитию, на которые он возлагал такие надежды, с самого же начала грозит опасность, что Домби и Сын может пошатнуться из-за какой-то кормилицы».

Конечно, чисто прагматические отношения в семье даже у лиц с эгоистической направленностью встречаются да­леко не всегда. Однако доминирование у них эгоистических мотивов обычно накладывает на эти отношения отпеча­ток: члены семьи во многом становятся лишь носителями определенных функций. Сущностные отношения вообще и в семье в частности для лиц с данной направленностью личности нехарактерны.

При духовно-нравственной и сущностной направленности личности человек, как мы ранее отмечали, стремится к сущностности всех сторон своей жизни. Но даже при сущност­ной направленности (генерализованном мотиве сущностного единения с миром), отдельные, иногда значимые, стороны жизни могут иметь несущностный характер. Тем не менее в сущностном мире основное содержание жизни определяет­ся именно сущностными связями, вследствие чего проис­ходит генерализация отношения к жизни и сложность жиз­ненного мира, как и трудность, не является значимой. Даже отдельные важные нереализованные стороны жизни не вли­яют на характер отношения к жизни в целом.

По-другому обстоит дело при духовно-нравственной направленности личности. Несмотря на общую ориента­цию на духовно-нравственные ценности, несущностный характер либо нереализованность некоторых сторон жиз­ни приводит здесь к значимости сложности внутреннего мира. В результате отношение к жизни характеризуется противоречивостью, в нем нет целостности. Напомним, что общая ориентация на духовно-нравственные ценнос­ти определяется большой ролью в содержании жизни сущ­ностных связей. Она еще недостаточна для сущностного отношения к жизни в целом, но уже приводит к появле­нию принципа ценности, доминированию духовно-нрав­ственных мотивов.

Наиболее важными, главными сторонами жизни обыч­но выступают при этом профессиональная деятельность и (или) семейные отношения. Главной стороной жизни мо­гут быть также увлечения — любимые занятия, не связан­ные с профессией (см. табл. 1.3). Иногда чрезвычайно важ­ную, определяющую роль играет любовь к родине, сочета­ющаяся с любовью к природе (С.А. Есенин, М.М. Пришвин). Если эта сторона жизни есть у человека, она очень важна для него независимо от того, связана она или нет с его профессией. В то же время любовь к родине и природе часто оказывает влияние на профессиональное творчество литераторов, музыкантов, художников и т.д. Помимо Есе­нина и Пришвина, можно назвать П.И. Чайковского, В.Д. Поленова, И.И. Левитана, К.Г. Паустовского, А.А. Фета, Ф.И. Тютчева, П.П. Бажова и многих других.

Очень благоприятным сочетанием, нередко определяю­щим сущностность жизненного мира в целом, являются любовь к своему делу и отношения любви в семье. От раз­ных людей можно услышать очень близкие, практически совпадающие слова, оценивающие значение для них этих сторон жизни: «Я счастлив, потому что каждый день с ра­достью иду на работу. И я счастлив, потому что каждый день с радостью возвращаюсь домой».

Мы отмечали, что независимо от того, находит или не находит человек в своей профессии призвание, единствен­ное свое «предназначение», ее выбор при духовно-нрав­ственной и сущностной направленности личности опреде­ляется интересом к ней. В связи с этим создаются предпо­сылки к развитию сущностного мотива, любви к своему делу и проявлению творчества, раскрытию своего творчес­кого потенциала.

Любовь к своему делу, обусловливая творческое отно­шение к профессии, определяет и малую вероятность «акмэ», ограничения наибольшей профессиональной про­дуктивности узким периодом. Исключение составляют про­фессии, в которых, как указывалось выше, пик продук­тивности обусловлен самим их характером. В остальных же случаях связанные с любовью к своему делу рост профес­сионального мастерства и, главное, творческое к нему от­ношение восполняют возможное общее снижение с возра­стом уровня отдельных функций.

В сущностных отношениях все психические процессы функционируют в особом режиме, на максимально воз­можном для данного человека уровне. Непреходящесть сущ­ностной мотивации, беспредельность связанного с ней процесса творчества определяют возможность постоянно­го роста профессиональной продуктивности. В этом прин­ципиальное отличие профессиональной продуктивности при рассматриваемых видах направленности личности от того, что мы имеем в случае эгоистической направленнос­ти. Там профессиональная продуктивность обычно связана с достижением тех или иных конечных целей, после чего активность индивида идет на убыль.

При духовно-нравственной и сущностной направлен­ности личности в профессиональной продуктивности иног­да тоже может наступить временный или постоянный спад. Но это связано здесь не с внутренними, мотивационными факторами, а с какими-либо внешними неблагоприятны­ми обстоятельствами (тяжелой болезнью, психической трав­мой и т.п.). В то же время широкий круг сущностных связей с миром обычно позволяет человеку преодолеть эти обсто­ятельства, найти новые возможности для продуктивной профессиональной деятельности, продолжать жить насы­щенной духовными интересами жизнью. Приведем отры­вок из интервью с известным летчиком-космонавтом, пер­вым человеком Земли, совершившим выход в открытый космос, А.А. Леоновым*.

«— В отставку меня отправили в 90-м году, в возрасте 55 лет. Считаю, это было незаслуженное увольнение, я мог бы плодо­творно служить и заниматься тем делом, которое люблю и в ко­тором имею большой опыт... Уйдя в отставку, я получил предло­жение поработать в структуре «Альфа-групп» и был избран пре­зидентом специализированного инвестиционного фонда «Альфа-капитал».

— Взяли свадебным генералом?

— Я тоже так вначале подумал, но оказалось, что людям был нужен мой опыт руководителя, — до этого долгое время работал в структуре ВПК, был связан со многими предприятиями «обо­ронки». Сейчас меня повысили в должности, я являюсь вице-президентом «Альфа-банка».

...Много занимаюсь живописью. Все картины, которые вы видите на стенах, — это мои чувства, мои настроения. Стараюсь больше времени отдавать семье — жене, детям, внукам. Я их всех очень люблю...»

Семейные отношения при рассматриваемых видах направ­ленности личности складываются по-разному, в зависи­мости от того, создалась ли семья на основе любви (взаим­ного сущностного чувства) либо преходящей влюбленнос­ти. Приведенные в предыдущей главе примеры семейных отношений Н.Н. Миклухо-Маклая и Джузеппе Гарибальди иллюстрируют непреходящесть сущностного единения суп­ругов. И в том и в другом случае любовь была для обоих супругов «навсегда». Для Н.Н. Миклухо-Маклая и Аниты Гарибальди она оборвалась вместе с их преждевременно оборвавшимися жизнями. Для их супругов любовь не ушла со смертью любимых, она завершилась лишь спустя много лет, с их собственным уходом из жизни.

Если же влюбленность оказалась ложной, не перешла в любовь, гармония в отношениях супругов не достигается. Семейные отношения постепенно становятся для обоих либо для одного из них источником глубоких разочарова­ний и тяжелых переживаний, а зачастую трудно переноси­мым бременем. В предыдущей главе мы кратко коснулись историй сватовства и женитьбы А.С. Пушкина и Л.Н. Тол­стого. Напомним, как сложились их семейные отношения.

Вот два отрывка из воспоминаний современников А.С. Пушкина, касающиеся последнего года его жизни.

Н.М. Смирнов пишет: «Домашние нужды имели боль­шое влияние на нрав его; с большой грустью вспоминаю, как он, придя к нам, ходил печально по комнате, надув губы и опустив руки в карманы широких панталон, и уны­ло повторял: «Грустно! тоска!»... И... снова, став к камину, шевеля что-нибудь в своих широких карманах, запоет про­тяжно: «Грустно! тоска!»

Безрадостная картина предстает и в воспоминаниях К. Брюллова: «Вскоре после того, как я приехал в Петер­бург, вечером ко мне пришел Пушкин и звал к себе ужи­нать. Я был не в духе, не хотел идти и долго отказывался, но он меня переупрямил и утащил с собой. Дети Пушкина уже спали, он их будил и выносил ко мне поодиночке на руках. Не шло это к нему, было грустно, рисовало передо мной картину натянутого семейного счастья, и я его спро­сил: «На кой черт ты женился?» Он мне отвечал: «Я хотел ехать за границу — меня не пустили, я попал в такое поло­жение, что не знал, что мне делать, — и женился».

А вот что пишет о трагичном финале семейных отноше­ний Пушкина П.К. Губер: «В домашней повседневной жизни ангел явился капризным, взбалмошным, требовательным, суетным, вздорным существом. Но это было еще полбеды. Гораздо хуже оказалось то, что спокойного женственного достоинства, которое Пушкин превознес в лице Татьяны, не хватало его супруге... Она кокетничала с государем, потом с Дантесом. Прококетничала жизнь своего гениального мужа».

Последняя из дневниковых записей Л.Н. Толстого, про­цитированная нами в предыдущей главе, была сделана им 30 сентября 1861 г., через несколько дней после свадьбы. Приведем отрывки из его дневников разных лет, касаю­щиеся отношений писателя с супругой, С.А. Толстой.

1861 г. «27 декабря. Мы в Москве. Как всегда, я отдал дань нездоровьем и дурным расположением. Я очень был недоволен ей, сравнивал ее с другими, чуть не раскаивался, но знал, что это временно, и выжидал, и прошло...»

1863 г. «5 января... Люблю я ее, когда ночью или утром я про­снусь и вижу — она смотрит на меня и любит. И никто — главное, я — не мешаю ей любить, как она знает, по-своему. Люблю я, когда она сидит близко ко мне, и мы знаем, что любим друг друга, как можем... Люблю, когда мы долго одни и я говорю: что нам делать? Соня, что нам делать? Она смеется... Люблю я, когда она меня не видит и не знает, и я ее люблю по-своему...»

«8 января. С утра платье. Она вызывала меня на то, чтоб сказать против, я и был против, я сказал — слезы, пошлые объяснения... Мы замазали кое-как. Я всегда собой недоволен в этих случаях, особенно поцелуями, это ложная замазка.

...За обедом замазка соскочила, слезы, истерика. Лучший при­знак, что я люблю ее, я не сердился, мне было тяжело, ужасно тяжело и грустно. Я уехал, чтобы забыть и развлечься...»

1863 г. «15 января... Встал поздно, мы дружны. Последний раз­дор оставил маленькие следы... Каждый такой раздор, как ни ничтожен, есть надрез — любви. Минутное чувство увлечения, досады, самолюбия, гордости — пройдет, а хоть маленький над­рез останется навсегда...»

1865 г. «9 марта... С Соней мы холодны что-то. Я жду спокойно, что пройдет...»

«26 сентября... Вернулись с Соней домой. Мы так счастливы вдвоем, как, верно, счастлив один из миллионов людей».

«15 октября... С Соней вчера — объяснение. Ни к чему — она беременна».

1881 г. «11 июля... Соня в припадке. Я перенес лучше, но еще плохо. Надо понимать, что ей дурно, и жалеть, но нельзя не отворачиваться от зла».

1884 г. (56-й год жизни писателя). «3 мая... Искал письмо Па­мятки и нашел письмо жены. Бедная, как она ненавидит меня. Господи, помоги мне. Крест бы, так крест, чтобы давил, разда­вил меня. А это дерганье души — ужасно, не только тяжело, боль­но, но трудно».

«5 мая. Во сне видел, что жена меня любят. Как мне легко, ясно все стало! Ничего похожего наяву. И это-то губит мою жизнь...»

Уже из этих отдельных выдержек видно, что супружес­кие отношения Л.Н. Толстого и С.А. Толстой развивались очень сложно. Напомним, что жена гениального писателя целиком посвятила ему свою жизнь. С обеих сторон было сильное стремление наладить гармоничные отношения. Но достичь понимания, которое возникает лишь при «едине­нии сутью», им не удалось. Как отметил М.М. Пришвин, «Толстой... не знал настоящей любви».

Рассматривая различные линии онтогенеза, мы долж­ны иметь в виду, что определяющие их типы жизненного мира (и соответствующие виды направленности личнос­ти) могут быть промежуточными. Особенно часто встреча­ется, как мы отмечали выше, сочетание эгоистической и духовно-нравственной направленности, с двойным доми­нированием соответствующих мотивов.

Подчеркнем еще раз и другой важный момент: дифферен­цировавшиеся уже в дошкольном возрасте линии онтогенеза жизненного мира, хотя обычно и сохраняются в процессе пос­ледующего развития, могут в силу тех или иных условий и обстоятельств меняться — в сторону как своей оптимизации, так и регресса. Примером деградации может служить герой повести Гоголя «Портрет». Талантливый художник, променяв призвание на дешевый успех и деньги, потерял вместе с ним и свой талант, способность к творчеству.

Интереснейшим и очень важным для нас примером оптимизации линии онтогенеза является личностное раз­витие М.М. Пришвина, сумевшего в зрелом возрасте пе­рейти к сущностной форме жизни. Дневниковые записи писателя показывают эволюцию его жизненного мира от сложного и «как бы легкого», подконтрольного принципу ценности к сущностному, в котором сложность мира, как и трудность, перестает быть значимой.

В 1907 г., когда Пришвину шел 31-й год, была издана и принесла ему известность его первая книга о природе - «В краю непуганых птиц». Уже была обретена очень важная сущностная связь с миром — призвание, дело жизни, ос­вещавшее ее до самого конца. Оно связано с многообраз­ным комплексом любви к земле, к природе, ко всему жи­вому, который во многом определил его творческую и че­ловеческую судьбу. Вот как он выражает свою любовь к земле в дневниковой записи от 4 мая 1907 г.:

«Земля прекрасна!.. Земле... просто земле, убранной и зелене­ющей, я готов бы молиться.

...Правда, мне хочется собрать все пережитое и лучшее из него отнести к земле, передать его ей и творить из этого что-то пре­красное о земле...

...Земля — для меня это родина, это черноземная равнина. А потом и всякая земля. Но без родины — нет земли».

Итак, любовь к природе, земле сливается с чувством родины, составляющим еще один многообразный комп­лекс сущностных связей. Ярко проявился в творчестве При­швина и третий эмоциональный комплекс - глубокий интерес к человеку. Он также тесно смыкается с двумя пре­дыдущими, взаимопроникает в них. М.М. Пришвин под­черкивал, что все, о чем он писал, представлено через че­ловека и в связи с человеком.

Казалось бы, писатель уже в молодые годы обладал всем необходимым для становления «чувства целого», для сли­яния его многочисленных отдельных «люблю» в генера­лизованный мотив сущностного единения с миром. Но, как мы отмечали выше, требуемая для этого степень ох­вата проявлениями любви всего содержания жизни инди­видуальна. Несмотря на все указанные моменты, недоволь­ство общим содержанием жизни лейтмотивом проходит через дневниковые записи, относящиеся к значительной части зрелости.

Одной из причин, затруднивших обретение сущност­ной формы жизни, без сомнения, была неудавшаяся лю­бовь к В.П. Измалковой. Напомним, что сам М.М. При­швин указывает на большое влияние этой любви на его творчество. Но она во многом обусловила и сложность его жизненного мира. Следствием неудовлетворенности общим содержанием жизни были неопределенность суждений о счастье, нередкие пессимистические настроения, присту­пы острой тоски:

1909 г. «16 апреля... Сколько отмерено человеку в ширину, столько и счастья, сколько в глубину — столько несчастья. Итак, счастье или несчастье — это зависть наша одного человека перед другим. А так нет ничего: счастье или несчастье — это только две меры судьбы...»

«15 июня... Так легко вращается прекрасный зеленый мир, а я не верчусь вместе с ним, я иду трудной тяжелой дорогой... пря­мой, прямой... И тупо глядит на меня этот путь. И все чужое во­круг...»

1914 г. «1 января... Пробудившись в Новый год, я сильно стра­дал весь день, неизбывная грызла тоска...»

1919 г. «18 января... Идеал — движение: горе и счастье одина­ково могут открыть и закрыть путь».

1920 г. «6 января. Душа моя завешена кругом, а жизнь идет сама по себе, и часто я с удивлением спрашиваю себя, как это так может быть, чтобы жизнь шла без души, иногда стучусь — нет! Все запечатано, закутано».

Примерно с 45—47 лет общее отношение к жизни посте­пенно начинает меняться. Все реже в дневниках встречаются записи, связанные с состоянием тоски, все чаще появля­ются замечательные поэтические строки, выражающие ра­дость бытия, различные проявления любви. И именно с про­явлениями любви все чаще связываются мысли о счастье.

1924 г. «16 мая. Красит человека только любовь, начиная от первой любви к женщине, кончая любовью к миру и человеку -все остальное уродует человека...»

1927 г. «3 апреля. Да, это очень верно, что я держусь верой в людей и что в Бога начинают, должно быть, по-настоящему ве­рить, когда теряют последнее зерно веры в человека».

1934 г. «17 марта. Наклюнулся месяц, тихонечко где-то, очень несмело для самого близкого друга журчала вода, а какое нежное небо и звезды... Все старое, лучшее, оказалось, живет со мной, и я думаю: именно в этом и есть смысл жизни...»

«4 декабря... Явилось солнце, и в оснеженном еловом лесу на просеке было до того прекрасно... Бывает до того красиво, что и в голову не приходит записывать, а только жить хочется, и вот это именно и есть настоящее счастье!»

1937 г. «19 марта. Я буду рассказывать о великом богатстве жиз­ни на каждом месте, о счастье непомерном, которое каждый может достичь себе и создать из ничего. Всякий родился и некоторое время живет радостной жизнью, но не всякий, страдая, достига­ет радостной старости».

1938 г. «14 июля... И когда я понял себя, что я могу быть сам с собой, тогда тоже все вокруг меня стало как целое... Теперь каж­дое явление, будь то появление воробья или блеск росы на траве... все это были черты целого, и во всякой черте оно было видно все...»

1939 г. «30 июля. Есть в душе чувство собственности, заполня­ющее весь мир: все мое и я во всем...»

Две последние записи однозначно свидетельствуют о том, что М.М. Пришвин обрел сущностную форму жизни. Видеть мир «как целое» возможно лишь при достижении собственной сущностной целостности, когда человек мо­жет «быть сам с собой» (самим собой). Писатель осознает единство внутреннего и внешнего в познании. Осознание своего сущностного единения с миром отражено и в сло­вах: «все мое и я во всем».

Последовавшая встреча с В.Д. Лебедевой, разделенная любовь к женщине закрепляет обретенную сущностную форму жизни. До конца осознается всеобщность и сущностность любви, ее роль в достижении сущностной целостно­сти человека:

1940 г. «29 августа... Утверждаю, что на земле у людей суще­ствует великая любовь, единая и беспредельная. И в этом мире любви, предназначенной человеку для питания души в той же мере, как воздух для крови, я нахожу единственную, которая соответствует моему собственному единству, и только через это соответствие единства с той и другой стороны вхожу я в море всеобщей любви человеческой... Только через любовь можно най­ти себя самого как личность, и только личность может войти в мир любви человеческой».

«Найти себя самого как личность», т.е. стать самим собой, человек может «только через любовь».

* * *

Зрелость — самый длительный и самый значимый пе­риод в жизни человека, когда он должен раскрыть свой потенциал, реализовать себя во всех сферах, исполнить свое предназначение. В этом смысле зрелость — цель развития, но эта цель не обязательно предполагает его конец. Это достижение расцвета, за которым может следовать не увя­дание, а дальнейшее развитие.



Зрелость окончательно выявляет характер различных линий онтогенеза, доводит их до логического конца. Для одних людей она является лишь чисто хронологическим понятием, ничего не прибавляя к ранее сложившемуся сте­реотипному существованию. Другие в зрелости исчерпыва­ют себя, достигают определенных целей и снижают свою жизненную активность. Третьи продолжают развиваться, постоянно расширяя свои жизненные перспективы. У час­ти людей в середине периода возникает еще один кризис, происходит еще одна корректировка жизненного пути.

Центральным возрастным новообразованием зрелости является продуктивность — как в профессиональном пла­не, так и в плане воспитания следующего поколения.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница