Свидетельство умерших о бессмертии души и о загробной жизни




страница1/18
Дата28.07.2016
Размер3.2 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18

Эта книга опубликована на сайте http://www.TrueChristianity.Info/ – добро пожаловать на наш сайт, чтобы скачать другую христианскую литературу бесплатно, а также задать вопросы на нашем форуме





Свидетельство умерших о бессмертии души и о загробной жизни

(РАССКАЗ ПРИХОДСКОГО СВЯЩЕННИКА)
Летом 1864 года прибыл к нам в село молодой человек, лет двадцати пяти и поселился в чистеньком домике. Этот господин сначала никуда не выходил, а недели через две я увидел его в церкви. Несмотря на молодые лета лицо его было помято, морщины кое-где легли целыми складка­ми и невольно говорили, что не без бурь и потрясений . прошло его юношество. Он стал часто посещать нашу церковь, и не только в праздники, но и в будни можно бы­ло его видеть молящимся где-нибудь в углу, при слабом мерцании лампадки. Он всегда приходил рано, уходил по­зднее всех, и каждый раз с каким-то особенным благого­вением целовал крест. Вот что передал о себе этот моло­дой человек:

— Отец мой был мелкопоместный помещик в Я-ской губернии Д. уезда; принадлежала ему одна деревенька. Тихо, плавно текла моя жизнь и я был примерным ребен­ком. Но вот мне исполнилось десять лет, и я поступил в одно из среднеучебных светских заведений. Тяжело мне было привыкать к новой жизни; в заведении я уже не слышал более того теплого, истинно религиозного настав­ления, какое мне давали дома на каждом шагу. Сначала я был религиозен и часто молился, но эта молитва была нередко причиной насмешек моих товарищей. Все воспитан­ники этого заведения, без надзора родителей, были страшными кощунами, и их язвительные насмешки сыпа­лись градом на мою голову за мою религиозность. Поддер­жки у меня не было и моя охота к молитве слабела с каж­дым днем, сначала потому, что я стыдился товарищей, а потом опущение молитвы обратилось уже мне в привыч­ку; я пристал к моим товарищам, и молитва уже более никогда не приходила мне на ум. Беседы и разговоры на­ши были самые грязные, богопротивные. Насмешки над Священным Писанием, над богослужением, над усердием и религиозностью некоторых священников и простого на­рода, -— вот что было постоянным предметом наших раз­говоров. Сначала меня коробило от всего этого; потом время и общество притупили во мне и это последнее про­явление доброго, остаток домашнего воспитания. Но все-таки, как я ни опошлился в этой среде, во мне было со­знание того, что я грешу перед Богом; а между тем я про­должал делать то же, что и товарищи. Время шло; я пе­решел в последний класс и тут-то окончательно соверши­лось мое падение, и прежние насмешки над священными обрядами и религиозностью людей перешли в полное ос­меяние всей Божественной религии. Я сделался отъяв­ленным материалистом. Бытие Бога, безсмертне души, будущая загробная жизнь — все это я считал порождени­ем фантазии и зло смеялся над всем. Крест, это орудие нашего спасения, я сбросил с себя и с каким-то презрени­ем посмотрел на него... Когда я стоял в церкви по прика­занию начальства, как я издевался, как смеялся над от­правлением Божественной службы. Когда наступали по­стные дни, я нарочно старался поесть скоромного, чтобы показать полное презрение к церковным постановлениям. Святые иконы, жития святых были главными предметами моих насмешек. Всегда перед принятием Св. Тайн я ста­рался хоть чего-нибудь поесть и потом уже шел к прича­стию. Одним словом, в эту пору я был каким-то извергом, а не человекам.

Но вот наступило время выхода моего из заведения, и тут-то я ринулся со всей силой в бездну погибели, и мно­го, много я увлек за собой чистых, невинных душ!..

В один год умерли от холеры мои добрые родители, и их теплая молитва перед престолом Всевышнего, должно быть, повела к исправлению заблудшего их сына. По по­лучении известия о их смерти я отправился в село к ним на могилу. Странно: как я ни опошлел, как ни смеялся над всеми святыми чувствами человека, все-таки привя­занность к родителям осталась, и холодный развратный ум уступил голосу сердца — желанию побывать на моги­ле — и не осмеял его. Это я приписываю особенному дей­ствию Промысла Божия, потому что эта поездка на роди­ну была началом моего исправления. Приехав в родное село, я спросил церковного сторожа, где могила таких-то, и, не думая перекреститься на церковь, отправился к ука­занному месту...

Вот уже могила от меня шагах в десяти, вот уж я ви­жу и свежую насыпь, но..і вдруг потемнело у меня в гла­зах, дыхание захватило, голова закружилась, и я упал без памяти на землю. Не знаю, что со мной тут было, только я пришел в сознание уже в квартире, нанятой моим слу­гой у одного крестьянина. Из рассказов его я узнал, что все окружавшие меня думали, что со мною удар, потому что я был без памяти, с багровым лицом и пеной у рта.

На другой день я встал, однако, совершенно здоровый и, как ни ломал голову, не мог объяснить себе, отчего со мной сделался такой припадок. Потом я опять в те же ча­сы дня отправился на могилу: но каково было мое удив­ление, когда и в этот раз случилось со мной то же, что вчера. Думая, что меня постигла падучая болезнь, пери­одически возвращающаяся в известные часы дня, я на третий день остался дома, и припадка не было. Но когда я пошел на четвертый день и стал только приближаться к могиле, прежний припадок снова повторился. Встав утром на другой день, я встретил своего слугу каким-то испуганным, боящимся меня. После я узнал, что он тут же порешил, что в этих припадках что-нибудь недоброе и что я, должно быть, слишком грешен, коли Господь не до: пускает меня до могилы родителей. Счастливее меня он был тогда: у него была вера в Промысл, вера в Бога, а я был жалкий человек и не хотел признавать во всем этом перста Божия. Впрочем, меня довольно озадачили эти странные припадки, и я послал на ближайшую станцию за доктором. Доктор обещал прибыть на другой день и в ожидании его я уснул часов в двенадцать ночи. Утром я проснулся рано, и — Боже мой! — страшно вспомнить: я не Мог пошевелиться, язык не повиновался; я лежал весь расслабленный, тело мое было все в огне, губы высохли, я чувствовал страшную жажду и окончательно упал ду­хом.

Явился доктор, осмотрел меня и дал лекарство. Нача­лось лечение... Сначала Доктор прописывал мне лекарства без затруднения, но потом долго-долго иногда просижи­вал около меня, кусая губы, и однажды, после шестине­дельного лечения, написал мне на бумаге: «Имея дело с мужчиной, я всегда открыто говорю о его болезни, как бы она ни была опасна; ваша болезнь необъяснима, несмот­ря на мои усилия понять ее; поэтому, не предвидя успеха от трудов моих, я оставляю вас ждать, когда она сама со­бой откроется». Каков же был мой ужас, когда меня ос­тавляла человеческая помощь, на которую я только и на­деялся! У другого есть надежда на высшую помощь, но ее отверг мой развращенный ум. С каждым днем болезнь моя усиливалась и осложнялась: на теле появились пры­щи, которые перешли в гнойные раны, от них несся смрадный запах, я не знал, что и делать. Целые ночи я не спал и не находил себе покоя.

Но вот однажды, только что я стал засыпать, вдруг чувствую в своей руке чужую руку. Я вздрогнул, раскрыл глаза и — Боже мой! — передо мной стояла моя мать. Я не мог вообразить, каким образом она очутилась передо мной... «Да ведь она умерла, — подумал я, — как же она явилась мне?». А между тем сердце билось во мне. Мать моя была вся в белом, и только в одном месте виднелось черное пятно; лицо ее было сумрачно, и она была вся в каком-то полумраке. «Я твоя мать, — начала она. — Твои беззакония и твоя распутная жизнь, полная неверия и безбожия, дошли до Господа, и Он хотел истребить тебя, стереть с лица земли. Ты не только погубил себя, но да­же запятнал и нас, и это черное пятно на моей душе — твои тяжкие грехи. Господь, говорю, хотел поразить тебя, но отец твой и я молились перед престолом Всевышнего о тебе, и Он захотел обратить тебя к Себе не милостью, потому что ты этого не мог понять, а строгостью. Он знал, что одна могила наша для тебя дорога здесь, и по­тому не допустил тебя к ней, поразив сверхъестественной болезнью, дабы ты признал над собой высшую силу, то­бой отвергнутую, но ты не обратился. Потом Господь по­слал меня к тебе — это последнее средство для твоего ис­правления. Ты не признавал Бога, будущей жизни, без­смертия души, — вот же тебе доказательство загробной жизни: я умерла, но явилась и говорю с тобой. Уверуй же в отрицаемого тобой Бога. Вспомни твою мать, которая жизни не жалея старалась сделать из тебя истинного хри­стианина!». .

С этими словами лицо ее более помрачилось, разда­лись в комнате рыдания ее и потрясли всю мою душу... «Еще раз заклинаю тебя, — продолжала мать, — обра­тись к Богу. Ты не веришь и, может быть, думаешь объяс­нить мое явление тебе расстройством твоего воображе­ния, но знай, что твои объяснения ложны, и я своим ду­ховным существом теперь предстою пред тобой: И в дока­зательство этого, вот тебе крест, отвергнутый тобою, — прими его, иначе погибнешь. Уверуй, и твоя болезнь ис­целится чудесным образом. Погибель и вечный ад тебе, если ты отвергнешь меня!»: Так сказала мать и скрылась. Я опомнился и увидел в руке своей маленький крестик.

Все это до самой сокровенной глубины потрясло мою душу; совесть поднялась со всей силой, недавние убежде­ния рушились, и я в минуту, кажется, весь переродился, какое-то сладостное, непонятное чувство явилось в гру­ди... В эту минуту вошел мой слуга, держа в руках икону с изображением Животворящего Креста. По его предло­жению я приложился к ней... Не могу без волнения вспо­минать этой чудной минуты: я тут же почувствовал себя здоровым: члены стали повиноваться, язык стал свободно говорить, на месте струпов остались одни только, пятна... Я встал и первым моим делом было помолиться перед об­разом, который принес слуга. После этого я пошел в цер­ковь и там молился, и сколько было искренности в этой непритворной молитве! Тут же я отправился на дорогую могилу, целовал ее и плакал, и эти горячие слезы омыва­ли прежнюю мою жизнь и были раскаянием блудного сы­на (Нижегородские Епархиальные Ведомости, 1865, № 24).

Приведем здесь прекрасный рассказ, взятый нами в со­кращении из книги известного русско-галицкого прот. Иоанна Наумовича.

«Дед Онуфрий однажды рассказал своему внуку Нико­лаю следующую историю про ясновидящую, дочь помещи­ка того имения, где он жил.

— Богаты были наши помещики, — так начал он свой рассказ, — ужасно богаты, и деток им Бог послал тоже, но те у них как-то все не росли. Бывало, родится ребенок дюжий, здоровый, но как только вступит в пятый годок — вдруг скоропостижно умирает, точно косой его скосит. Так умерло у них десять детей, и все по пятому году. Сколько покойница барыня ни убивалась, сколько ни раз­давала денег нищим, на церкви — ничто не помогало.

Умер десятый ребенок, и пять лет после того детей у них уже не было. Едет она, бывало, на кладбище, велит разобрать каменные могилки, открыть гробики, — плачет над ними, убивается — до обморока. Опротивели им уже всякие имения, да и подлинно: на что ж человеку все это, когда нет у него ни одного ребенка? Но вот раз приходит к ним в усадьбу старик нищий, седой совсем, старый-пре­старый. Барыня вышла к нему, подала серебряную моне­ту, да и говорит: «Молись, дедушка, чтобы Господь нас помиловал». А дед-то ей в ответ: «Помилует вас Господь милосердый, помилует, только вы покайтесь, не обижай­те народ, будьте к нему милостивы. Поезжайте-ка вы в Почаев, в лавру, говейте там три дня, потом исповедай­тесь и причаститесь, да пусть монахи отслужат вам обед­ню заказную с акафистом Богородице, а вы всю ту служ­бу чтоб оба стояли на коленях, а когда будут читать Еван­гелие, можете с колен подняться». Барыня послушалась, подала дедке еще такую же монету, и сама побежала к барину, — а нищий тем часом куда-то исчез.

О чем там они говорили, — неизвестно, но назавтра барин велел запрягать лошадей, и поехали они оба в По­

чаев Молитвы ли чернецов, милость ли Божия, только после того года — великая радость у наших господ: по­слал им Бог снова дочку, и окрестили они ее Анной. В тот день, когда ее крестили, созвал барин своих управи­телей, писарей и всех присмотрщиков и сказал им так: «Смотрите, чтобы во всех моих имениях нигде следа не было ни палки, ни плети. Кто из вас посмеет ударить ко­го-нибудь из людей моих — лишится места! Кому сдела­но какое притеснение, обида — за все наградить; ничьей обиды и притеснения я не желаю».

И растет их девочка, растет,— не ребенок, а настоя­щий ангел: так хороша собой да прекрасна, что, кажется, весь свет исходи, другой такой нигде не сыщешь. Прохо­дит уже пятый год, в котором все старшие их детки умер­ли, — господа от забот не знают покоя ни днем, ни но­чью: все холят, да нежат ее, да берегут. На пятом же этом году везут они ее в Почаев, к тому старенькому мо­наху, что предсказал им Божие помилование. И читает монах над ней молитву и Евангелие, двенадцать других чернецов правят соборную обедню, — и обмывают ее ро­дители Почаевской водой, и что кто ни укажет — молитву ли какую читать, жертву ли куда принести, все то охотно делают.

Господь, точно, их помиловал: девочке пошел шестой годок, а она растет себе, красуется на радость родителям, что твой маков цвет, — такой красавицы, говорю тебе, ни до того, ни после у нас не видали. Но еще краше была ее душенька. Бывало, всякий день идет к обедне в церковь, стоит там степенно и со страхом, — как сейчас вижу ее перед собой, сердечную! — и молится горячо и с умиле­нием; а по окончании божественной службы раздает ни­щим деньги и всем вдовам, больным, убогим, всем, кто не в силах сам работать и кормиться, велит приходить и присылать в усадьбу за мукой, за крупой, солониной и всяким добром. Зато у нас на посаде все про нее, про ба­рышню Анну, только и говорили, как про настоящего ан­гела, хранителя и утешителя.

И выросла девица прекрасная, и со всех сторон стали наезжать к ней женихи: тот богат, этот еще богаче, один красавец, другой еще лучше; но никто не пришелся ей по сердцу. Она все лишь читает святые книги, все только мо­лится, да творит добрые, милосердые дела.

Анне минуло восемнадцать лет, и была она всегда здо­рова и весела, точно молоденькая серночка в лесной ча­ще. Никто и не думал, чтоб ей на долю выпала не такая свадьба, о какой мечтали ее батюшка с матушкой. В са­мую Великую Пятницу, когда мы собирались к плащани­це, стали в народе говорить, что барышня Анна разболе­лась. На другой день, коляска за коляской, скачут уж к нам в усадьбу доктора из Львова; пробыли у нас несколь­ко дней, думали, гадали и разъехались, сказав, что такой болезни никто никогда и не видывал. Плакал народ на всем посаде из конца в конец, даже жидовство, и то мо­лилось в своей «школе», и не было человека, кто бы горя­чо о ней не молился. А болезнь ее, точно, была особен­ная, невиданная. С утра говорит со всеми, ни на какую боль не жалуется, только лицом стала бледнее, да с тела спала, и так была слаба, что руки не могла поднять. А как двенадцать часов пробьет, с полудня значит, закроет гла­за и лежит как мертвая, губами только шевелит, и все го­ворит, говорит, говорит!

И так чудно, милый мой, говорила такие все слова, что я сам никогда бы не поверил, ежели бы своими ушами не слышал. Говорила про души человеческие, куда они по смерти отходят, и рассказывала, что она их видит и с ни­ми беседует. Всякого узнавала, и при том всякого такими словами наставляла, учила, что никто из бывших там не мог удержаться от слез. Хотя глаза у нее постоянно были закрыты, - перстами книгу читала, сказывала, сколько времени на часах, минута в минуту, когда часы приклады­вали ей к сердцу, и про каждого из знакомых все знала, и где что на свете деется — угадывала. Старые господа оба заболели; при ней находилась только ее верная стар­шая горничная девушка, да другие слуги, а народ валил к ней смотреть, будто на какое диво. Но когда приходил че­ловек, тяжко перед Богом грешный, например, жил обма­ном, кривдой людской, или безбожник какой, в Бога не верующий, или такой, что любил непотребные, гнилые слова говорить, или клясть, или такой, что худо в супру­жестве жил, дурной пример подавал детям, — то человек этот был еще на дворе, а она уже видела его духом и го­ворила: «Не пускайте ко мне этого человека (или эту женщину): это безбожный человек, как он войдет, со мной будут корчи».

Николай. И ты тоже был у нее, и видел ее, и слышал ее разговор?

Онуфрий. Разнеслась по всему околотку кругом молва, что с барышней Анной приключилась болезнь, да не про­стая: в сонном видении она все знает и дивные речи гово­рит. Повалил к ней народ валом, — идут и идут в усадь­бу, точно на базар или в церковь к явленной иконе. Я сна­чала не поверил, — знаю ведь, народ наш зачастую сглу­па болтает, да еще, как говорится, к былям всякие небы­лицы привирать любит; но потом и меня взяла охота по­бывать в усадьбе. Иду, но тут как раз повстречался мне ныне покойный батюшка, отец Андрей Левицкий, да и. спрашивает: был ли, мол, в усадьбе, видел ли барышню Анну?


  • Сейчас вот собрался, — отвечаю. — Но не возьму я все хорошенько в толк, батюшка, что это народ к ней так повалил? Идут и едут без конца!

  • Стоит идти и ехать, мой милый! Есть на что посмот­реть, есть что и послушать. Такие дела незауряд дается видеть и слышать человеку.

  • Что же это такое? — говорю. — Подлинно ли, ба­тюшка, духовный отец, она святая?

  • Поистине святая, потому что душа чистая и богобо­язненная, — отвечает батюшка. — Ежели и был на ней
    грех какой, то лишь самый обыкновенный, и она очисти­ла его своими добрыми делами. Она, понимаешь ли ты, ясновидящая.

  • А что такое ясновидящая? Я этого слова не пони­маю.

  • Издавна, сын мой, бывали люди добродетельные и чистые, перед Богом, которые получали от Бога такую благодать, что не только яснее видели здешнее, земное, но еще при жизни, в этом мире, возносились душой своею превыше земли и зрели дела загробного мира. Та­кая ясновидящая и есть Анна. Она, видишь ли, жила вся в Боге, в молитве, в добрых делах милосердия и сострада­ния, и она поистине была «не от мира сего». Потому что мир наш — мир злой, лукавый, нечистый, грешный. Она явилась здесь лишь на короткое время, чтобы показать другим, как жить праведно, богоугодно. Потому-то теперь наступает конец земной ее жизни, и отходит она в свое истинное, небесное отечество, к чистым и светлым духам, но пока еще отойдет, говорит нам о небесном, чтобы мы покаялись и начали совсем другую жизнь, коли хотим по­лучить спасение.

  • Вы были уж у ней, батюшка?

  • Был, она велела позвать меня к себе, как только за­немогла, с первого дня, и просила, чтоб я от нее не отходил. Я пробыл там четыре дня, но больше не мог выдер­жать ее разговора: кто ее ни слушал, все были не в силах удержаться от плача.

  • Что ж она говорила?

  • В первый день, как только впала она в этот сон свой, велела позвать барина с барыней и всех слуг, всю дворню, и сказала при мне, что умрет непременно, но что­бы никто о ней не плакал, потому что отходит она в та­кое место, где нет ни горя, ни скорбей; а жили бы все по-христиански, в молитвах, в любви, да в добрых и свя­тых делах.

  • Это ты, отец Андрей, — промолвила она. — Спаси­бо, что пришел проведать!

А потом к Тимофею служителю:

— Подойди поближе, Тимофеюшка, ты верный слуга мой, и друг, и брат мой милый! Не плачь, зачем плакать! Зачем все вы плачете? И ты, отец Андрей, плачешь?

Я не мог вымолвить слова, меня душили слёзы, безмер­ная печаль сжала всю душу мою! Выплакавшись вволю, я оправился и сказал:


  • Как же об вас не плакать, когда вы так больны! Все мы вас так любим, барышня, госпожа наша милая! Душа невольно ноет и болит!

  • Не называй меня ни госпожей, ни барышней, — го­ворит, — это земные слова. Там, куда я иду теперь, нет таких слов. Один Бог — Господин всего мира, а мы все — братья и сестры, и я, видишь, говорю тебе «ты».

  • И она все так, — спрашиваю, — с закрытыми гла­зами говорила?

  • Пока бывала в том сне, постоянно имела глаза за­крытые, но видела всякого, кто к ней приходил, всех узнавала, всякому что-нибудь особенное говорила. Мы даже давали ей книги и запечатанные письма, и она перстами их читала, не глазами, а именно перстами, лучше ска­зать — духом своим, каким-то особым чутьем. Оттого-то люди в таком сне и зовутся ясновидящими, что они видят и сквозь переплет, что написано в книге, и сквозь каменные стены, что делается на дворе, и за тысячи верст, что где происходит на свете.

Николай. Как так? Стало быть, она знала будущее, что должно случиться?

Онуфрий. Нет, этого она не знала, будущего не пред­сказывала и ни о чем таком, что еще только должно слу­читься, кроме смерти своей, не говорила. Когда мы ее спрашивали насчет будущего, — кто сколько лет прожи­вет, например, или что другое, она или молчала, или от­вечала коротко: «Бог весть».

Николай. Я не понимаю, как могло быть, чтоб она ви­дела на такую даль, за тысячи верст, где что на свете де­ется!

Онуфрий. Душа без тела, или, как говорится правиль­нее, вне тела, совсем иначе видит все и знает, чем как ду­ша в теле, потому что земное тело грубое, тяжеловесное и держит душу как бы в темнице, в плену, в неволе.

Николай. Ну, а ее ж душа была разве не в теле?

Онуфрий. Такова была Божья воля, что, и не совсем еще отделившись от тела, могла она уже вознестись в другой мир.

Николай. Мне просто не верится почему-то, чтобы так могло быть на самом деле!

Онуфрий. Если мне не веришь, поверь святому апосто­лу Павлу. Он тоже рассказывает, что знал двух подобных людей, одного — «восхищена бывша даже до третьяго не­бесе», другого — «восхищена бывша в рай и слышавша неизреченные глаголы». Значит, уже во времена апостола Павла в числе обратившихся ко Христу людей было двое таких, что еще при жизни вознеслись духом, один до тре­тьего неба, а другой — гораздо выше, в самый рай, и этот другой слышал там какие-то слова, которых человек и сказать не может, и не в силах.

Николай. Чудеса ты мне говоришь, дедушка! Но про­должай, что еще рассказывал тебе покойный отец Ан­дрей?

Онуфрий. Передам тебе лишь вкратце, потому что рас­сказывать все отняло бы слишком много времени. Гово­рил он мне еще, что Анна три дня рассказывала про ад. Явился ей в первый же день болезни, дух, Ангел-путево­дитель, который водил ее по тем бедственным местам, что мы называем адом. Рассказывала про тьму и страшные муки, в которых пребывают великие грешники, те, что при жизни здесь, на земле, противились Богу и Его запо­ведям, но подолгу смотреть на это она не могла, только все повторяла: «Люди, люди, братья! Почитайте образ Бо­жий — душу свою, любите Бога и ближнего, хвалите Бо­га и крепко держите Его заповеди, чтобы не прийти в это несчастное место! Всякий, кто попадет сюда — будет без­мерно и безконечно жалеть о своем неразумии, потому что здесь грешник проклинает час, когда родился; но па­че всех мучаются те, что других доводили до греха, на­ставляли на зло». Когда говорила про те муки, слезы тек­ли у нее из глаз, а люди, слушая ее, плакали, и много бы­ло таких, что искренно каялись.

Николай. Однако же, все это она говорила во сне?

Онуфрий. Да, во сне. Когда сильно уставала и не мог­ла более выносить того, что видела, сейчас приказывала себя будить.

Николай. Как же будить-то?

Онуфрий. Ты верно думаешь — так будить, как будят спящего? Вовсе не так, потому что можно было шевелить ее, даже сильно уколоть чем-нибудь острым, — она ниче­го не чувствовала. Чтобы пробудиться, она приказывала приложить стекло себе к сердцу, и после того только от­крывала глаза и была такая измученная, усталая, что не могла промолвить слова. Когда расспрашивали ее про то, о чем она во сне говорила, она ничего не помнила.

Николай. А про жизнь на небесах тоже говорила?

Онуфрий. Про это я и хочу теперь рассказать тебе как очевидец, потому что я был у нее уже на четвертый день, вместе с отцом Андреем Левицким. Когда мы вошли, она уже лежала во сне с закрытыми глазами, но она сейчас обоих нас узнала и проговорила шепотом наши имена. Мы подошли к ней; она лежала на спине со скрещенны­ми руками — как есть покойница, только чуть-чуть замет­но дышала! Потом вдруг заговорила:

- Ах вижу свет, прекрасный свет! О, как тут сладко, как любо! Слышу вдали тихие звуки, — ах, какое дивное пение! Но это не земное пение, не земных голосов, — это такое пение, что и сказать вам не могу, потому что в язы­ке человеческом для этого нет слов!

Вид ее совсем изменился: грудь тихо воздымалась, на лице было написано великое счастье, блаженство. Отец Андрей стал ее расспрашивать:



  • А есть теперь при тебе твой путеводитель, Анна.

  • Есть, но он уже не такой грустный, как в те дни, когда мы носились по местам темным, среди темных и не­счастных духов. Ах, какой он нынче прекрасный, какой ясный! Не могу наглядеться на красоту его, не могу нады­шаться и насытиться той любовью, что разлита по всему этому небесному воздуху и наполняет собой все!

  • А зришь ли, Анна, каких-нибудь блаженных духов?

  • Вижу, и сама уже нахожусь между ними.

— Видишь ли кого из знакомых? Вижу много знакомых.

— А кого видишь ближе всех?

— Старую бабушку Семеновну из нашего посада, кото­рую мы недавно хоронили, которую никто не хотел про­водить по-христиански до могилы, потому что бедна была, не на что было угощенье справить, водки купить, — о, ка­кая мерзость! — она говорит со мной. Она здесь не ста­рая, а прекрасная, дивно прекрасная, преображенная.


  • А как ты ее узнала?

  • Души здесь все между собой знакомы, потому что видят всё ясно.

  • Что ж она тебе говорит?

  • Благодарит за то, что я ей рубашку сшила и тело ее проводила до могилы.

— Разве такое доброе дело — проводить покойника до могилы?

— Да, это означает любовь, а любовь выше всего. Примолкла немного, как будто от усталости, потом

опять сильнее начала дышать, и снова заговорила.

— Люди, братья мои! Сколько между вами таких греш­ников, что не думают никогда о загробной жизни, не хо­дят в церковь из лености, не молятся, предаются недо­брым мыслям, творят злые дела, ни о чем не заботятся кроме тела! А что такое тело наше? Ничтожная оболочка, подобная той, что сбрасывает с себя крылатое насекомое, улетая на вольный воздух. О, как бы мне хотелось расска­зать вам все, что здесь вижу, но не могу!



— Почему не можешь, Анна? — спросил отец Ан­дрей. — Расскажи нам все, расскажи! Мы хотим знать, что там будет.

  • Невозможно рассказать. У вас на земле нет для то­го слов, а у меня в груди — силы. Ежели бы всякая кап­ля моей крови превратилась в тысячу языков, да всяким из тех языков я могла бы говорить так, как умел говорить свт. Иоанн Златоуст, поймите, — я все-таки не в силах была бы высказать и одной стотысячной доли того счас­тья и той красоты, какие здесь вижу. О, просите братьев ваших, соседей, друзей, молите их, увещевайте, — пусть оставят грешную жизнь, пусть каются и начнут вновь жить честно, по-христиански: тогда все будут счастливы, блаженны.

  • И в чем же заключается это счастье, Анна? Что со­ставляет это блаженство?

— Любовь, любовь! Святая любовь, что царствует здесь между всеми блаженными духами!

  • А еще что?

  • Красота и величие, безконечная глубина, и высота, и широта дел Божиих! Это звездное небо вы стараетесь изучать на земле — вычисляете, догадываетесь, и все-та­ки мало знаете о нем, а здесь все видно и все ясно. А как безконечны эти светила и красота и величие их, так безконечно блаженство — видеть и познавать дела Божий и прославлять Бога!

  • А духи могут возноситься к этим светилам, куда ни пожелают?

  • Могут, куда ни задумают и ни пожелают, но лишь на такую высоту, какая им по силе: есть и такая красота, которую не может вынести и дух чистый, доколе еще со­вершеннее не очистится, еще более не приблизится к Богу.

  • А ты далеко ль видишь?

  • Нет, теперь еще недалеко, потому что я еще не со­всем свободна от тела. Оно еще влечет меня к вашей зем­ле. Завтра тело мое еще более ослабеет, и проводник мой поведет меня выше. О, как я жажду видеть все чудеса красоты, которые теперь вынести была бы не в силах!

  • Как это ты была бы не в силах вынести?

  • Да так, подобно червяку, привыкшему с рожденья рыться в земле. Земной червяк не в силах переносить свет солнечный, и когда выбросят его на солнце, он вьется, коробится и погибает: так и душа, рожденная на зем­ле, не может сразу вынести действия высших небесных красот и блаженства

  • А там все равны между собой?

  • Все равны любовью, но не все равны совершен­ством. И там есть степени совершенства и степени блаженства.

  • Кто ж там выше всех поставлен?

  • И в том небе, где я теперь, я вижу некоторых духов в венцах. Они тут более всех прочих блистают. Провод­ник мой говорит: «Это учители и просветители народов!». Их наибольшая перед Богом заслуга, им тут наивысшая и честь. На то учители, чтобы всем умом и всем сердцем учили познавать истину и правду, в церкви ли или в шко­ле, словом или писанием — распространяя свет Божий и любовь к Богу и ближнему между людьми и народами. Но горе тому учителю и тому духовному пастырю, который напрасно лишь занимает свое место, или дурно учит, дур­ной пример подает собою другим! Такие сюда не придут! Когда она это сказала, я вспомнил нашего покойного учителя Леоновича и спрашиваю:

  • Анна, скажи мне, не видишь ли ты там моего учи­теля Леоновича?

  • Нет, не вижу.

  • Отчего?

— Оттого, что он выше, гораздо выше, — мой проводник это говорит. Но его можно вызвать сюда

  • Каким это образом?!

  • Духи с высших небес могут приходить на низшие ступени, только низшим на высшие нельзя

  • И ты вызовешь его, Анна?

  • Проводник мой вызовет. Три минуты времени на это надобно.

Отец Левицкий посмотрел на часы, и когда прошло ровнехонько три минуты, она сказала:

  • Вижу его, — прекрасный, увенчанный! Все здешние духи воздают ему честь, славят его песнями. Ах, как все это дивно, как прекрасно. — не могу и сказать вам! О, ес­ли бы я могла хоть отчасти описать вам то, что здесь вижу! Но это невозможно, это не для вас, земных!

  • А к нам. в этот мир, не сходят ли иногда духи из другого мира?

  • Сходят и являются иным в сновидении, кто заслу­живает это, присутствуют при богослужении за их души, хоть они и не имеют нужды в наших молитвах, но раду­ются нашей любви. О, иду дальше, возношусь выше и вы­ше, и все сильнее и яснее чувствую здешнее неизречен­ное счастье, блаженство! Разбудите меня, потому что я не в силах долее его выдерживать.

Отец Левицкий приложил ей стеклянный стакан к гру­ди, она проснулась и открыла глаза. Когда мы стали рас­сказывать ей, что она говорила, — она ничего не помнила и не могла повторить, потому что душа ее, вступив обратно в тело, видела уже только земной мир — комнату, постель и людей, ее окружавших.

Сильно была утомлена и слаба, но, когда предлагали пищу — ничего не принимала, чем она и жила — непо­нятно. Но я, сынок; никогда бы и не закончил, ежели бы все стал рассказывать. Потому скажу тебе только, что ба­рышня Анна после того еще три дня говорила о небе, и все выше и выше возносилась, — видела святых, и про них рассказывала, и нас наставляла почитать их память и учению их следовать, чтобы достигнуть вечного спасения и небесной жизни. О, кто в силах рассказать, что мы слы­шали! От ее слов самый закостенелый и жестокосердый грешник не мог не плакать, как дитя, и много людей об­ратились на правый путь, — пьяницы перестали пить, на­сильники и обманщики ближнего и всякие грешники ка­ялись.

Четвертого дня к вечеру больная сказала, что ровно в семь часов и пять минут душа ее совсем отрешится от те­ла, и велела себя разбудить. Когда проснулась, подозвала к самой постели отца Андрея Левицкого и поцеловала у него руку, поцеловала потом верную свою подругу и не­отступную сиделку в болезни — старшую горничную де­вушку Марью; велела обнять и поцеловать за нее отца и матушку, утешить их и попросить, чтобы не плакали; но они лежали оба больные без памяти, и врачи никого к ним не допускали; попрощалась со всеми, велела созвать всех дворовых людей, благодарила их за услуги и всяко­го благословила. Тут поднялся плач безмерный: все рыда­ли, у меня у самого слезы лились в три ручья, потому что никогда такой кончины я не видел. Когда часы показыва­ли семь и пять минут, больная глубоко вздохнула, и душа ее оставила прекрасное земное ее тело. Никогда не видел я такого прекрасного, ангельского лица, никогда не заме­чал у покойника такой светлой и радостной улыбки, как у нашей барышни Анны, когда одели ее в белое платье, гроб и всю ее усыпали цветами...

На похоронах Анны премножество было народу со всех сел, и множество господ понаехало издалека, и все плакали, потому что все лишились в ней земного ангела («Четыре путеводителя доброй жизни»).


* * *

Один священнослужитель на шестнадцатом году брач­ной своей жизни лишился супруги умной и благочести­вой. Разлука с нею поразила его сильно. Глубокая скорбь и невыразимая тоска овладели им. Он впал в уныние и пошел было путем опасным, сдружившись с вином.

— Не знаю, — говорил сам вдовый священник, — дол­го ли я шел бы этим губительным путем и куда бы при­шел, если бы не остановила покойная моя жена. Она яви­лась в сонном видении и, принимая искреннее участие в моем положении, сказала мне: «Друг мой! Что с тобою? Ты избрал опасный путь, на котором уронишь себя во мнении людей, а главное — можешь лишиться благосло­вения Божия, которое доныне почивало на нашем доме. Ты в таком сане, в котором малое пятно представляется великим; ты на таком месте, откуда видят тебя со всех сторон; у тебя шесть неоперившихся птенцов, для кото­рых ты должен быть теперь отцом и матерью. Ужели ты перестал дорожить своим саном, своими заслугами и тем почетом, которым пользовался от всех? Ужели твоя честь, жизнь, заслуги нужны были только для одной тво­ей жены? Подумай, друг мой, об этом, прошу тебя и умо­ляю, рассуди здраво и поспеши сойти с этого пути, на ко­торый ты, к великой моей горести, так необдуманно стал. Ты грустишь о разлуке со мною, но, как видишь, союз наш не прерван; мы и теперь можем иметь духовное об­щение друг с другом, а в жизни загробной можем навеки соединиться, если ты будешь того достоин. Ты жалуешь­ся на пустоту в сердце твоем: наполняй эту пустоту лю­бовью к Богу, к детям и братьям твоим, питай душу хле­бом ангельским, как любил ты называть слово Божие, и любил им питать себя и семейство свое, молись Богу за меня и за себя и за детей наших и за души, тебе вверен­ные». Этот голос любимой супруги моей глубоко проник в душу мою и благотворно подействовал на меня. Я при­нял его, как голос Ангела хранителя моего, как голос Са­мого Бога, вразумляющего меня, и решился всеми силами противостать искушению и благодарение Богу, -при Его помощи, преодолел искушения и твердой ногой стал на путь правый («Странник», 1865, июль).

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница