Свидетельства очевидца



страница3/5
Дата14.08.2016
Размер1.66 Mb.
1   2   3   4   5
Глава III
ИСПОЛНИТЕЛИ И СООБЩНИКИ

ВЕРСИИ
Первую скрипку в массовых репрессиях против честных партийных руководителей, против актива партии и в деле организации провокационно-фальсифицированных процессов сыграл А. Я. Вышинский (1883—1954), прокурор сначала РСФСР (1931—1935), а потом, в январе 1935 года, выдвинутый Сталиным на должность прокурора СССР (1935—1939). Сталин наградил Вышинского эпитетом «умный прокурор» — эта высокая оценка была дана «за успешную работу по выкорчевыванию „врагов народа"».

Кто же этот Вышинский в прошлом? С 1903 года по 1920 год он член РСДРП, меньшевик, в предреволюционный период работал секретарем думской фракции меньшевиков, юрист. Только в 1920 году Вышинский вступает в РКП (б). Здесь уместно напомнить, как относился В. И. Ленин к подобного рода коммунистам – запоздалым выходцам из меньшевиков. В статье «О чистке партии», напечатанной в «Правде» 21 сентября 1921 года, Ленин пишет: «По-моему, из меньшевиков, вступивших в партию позже начала 1918 года, надо бы оставить в партии, примерно, не более одной сотой доли, да и то проверив каждого оставленного трижды и четырежды. Почему? Потому что меньшевики, как течение, доказали за период 1918—1921 гг. два своих свойства: первое — искусно приспособляться, «примазываться» к господствующему среди рабочих течению; второе — еще искуснее служить верой и правдой белогвардейщине, служить ей на деле, отрекаясь от нее на словах»1. !

Вступив в нашу партию, А. Я. Вышинский устремляется не на фронт против белополяков, а устраивается в Наркомпроде, в отделе распределения продуктов. Как он там подвизается? И на это есть замечание Ленина. 23 мая 1921 года Ленин пишет записку члену коллегии Наркомпрода А. Б. Халатову о хаосе и неразберихе в отделе распределения Наркомата продовольствия:

«С глубоким сожалением должен констатировать, что дела в Компроде (с распределением) не улучшились. Тот же хаос цифр. Сырые цифры вами владеют, а не наоборот. Вы мне дали груду цифр, груды непереваренного сырья».

Ленин хочет разобраться. Вызывает к себе Наркома продовольствия Н. П. Брюханова и его заместителя А. И. Свидерского. Цитируем далее Ленина:

«Зову Брюханова и Свидерского. Они привели Вышинского. Он дал цифры: за 8 дней (18—25 мая) дали Москве 165 вагонов (без овса). 165:8 = 205/8. Москвичи говорят: и 18 регулярно не имеем»2.

И тогда уже, заметим от себя, Вышинский склонен к очковтирательству.

Вот каков этот «умный прокурор», академик юридических наук, запутавший и нарушивший элементарные нормы юриспруденции, создатель организованной системы клеветы, провокаций, произвола.

Этот академик обосновал «нормы»: для установления виновности достаточно признания обвиняемого, а не реальное доказательство его вины. Попрание элементарных прав политических заключенных, организация клеветнических наветов — словом, стопроцентное нарушение и дискредитация революционной законности. И за все это прах Вышинского по «высоким соображениям международных отношений» замурован в Кремлевской стене, рядом с виднейшими деятелями партии и Советского государства. Память же о жертвах произвола, проведенного при активном участии Вышинского, хранится лишь в сердцах честных людей; задуманный же на XX съезде Пантеон предан забвению3, а о загубленных честных ленинцах в лучшем случае пишут — «жизнь его оборвалась».

Другой зловещей фигурой является Яков Самуилович Агранов (1893—1938). О его прошлом известно немного. Он— выходец из мелкобуржуазной семьи, с 1912 по 1914 год был в партии эсеров, в 1915 году перешел в большевики. Из воспоминаний Н. П. Горбунова4 видно, что Агранов в 1919 году недолго работал на технической должности в аппарате Совнаркома. В 1921 году, в то время, когда в Малом Совнаркоме работали М. С. Богуславский, Я. Н. Дробнис, несколько месяцев Я. С. Агранов состоял секретарем Малого Совнаркома5. С 1923 по 1938 год он занимал руководящие должности в ОГПУ — НКВД. После смерти В. Р. Менжинского в апреле 1934 года и вступления на должность наркома внутренних дел Г. Г. Ягоды Агранов утвержден его заместителем. В 1937 году исключен из партии, как сказано в Именном указателе Сочинений В. И. Ленина, «за систематическое нарушение социалистической законности».

На следующий день после убийства С. М. Кирова, как известно, Сталин в сопровождении Молотова, Ворошилова и Жданова прибыл в Ленинград. В составе группы были также ответственный сотрудник ЦК ВКП(б) — заместитель Л. М. Кагановича по Комиссии партконтроля Н. И. Ежов и замнаркома НКВД Я. С. Агранов. В тот же день начальник Ленинградского управления НКВД Ф. Д. Медведь был снят с работы и подвергнут домашнему аресту. Впредь до прибытия назначенного взамен Медведя Заковского исполнение обязанностей начальника Управления НКВД было возложено на Я. С. Агранова. Вот Ежов и Агранов, выдвинутые Сталиным, и провели «следствие» по делу убийства С. М. Кирова.

К этой стряпне был привлечен и старший следователь прокуратуры по особо важным делам Л. Р. Шейнин. О нем мне мало что известно. Прославился он по следственным делам в годы нэпа, особенно в связи с крупными комбинациями некоторых налоговых работников Ленинграда (1921—1927). В тридцатых годах, в содружестве с Вышинским, Шейнин был активным поваром всех крупных политических дел. На них он, очевидно, постиг литераторский талант и стал в конце жизни популярным сочинителем пьес и печатался в толстых журналах Москвы.

Утверждение материалов следствия по делу убийства С. М. Кирова, сфабрикованных упомянутыми лицами, было произведено тогдашним прокурором Иваном Алексеевичем Акуловым (1888—1939). Очевидно, авторитет вдохновителей сделал свое дело, и под давлением обстоятельств он подписал (а подписал ли?) документ, после чего 3 марта 1935 года был переведен на должность секретаря ЦИК СССР. В 1939 году его не стало.

Что мне известно о Н. И. Ежове? Его называли «исчадием ада». По иронии судьбы в дни подготовки первых выборов в Верховный Совет— 12 декабря 1937 года— от города Горького баллотировался «верный сын партии» Николай Иванович Ежов, а одним из агитаторов за его «достойную» кандидатуру Свердловский РК города Горького выдвинул меня. Но... 28 ноября 1937 года я был арестован как враг народа, а «друг» народа Ежов 12 декабря был единогласно избран. Такова судьба.

Знал ли я раньше Ежова? Да, знал, правда немного. Биографические данные, известные по избирательским документам, таковы: родился он в 1895 году, работал на заводе, в марте 1917 года вступил в партию, в гражданскую войну оказался при Сталине под Царицыном (Волгоградом). Долгие годы работал в аппарате ЦК по орготдельским делам. В 1929 году временно впал в немилость и назначен заместителем наркома земледелия (нарком Я. А. Яковлев). Потом — снова в ЦК. На XVII съезде ВКП(б) был председателем мандатной комиссии, избран в ЦК; из его рук я получал свой делегатский билет на съезд.

Мне пришлось дважды быть с Ежовым в домашних условиях семьи Ефима Борисовича Генкина и его жены Ольги Борисовны. С Е. Б. Генкиным у меня установились хорошие отношения, когда мы оба были членами коллегии НКФ СССР, он — заместитель наркома, я — заведующий ленинградскими финансовыми органами. До НКФ Генкин работал в Баку при С. М. Кирове в должности заведующего орготделом ЦК Азербайджана, по этой линии у него и возникли отношения с Н. И. Ежовым как с руководящим работником организационного отдела ЦК ВКП(б).

От Генкина мне было известно, что Ежов пользуется доверием Сталина, близок к Л. М. Кагановичу. Ежов поддерживал отношения с работниками центральных органов — М. И. Калмановичем (Госбанк, Наркомсовхозов), Л. Е. Марьясиным (Госбанк). До 1934 года он держал себя просто, без зазнайства, был доступен, любил выпить, повеселиться в подходящей компании. Знал я немного и его жену, которая, судя по всему, была умнее его и хитрее. Некоторые товарищи рассказывали, что именно она, жена Ежова, раньше мужа поняла бесславие его взлета и неизбежность быть выброшенным, когда его используют. И эти люди рассказывали, что она предусмотрительно собиралась уйти из жизни, не дожидаясь неизбежного уничтожения за то, что она слишком много знала.

Агранов и Ежов и провели всю операцию по «расследованию» убийства Кирова и расправе с неугодными и «опасными» людьми. Вместе с неким Цесарским Ежов учинил разгром ленинградских кадров. В первые дни января 1935 года Ежов был выдвинут Сталиным в секретари ЦК ВКП(б) вместо убитого С. М. Кирова(!).

Я не раз задумывался над тем, как такой, в общем простой, не очень одаренный паренек мог превратиться в подлого злодея, садиста, натворить столько бед и несчастий для миллионов людей, партии. Миллионов людей потому, что за каждым подвергшимся репрессиям стояли родные, друзья, товарищи... Какая же сила толкнула его в эту бездну произвола и преступлений?

Прежде всего, конечно, постепенная, под давлением обстоятельств и требований высокого руководства потеря партийности; рост низменных побуждений на почве самолюбия и внушения о его исключительности и исторической роли; бездумное преклонение перед Сталиным, определявшего каждого, усомнившегося в его непогрешимости, как врага народа.

29 сентября 1936 года Г. Г. Ягоду сняли с поста наркома внутренних дел, и бразды правления были возложены на Ежова; этим подчеркнуто редчайшее совместительство: нарком внутренних дел и секретарь ЦК ВКП(б). Таким образом, органы внутренних дел были выведены из-под контроля ЦК как коллектива.

В декабре 1936 года, во время VIII Чрезвычайного съезда Советов в Москве, проходил Пленум ЦК партии. Ежов, уже в новой роли, доложил о вредительской деятельности правых (Бухарина, Рыкова и других), хотя в сентябре того же года, после августовского процесса над Зиновьевым и другими, было опубликовано сообщение прокуратуры, что никаких данных о преступных делах правых—нет1. А вот прошло только два месяца, и Ежов уже нашел материалы! Группа членов ЦК, и в первую очередь такие, как Г. К. Орджоникидзе, И. Ф. Кодацкий, Г. Н. Каминский, С. С. Лобов, Н. П. Комаров, И. П. Жуков и другие, выступили с опротестованием материалов Ежова. Сталин, поняв ненадежность подобранных материалов, пошел навстречу сомневающимся и внес «гибкое» предложение — перенести обсуждение вопроса на два месяца, а за этот срок Ежову «доработать» материал. Чем это кончилось — известно по обстоятельствам, связанным с внезапным уходом из жизни Г. К. Орджоникидзе в начале февраля 1937 года.

Вот так, постепенно увлекаясь своей ролью, Ежов уже проявляет и свою «инициативу» в расширении репрессий, в расширении круга «врагов народа», произвольно, по заготовленным спискам и схемам, «вербуя» их из многочисленной среды наиболее активных и преданных делу революции подлинных коммунистов-ленинцев. Но Ежов уже слишком «много знает» о «подлинности врагов», о способах пыток и провокаций, о методах «следствия» — его держать опасно...

Собирают в Горьком материалы на Жданова, Микояна... Вошла в обиход в те времена фраза, будто бы сказанная Сталиным, когда он узнал о сборе материалов на Жданова, Микояна и других верных ему людей: «Так скоро и до меня дойдут...»

Весной 1938 года, как рассказывал мне в 1965—1966 годах сотрудник НКВД того времени А. А. Русецкий, Ежов, подобрав материал на секретаря ЦК Грузии Л. П. Берию, отправляет своего «верного», казалось, заместителя Гоглидзе для доставки Берии в Москву.

Гоглидзе бежит к Сталину, тот дает команду привезти Л. Берию в Москву... для назначения заместителем к Н. Ежову... Вот так и «пробирался» к власти Берия, как пишут теперь иные историки. Весной 1938 года Берию делают замом, а в декабре 1938 года, то есть спустя полгода, Берия уже нарком внутренних дел, а Ежов — нарком водного транспорта, но вскоре он исчезает и из этого наркомата... Где Ежов, куда он делся? Слухи — психически больной, живет в Крыму и лечится1. И только в 1956 году, после XX съезда, Ежова, расстрелянного в 1940 году, также причислили к врагам. Так кто же кого породил?

Перейдем к рассмотрению роли руководителей Управления НКВД по Ленинградской области в событиях, связанных с убийством Сергея Мироновича.

Прежде всего о Ф. Д. Медведе, бывшем с 1929 года начальником Ленинградского управления, после перевода его предшественника, С. А. Мессинга, в Москву. Филипп Демьянович Медведь — член большевистской партии с 1907 года, один из первых большевиков, привлеченных Ф. Э. Дзержинским к организации и работе ВЧК. Лично я познакомился с ним летом 1920 года, когда, будучи направленным из Новгорода на польский фронт, в Москве в ЦК получил, как медик, назначение в политинспекцию Главсанупра Наркомата здравоохранения. В этот момент Наркомздрав совместно с Московской ЧК проводили национализацию и ревизию Красного Креста, в котором засевшие «земгусары» и просто дельцы занимались хищением и спекуляцией медикаментами и диетическими продуктами. Возглавлял в Москве эту операцию начальник Московской ЧК Ф. Д. Медведь. Мне было поручено быть ее участником как представителю Наркомздрава. И в течение примерно двух месяцев мы с ним часто встречались.

В конце августа 1920 года я попросил наркома здравоохранения Н. А. Семашко отправить меня на польский фронт. По приезде в Минск, где были размещены учреждения Западного фронта, я вскоре на улице возле гостиницы встретил Р. М. Копыловскую, которая в 1919—1920 годах, в бытность мою секретарем Новгородского губкома РКП (б), работала в губкоме ВЛКСМ в одном с нами помещении, а секретарем местного комсомола был ее родной брат Павел Левитт. При встрече Копыловская пригласила меня зайти к ней в гостиницу, где она накормила меня по тем временам обильно и рассказала, что она работает в особом отделе штаба Запфронта, начальником коего является... Ф. Д. Медведь, с которым она соединила свою судьбу, став его женой.

Пишу об этом подробно, потому что в дальнейших событиях Копыловская сыграла весьма существенную и отрицательную роль.

Когда Медведь перевелся работать в Ленинград, я с ним встречался по работе, особенно часто в период 1930—1934 годов, когда мы были в составе бюро обкома и президиума облисполкома. В гости мы друг к другу не ходили, и Копыловскую я встречал лишь в театре, на торжественных приемах. У них рос сын Миша, любимец Кирова. Мишу привозили к Миронычу на квартиру, и он был баловнем всей кировской семьи.

Сергей Миронович любил и по-доброму относился и к самому Филиппу Демьяновичу. Он высоко ценил мужественную борьбу Медведя в составе когорты Дзержинского. Киров любил в Медведе его прямоту, честность, верность, которые высоко ценил Ленин в работниках ВЧК. Кирова и Медведя роднили не только общие дела, но и умный отдых — оба они были охотниками. На охоте у костра охотнички и чайком побалуются, а иной раз приложатся к коньяку, но если Киров знал с кем, когда, сколько можно себе позволить, то, увы, у Медведя к последним годам (1932—1934) частенько грани стали стираться. И вот тут-то мы снова вернемся к роли Р. М. Копыловской, с которой Медведь

был излишне доверчив.

В 1919—1920 годах Раиса Копыловская в новгородском комсомоле на всех ролях — она и агитатор, она и организатор, она и убирает помещения комитета, моет лестницу; и стихи пишет, и песни поет. Всегда веселая, озорная, остроумная, способная подкусить мещанок, красящих губки.

В тридцатых годах Раиса Михайловна — антипод прежней Раечки: располневшая, разодетая, накрашенная, вульгарная, удивительно, даже подчеркнуто, небрежна по отношению к своему мужу. Раиса Михайловна нигде не работает, мало читает — по ее же словам. Чувствовалось, что в семье Медведя не все в порядке. Интимные дела Копыловской мне неизвестны, но когда в ноябре 1933 года Борис Николаевич Чудин — управделами Ленсовета внезапно покончил с собой, многие связывали это обстоятельство с Р. М. Копыловской. Мой друг и товарищ долгие годы Евгений Андреевич Гайлит в ту пору был моим заместителем по горфо. Он дружил со многими чекистами, был в контакте и с Б. Н. Чудиным и рассказывал мне, что перед самоубийством у Б. Н. Чудина была Копыловская. И вот эта женщина крепко влияла на характер Филиппа Демьяновича. Он отяжелел не только физически, но и морально, ослабил волю в работе.

В связи с этим не могу не привести одного эпизода, заставившего меня по-иному взглянуть на Филиппа Демьяновича. Думаю, что память меня не подводит в дате этого эпизода — декабрь 1932 года, пятнадцатилетие создания органов ВЧК. В помещении Дома работников искусств на Невском Медведь устроил закрытый ужин; были по особому списку руководящие работники исполкома, обкома, ВЧК — человек примерно 25—30. Кирова не было, как и обычно в таких случаях. В самом разгаре появился Л. О. Утесов, как «личный гость» Ф. Д. Медведя. С помощью Утесова Медведь совсем ошалел, глупо улыбался, целовался с Утесовым, сидели с ним в обнимку.

Я не считал себя вправе умолчать перед Кировым о таком факте, представился случай, и я рассказал ему об этом недостойном зрелище. Киров выслушал внимательно, хотя видно было, что ему неприятно это слышать.

Годы нервной, напряженной работы в органах, разлад в семье, участившиеся выпивки, конечно, были основой ослабления боевитости, бдительности добросовестного работника. Да не могли веселить и служебные дела.

В 1932 году у Медведя появился новый первый заместитель— Иван Васильевич Запорожец. Высокий, по-военному подтянутый, неразговорчивый. Он активно входил в свою роль. На заседания бюро обкома он приходил постоянно, не будучи членом бюро, хотя присутствовал и сам Медведь. Некоторые из нас удивлялись такому дублированию, но это не смущало Запорожца. По обсуждаемым вопросам он брал слово и, независимо от присутствия на заседании Медведя, высказывал свои соображения, доводы. Так же бывало и на заседаниях президиума областного исполкома, членом которого был Ф. Д. Медведь. Мы замечали, что Запорожец активно врастал в аппарат, как бы оттесняя Медведя, Медведь выпускал вожжи управления из своих рук. Об этом мне говорил и мой заместитель по горфо Е. А. Гайлит, крепко связанный, в основном как спортивный болельщик, со многими работниками НКВД.

Работая над этой главой, я поинтересовался личным делом И. В. Запорожца, хранящимся в ЛПА. Иван Васильевич родился на Украине, возле Мелитополя, в 1895 году, в крестьянской семье. В 1914 году окончил агрономическое училище в Харькове, недолго поработал и был мобилизован в армию. С 1915 до начала 1918 года находился в австрийском плену. В 1918 году вернулся, вступил в партию боротьбистов (левых эсеров Украины), воевал в отряде Саблина на Дону. В мае 1919 года, выйдя из партии боротьбистов, вступил в партию большевиков. Длительное время находился за границей, в 1921—1922 годах — в нелегальной командировке в Польше, Чехии и Австрии. Весь 1924 год работал в советском посольстве в Берлине, а с конца 1925 по ноябрь 1927 года—в советском посольстве в Вене. Затем 4 года — на спецработе внутри страны, а с ноября 1931 года переведен в Ленинград, в Ленинградский военный округ. В должность заместителя начальника Управления НКВД по Ленинградской области Запорожец по рекомендации НКВД (Ягоды и Агранова) вступает в апреле 1932 года.

В начале 1934 года мне довелось ехать в Москву в одном вагоне с Кировым. Я зашел к нему в купе, потолковали о делах, затем Киров сказал, что в ЦК нам усиленно предлагают отдать в Москву Медведя, а у нас оставить начальником Запорожца. Киров заявил, что он не допустит какой-либо замены, пока сам работает в Питере, и Медведя не отпустит. Кто именно в ЦК выдвигал это предложение — мне неизвестно, но его нельзя игнорировать, распутывая все обстоятельства дела.

Нельзя также полностью отсечь и материал судебного отчета по делу антисоветского правотроцкистского блока, рассмотренного военной коллегией Верховного Суда Союза ССР 2—13 марта 1938 года. При всей фееричности и порочности этой клеветнической стряпни Вышинского, Шейнина, Ежова и других было и некоторое правдоподобие при подаче материала. В обвинительном заключении (Юридическое издательство НКО СССР 1938 года) сказано: «Следствием установлено, что одним из соучастников этого злодейского убийства (речь идет об убийстве Кирова.— М. Р.) являлся обвиняемый Ягода, показавший следующее: «О том, что убийство С. М. Кирова готовится по решению центра заговора, я знал заранее от Енукидзе (как хорошо известно, А. С. Енукидзе давно реабилитирован и полностью восстановлено его доброе имя.— М. Р.), он предложил мне не чинить препятствий организации этого террористического акта, и я на это согласился. С этой целью я вызвал из Ленинграда Запорожца, которому и дал указания не чинить препятствий готовящемуся террористическому акту над С. М. Кировым». (Фамилия Запорожца подчеркнута мною.— М. Р.).

Спрашивается, почему Ягода назвал Запорожца, а не Медведя? Надо заметить, что к моменту этого «процесса» уже не было Я. С. Агранова, «разбиравшего» убийство Кирова по свежим следам. Спрашивается также, почему Запорожец не проходил по этому процессу как главный исполнитель, а дело о нем было выделено в особое производство, о чем сказано в этом же обвинительном заключении. Известно, что А. С. Енукидзе также не присутствовал на этом процессе, так как процесс над ним, Л. М. Караханом, И. Н. Пивоваровым, Е. Г. Евдокимовым и Н. И. Пахомовым прошел раньше — в декабре 1936 года и Енукидзе был уже уничтожен.

В этом же обвинительном заключении приводитсяследующий диалог между государственным обвинителем А. Я. Вышинским и обвиняемым Г. Г. Ягодой. После «показаний» Г. Г. Ягоды, рассказавшего, как на него нажимали Рыков и Енукидзе об ускорении убийства Кирова, следует запись:

«Вышинский. Вы лично после этого приняли какие-нибудь меры, чтобы убийство С. М. Кирова осуществилось?

Ягода. Я дал распоряжение Запорожцу. Когда был задержан Николаев...

Вышинский. Первый раз?

Ягода. Да. Запорожец приехал и доложил мне, что задержан человек...

Вышинский. У которого в портфеле?

Ягода. Был револьвер и дневник. И он его освободил.

Вышинский. А вы это одобрили?

Ягода. Я принял это к сведению.

Вышинский. А вы дали потом указания не чинить препятствии к тому, чтобы Сергей Миронович Киров был убит?

Ягода. Да, дал».

Вот так комедийно-святотатственно «велось» следствие по уничтожению члена Политбюро Сергея Мироновича Кирова. Уместно заметить и то, что версия о задержании и отпущении Запорожцем Николаева (именно Запорожцем, а не Медведем) из уст в уста передавалась среди ответственных работников Ленинграда в первые же дни после убийства Кирова. Назывались два эпизода: первый — когда Николаев подошел к машине Кирова при выходе из Смольного, второй — когда Киров, приехав из Москвы, вышел в Антиповский проезд на дворе Московского вокзала. В обоих случаях Николаева отпускали — и по разговорам, и по рассказам А. И. Мильнера, со слов его друзей из НКВД (он сам когда-то работал в НКВД), отпускал Запорожец с согласия, как говорил ему, Мильнеру, начальник отдела охраны Буковский, Москвы (в смысле НКВД).

Следует отметить и еще одно обстоятельство. На третий день после убийства, 4 декабря 1934 года, в «Ленинградской правде» было напечатано следующее сообщение:

«В НКВД —

За халатное отношение к своим обязанностям по охране государственной безопасности в Ленинграде Народным Комиссаром внутренних дел смещены со своих должностей и преданы суду: начальник Управления НКВД по Ленинградской области Медведь Ф. Д., заместитель начальника Управления — Фомин Ф. Т. и ответственные работники: Горин А. С, Лобов Н. М., Янишевский Д. Ю., Петров Г. А., Пальцевич М. С.1 и Мосевич А. А.

Временно исполнение обязанностей начальника Управления НКВД по Ленинградской области поручено заместителю Народного Комиссара внутренних дел тов. Агранову Я. С.»

Когда мы ознакомились с этим сообщением, нас удивило отсутствие фамилии первого заместителя, ведавшего внутренними вопросами,— И. В. Запорожца. Тем более это непонятно, если учесть, что другой заместитель, ведавший пограничной охраной, Ф. Т. Фомин, подвергнут наказанию.

Впоследствии разъяснялось, что, возможно, фамилия И. В. Запорожца не названа потому, что в дни, предшествовавшие убийству, и в первые дни декабря И. В. Запорожец находился в отлучке и в Ленинграде не был. Это обстоятельство вряд ли могло служить объяснением.

Недавно от Л. А. Ольберта, находящегося в родстве с женой бывшего сотрудника НКВД А. С. Горина (Лундина), и от А. К. Вихрова мне стало известно, что вернувшийся из заключения Ф. Т. Фомин подтверждает, что И. В. Запорожец в описываемые дни был не в отпуске, а находился пять дней в отлучке, без ведома Ф. Д. Медведя.

Странность выгораживания властями И. В. Запорожца симптоматична. Забегая вперед, приведем и опубликованную в газетах уже 17 декабря 1934 года информацию о пленуме Ленинградского областного и городского комитетов партии:

«16 декабря 1934 г. закрылся объединенный пленум Ленинградского областного и городского комитетов ВКП(б). В заседании от 16 декабря пленум обсудил опрос о практических мероприятиях в связи с отменой карточной системы на хлеб и некоторые другие продукты.

Пленум кооптировал в состав областкома ВКП(б) и избрал членом бюро областкома ВКП(б) тов. Ваковского, начальника Управления НКВД по городу и Ленинградской области.

Решением пленума выведены из состава областного комитета ВКП(б) и бюро областкома бывший начальник управления НКВД по городу Ленинграду и Ленинградской области Ф. Д. Медведь и выведен из состава городского комитета его заместитель Фомин Ф. Т.»

А о Запорожце опять ничего, а он ведь входил также в состав областного комитета партии. Почему его вновь обошли?

Потом, конечно, и Запорожец был арестован. 23 января 1935 года приговорен к десяти годам заключения в концлагерях. Судьба его, как и других, много знавших, известна. Жена его — Вера Запорожец, ранее работавшая на технической работе в Государственном оптическом институте, побывав в лагерях, осталась живой.

На XXII съезде в заключительном слове по Отчетному докладу ЦК первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев, говоря о загадочности убийства С, М. Кирова, сказал:

«Весьма странным является и такой факт, Когда начальника охраны Кирова везли на допрос, а его должны были допрашивать Сталин, Молотов и Ворошилов, то по дороге, как рассказал потом шофер этой машины, была умышленно сделана авария теми, кто должен был доставить начальника охраны на допрос. Они объявили, что начальник охраны погиб в результате аварии, хотя на самом деле он оказался убитым сопровождавшими его лицами.

Таким путем был убит человек, который охранял Кирова. Затем расстреляли тех, кто его убил. Это, видимо, не случайность, это продуманное преступление. Кто это мог сделать? Сейчас ведется тщательное изучение обстоятельств этого сложного дела.

Оказалось, что жив шофер, который вел машину, доставлявшую начальника охраны С. М. Кирова на допрос. Он рассказал, что, когда ехали на допрос, рядом с ним в кабине сидел работник НКВД. Машина была грузовая. (Конечно, очень странно, почему именно на грузовой машине везли этого человека на допрос, как будто в данном случае не нашлось другой машины для этого. Видимо, все было предусмотрено заранее, в дета-

лях.) Два других работника НКВД были в кузове машины вместе с начальником охраны Кирова.

Шофер рассказал далее. Когда они ехали по улице, сидевший рядом с ним человек вдруг вырвал у него руль и направил машину прямо на дом. Шофер выхватил руль из его рук и выправил машину, и она лишь бортом ударилась о стену здания. Потом ему сказали, что во время этой аварии погиб начальник охраны Кирова.

Почему он погиб, а никто из сопровождавших его лиц не пострадал? Почему позднее оба эти работника НКВД, сопровождавшие начальника охраны Кирова, сами оказались расстрелянными? Значит, кому-то надо было сделать так, чтобы они были уничтожены, чтобы замести всякие следы.

Много, очень много еще не выясненных обстоятельств этого и других подобных дел»1.

Что я знаю и помню по этому эпизоду? Прежде всего несколько уточнений к сказанному Н. С. Хрущевым.

а) Человек, погибший при «аварии», не начальник охраны Кирова, а рядовой, сопровождающий, приставленный к Кирову сотрудник отдела охраны Борисов, биографические данные которого мне неизвестны, а свои впечатления о нем изложу ниже. Начальниками охраны были Буковский и Губин.

б) Везли Борисова 2 декабря в Смольный из Большого дома на Литейном не на допрос к Сталину. Сталин и приехавшие с ним вели не допрос, а опрос (ознакомление) всех главных участников события.

в) Из Москвы со Сталиным приехал и А. А. Жданов, о чем умолчал почему-то Н. С. Хрущев.

Впоследствии, в процессе работы Комиссии ЦК партии по расследованию убийства С. М. Кирова (1960 — 1962 годы), меня несколько раз вызывали в Москву. И вот однажды (до XXII съезда, конечно) в коридоре парткомиссии, где каждый из приглашенных ждал своего вызова в кабинет для разговора с приехавшими сотрудниками ЦК, я видел упоминаемого Н. С. Хрущевым шофера. Из краткого разговора с ним мне удалось узнать только то, что он и есть тот самый шофер. Фамилию его не запомнил, но по звучанию она может принадлежать жителю Прибалтики. Шоферу было в то время лет 55—60, он сидел, взволнованный вызовом и заметно расстроенный, нервничал. Никогда ранее или позднее я его не встречал и ничего больше о нем не знаю.

Борисова же, сопровождавшего Кирова агента, я немного знал, перекидывался фразами во время встреч. Чаще всего это происходило так. Вход в кабинет Кирова был через приемную, где работал управделами (заведующий общим отделом) Николай Федорович Свешников. Иногда, приехав на заседание или по вызову, ждешь в этой приемной и невольно принимаешь участие в беседах Н. Ф. Свешникова с сидящим обычно возле окна Борисовым, просматривающим газету. Не зная биографических данных Борисова, могу все же отметить, что ему в те годы было лет около 50, худощав, небольшие усики, рост средний, одет в гражданский костюм темно-синего цвета. Вид степенный, неразговорчив. Мы иногда, говоря между собой, удивлялись, как такой, сугубо штатский, пожилой человек приставлен к охране С. М. Кирова. Правда, в поездках Сергея Мироновича сопровождали другие, чаще всего Буковский или Губин.

Киров тяготился наличием охраны, порой нервничал, поговаривал и так, «что и до революции за ним ходили порядком надоевшие тени, и теперь». Были случаи, когда Киров исчезал из-под присмотра. Как-то часов в 11 я заезжал в Смольный к И. Ф. Кодацкому. В приемной — большое волнение, секретарь Кодацкого Семенов прикован к телефону. Оказывается, машина подошла к квартире Кирова, а он уже ушел из дому. Дело было зимой. В НКВД потерялся след Кирова, а он, как подневольный, вырвался на свободу, пошел пешком до Невы, спустился на лед, прошел на другой берег и там только был обнаружен растерявшимся Борисовым.

Н. С. Хрущев правильно сказал, что 2 декабря Сталин потребовал привезти к нему Борисова. В это время, когда шли опросы Сталиным всех работников Смольного, я находился, как и еще несколько членов президиума исполкома, внизу, в кабинете Кодацкого, в ожидании возможного вызова наверх, в бывший кабинет Кирова. Но, как ни странно, никого из нас не приглашали, и только Чудов и временами Кодацкий были наверху. Часов в 12—13 мы получили информацию, что на опрос был вызван Борисов. И когда его везли из Большого дома, то при повороте Борисов выпал из открытой грузовой машины и разбился насмерть.

Несмотря на то что убийство Кирова в Смольном произошло и по вине Борисова, нарушившего элементарно свои обязанности, никогда не могу я допустить даже на секунду сознательное участие Борисова в этом злодейском акте. Очевидно, некоторым сотрудникам НКВД Борисов казался опасным свидетелем преступления, и его убрали. Уже после моего возвращения из дальних мест члены партии, в прошлом сотрудники об-

кома партии — Н. Ф. Свешников, А. А. Платонова, В. П. Дубровская, Е. И. Ефремова-Дзен и другие выражали свое полное согласие с моей оценкой личности, роли и судьбы Борисова.
В первые дни ознакомления с обстоятельствами убийства Кирова появилось и имя Мильды Драуле. Кто она и какая связь ее с убийством Сергея Мироновича?

Мильда Петровна Драуле, 1901 года рождения, в партии с 1919 года, латышка, жена убийцы Кирова — Л. В. Николаева, с которым ранее работала в Луге. В аппарате областного комитета партии работала с 1930 по август 1933 года в должности помощника заведующего сектором кадров по легкой промышленности; позднее, с 27 августа 1933 года, переведена в Управление уполномоченного Наркомлегпрома по Ленинградской области на должность секретаря сектора кадров этого управления.

Кому-то нужно было пустить слух, что якобы Николаев совершил свой злодейский акт из ревности; будто бы Николаев стрелял в Кирова потому, что его жена якобы состояла в интимной связи с С. М. Кировым. В этот слух привнесены и детали: Драуле, мол, как и каждый технический работник аппарата обкома, несла дежурства вечерами и в дни отдыха и имела как бы непосредственные связи с Кировым; более того, вопреки действительности, стали приписывать Драуле, будто она часто стенографировала выступления Кирова, записывала заседания бюро и секретариата. Я утверждаю, что все это надуманная чушь и упорное желание замести следы преступления и непосредственных участников его.

Для проверки своих суждений я беседовал с А. А. Платоновой и В. П. Дубровской, бывших в 1919—1935 годах работниками спецотдела обкома. Бывший работник обкома И. М. Сайкин, близкий с Николаевым по комсомольской работе в прошлом, также категорически отвергал эту версию. С возмущением говорил об этом и недавно скончавшийся заведующий общим отделом обкома (ранее губкома) Н. Ф. Свешников. Никакого непосредственного общения с Кировым Драуле не имела и не могла иметь по занимаемой ею должности. Стенографисткой Кирова и обкома все время была Надежда Александровна Кудрявцева, 1897 года рождения, член партии с 1920 года, хорошо грамотная, в прошлом окончила гимназию; муж ее Селецкий, партийный работник, был, в частности, заведующим агитпропотделом Володарского РК, секретарем парторганизации Свирьстроя.

Когда 2 декабря 1934 года Сталин знакомился с обстоятельствами убийства, он вызвал в Смольный и М. П. Драуле, что, конечно, вполне естественно, так как она — жена убийцы и могла бы оказаться полезной при честном выяснении вопроса. Естественность этого приглашения очевидна. Отрицая какое-либо основание для упомянутых выше слухов, я вполне допускаю, что организаторы и вдохновители убийства могли в подобранном ими исполнителе искусственно вызывать и чувство ревности и личной обиды к намеченной жертве, чтобы подбивать его к исполнению злодейского акта. История знает много подобных инсинуаций и провокационных деяний. Тщедушный, недалекий Николаев и мог быть пойман на эту удочку.

Что рассказала Сталину Драуле? Неизвестно, по крайней мере, мне. Известно, что она рыдала, истерично лепетала: «Что он наделал, я его ненавижу...» и т. д.

Чем же кончилось дело с Драуле? 14 февраля 1935 года РК Центрального городского района Ленинграда исключил ее из партии «за абсолютную потерю партийной бдительности, что выразилось в неразоблачении контрреволюционной деятельности своего мужа Николаева и брата последнего, дезертировавшего из рядов Красной Армии для контрреволюционной террористической деятельности». Дальнейшая ее судьба мне неизвестна.
Когда нет честной информации или она идет по ложным путям, естественно, появляются выдумки, домыслы, а за долгие годы умолчания эти создаваемые версии уводят людей от истины.

Недавно в одном из научно-исследовательских институтов после моего выступления мне поступил такой вопрос: «А был ли называемый вами убийца Николаевым, или это лицо выдуманное?» У меня нет никаких сомнений, да их и не могло возникнуть, что исполнитель преступного дела был Николаев. Лично я (о чем выше подробно рассказано) отобрал у него револьвер, вынул из его кармана партийный билет, где написано: «Николаев Леонид Васильевич, 1904 года, член партии с 1924 года».

Но, может быть, кто-то другой воспользовался партийным билетом Николаева? И эта версия тоже отпадает. Во-первых, была привлечена к ответственности М. Драуле — жена Л. Николаева, а во-вторых, старые ленинградские комсомольцы — А. Н. Панов, И. М. Сайкин, П. С. Фадин — хорошо знали его и говорили мне позднее именно о Л. Николаеве — муже М. Драуле. В-третьих, 16 декабря 1934 года на закрытом пленуме Ленинградского обкома и горкома партии, когда были доложены некоторые обстоятельства убийства, П. И. Струппе и П. И. Смородин подробно говорили, возмущались и казнили себя именно за Николаева, состоявшего на учете в Выборгском райкоме партии и не распознанного ими.

Из более поздних бесед с А. Н. Пановым, бывшим в то время секретарем комитета физкультуры и членом бюро губкома комсомола, известно, что Николаев был на низовой работе и никакой существенной роли в делах комсомола не мог играть. Такого же мнения придерживается и И. М. Сайкин. Причем об этом он мне говорил, когда в 1960 году мы встретились с ним в Смольном в ожидании вызова в комиссию ЦК по расследованию дела об убийстве С. М. Кирова. Причислять Николаева к руководящему молодежному ядру зиновьевской оппозиции нет никаких оснований.

Позднее, работая над воспоминаниями в ЛПА, я познакомился и с анкетой Николаева. В ней он писал, что образование у него 6 классов городского училища, позднее окончил начальную совпартшколу; работал 4 года учеником слесаря-механика. С 1919 года по 1920 год — в Самаре на технической работе в сельском Совете, затем два года был сотрудником отдела коммунального хозяйства в Петрограде. В 1922 и 1923 годах работал управделами в Выборгском райкоме комсомола, следующие два года — на заводе «Красная заря» подручным слесаря.

Как уже сказано, в 1925—1926 годах Николаев работает в Лужском уездном комсомольском комитете в Должности управделами. По словам знавших его по Луге, Николаев добивался перевода в город Ленинград и поступил на завод «Красный Арсенал», где первые два года работал подручным слесаря, потом строгальщиком. С июля 1928 года он переходит на завод имени Карла Маркса, также на Выборгской стороне. В апреле 1932 года как заводского рабочего райком выдвигает его в областной комитет партии, референтом в группу кустарной промышленности.

Работа его здесь длится всего три месяца, и опять передвижение, теперь уже в РКИ инспектором, затем инструктором партийного архива, а в апреле 1934 года (спустя полгода) местная партийная организация выставляет кандидатуру Николаева в качестве мобилизуемого на транспорт для работы в создаваемых политотделах. Николаев отказывается выполнить это решение, мотивируя семейным положением.

Партийный комитет вызывает Николаева для выяснения его поступков. Он не является, и партком 8 апреля 1934 года выносит решение об исключении Николаева из партии «за отказ явиться в отборочную комиссию по мобилизации ЦК и обывательское реагирование на посылку для отбора (склочные обвинения ряда руководящих работников-партийцев) и т. д.». Вопрос переносится в партийную тройку (парткомиссию) райкома, которая выносит следующее решение: «Ввиду признания допущенных ошибок — в партии восстановить. За недисциплинированность и обывательское отношение, допущенное Николаевым к партмобилизации,— объявить строгий выговор с занесением в личное дело». Это предложение парткомиссии утверждено бюро РК 17 мая 1934 года.

Таков Николаев. За 15 лет (с 1919 по 1934 год) трудовой деятельности он сменил 11 мест. В комсомоле с 1921 года, в партии с 1924 года и ни разу нигде не избирался даже в местные руководящие органы. В комсомоле работает три года лишь в роли управделами, а мы знаем, что это довольно громкое наименование — просто название должности технического секретаря в махоньком учреждении, какими были тогда уездные комсомольские комитеты. Через каких-то дружков Николаев попадает в обком, где продержался всего 3 месяца, затем короткая прогулка в РКИ и еще меньшая — в партархив на амплуа рядового архивного работника.

Нетрудно усмотреть в этих должностных перемещениях старания доброжелателей помочь росту Николаева, но «пирожок-то ни с чем». И вот, очевидно, зная эти качества Николаева, организаторы покушения и готовят его к выполнению своего злодейского замысла, обеспечивая ему и материальную помощь и подогревая его ревность, недовольство неустроенностью.

С апреля 1934 года Николаев вплоть до 1 декабря не работает. Ему, по словам П. И. Смородина, Выборгский райком предлагал ряд должностей, но Николаев по разным мотивам от них отказывался. Мало того, он обивает пороги разных учреждений с жалобами на «несправедливое», «бездушное» отношение. Дважды (об этом также говорилось на пленуме обкома и в первые дни следствия) ловит С. М. Кирова при посадке в машину. А. И. Мильнер, мой товарищ по работе в Новгороде и в облплане Ленинграда, по возвращении моем в 1957 году в Ленинград, также рассказывал об этих двух случаях, причем это он знал как бывший чекист от некоторых ленинградских чекистов еще до убийства Кирова.

Итак, Николаев не работал с весны 1934 года. Естественно, возникает вопрос: на какие деньги он кормил семью? (Заработок жены М. Драуле, конечно, не мог позволить содержать семью из 4 человек.) Летом 1934 года семья снимала дачу, что вызывало дополнительные расходы.

Кто материально помогал Николаеву? В райкоме он мог только изредка получать мелкие пособия. Версия о его связях с дипломатической миссией одной из прибалтийских стран (на что намекалось в первых сведениях о следствии) не только не доказана, но и маловероятна. В материалах следствия, «проведенного» Л. Шейниным и А. Вышинским, и в «Кратком курсе истории ВКП(б)» определено: «Задержанный на месте преступления убийца оказался членом контрреволюционной группы, которая организовалась из числа участников антисоветской группы в Ленинграде»1.

Несмотря на всю провокационную вздорность этого утверждения, многие тысячи честных членов партии, созданной В. И. Лениным, ушли в небытие, были уничтожены, изолированы, обесчещены, оклеветаны. Уже одно это обстоятельство должно навеки перечеркнуть какие-либо «заслуги» Сталина. Эта версия родилась после ознакомления Сталина и других, выезжавших в Ленинград, с основными показаниями. Впервые она

прозвучала на партийных активах Москвы и Ленинграда 15 декабря 1934 года. На закрытом пленуме обкома и горкома— 16 декабря, как уже говорилось, короткие сообщения сделал Агранов.

Комиссия ЦК партии (1960—1961 годы) отвергла эту версию, не найдя ни в каких документах и высказываниях оппозиции допустимость террористических актов. Многим из пострадавших возвращено доброе имя, тысячи большевиков возвращены к партийной жизни, но и сейчас есть такие, с позволения сказать, деятели, которые полагают ошибочными решения XX съезда КПСС о культе личности и реабилитации невинно осужденных.

Выразителем этой линии являлся страдающий идеолог, он же, увы, и главный (бывший.— Ред.) редактор толстого журнала — В. А. Кочетов. При прямом попустительстве работников центров массовой информации Кочетов миллионными тиражами печатал один за другим «романы» — «Угол падения», «Чего же ты хочешь?». В последнем он прямо ставит вопрос об «ошибочности» решений XX съезда КПСС и о «твердой власти» Сталина и его сподвижников. На страницах номера одиннадцатого журнала «Октябрь» за 1970 год появился близкий по мыслям к кочетовскому творчеству и роман Ивана Стаднюка «Война». А чего стоит труд В. Астрова «Круча» из истории работы Института красной профессуры?

В Ленинграде был такой ветеран партии А. Я. Чечковский (а он не одинок), который также исповедовал эту веру и на одном из собеседований в музее-квартире С. М. Кирова (1965 год) упорно защищал тезис, что в убийстве Кирова виноват сам Киров. Почему? Да потому, что Киров, по мнению А. Я. Чечковского, в 1926 году не провел полного выкорчевывания оппозиционеров, как это сделал бы, очевидно, сам А. Я. Чечковский. Киров оставил в руководстве тех, кто в той или иной мере принадлежал к оппозиции, к примеру, П. А. Ирклиса, И. И. Моисеева, П. А. Алексеева (подписавшего заявление «40» на XIV съезде партии), М. Н.Зимина и других. Мало того, при Кирове и с его помощью вернулись в Ленинград И. М. Русанов, А. А. Муштаков... И вот они, «мстя» (?!) Кирову за прежний разгром, якобы избрали его своей мишенью. Такие политики, как Чечковский, в силу своей ошибочной концепции создают антиленинскую позицию в борьбе с инакомыслящими, видят смысл борьбы в административных действиях против людей, допустивших ошибки. Уместно вспомнить, как В. И. Ленин относился к подобным концепциям. 11 декабря 1920 года в статье «О борьбе внутри итальянской социалистической партии» он пишет:

«Перед самой Октябрьской революцией в России и вскоре после нее ряд превосходных коммунистов в России сделали ошибку, о которой у нас неохотно теперь вспоминают. Почему неохотно? Потому, что без особой надобности неправильно вспоминать такие ошибки, которые вполне исправлены»1.

Нельзя обойти молчанием версии о том, кто стоял за спиной Николаева, принятой кинорежиссером Ф. Эрмлером в его фильме «Великий гражданин». Главными заговорщиками в нем показана группа руководящих ленинградских работников во главе со вторым секретарем Ленинградского обкома Михаилом Семеновичем Чудовым.

Конечно, Чудов представлял прямую противоположность Кирову, его открытому характеру. Он порой бывал грубым, необъективным, обидчивым — словом, человек с трудным характером. Великий молчальник, но наблюдательный человек, Николай Федорович Свешников, хорошо узнавший за годы совместной работы характеры и Кирова и Чудова, как-то, уже по возвращении моем в Ленинград, очень метко сказал: «Да, Чудов был гирей на ногах у Мироныча».

У Чудова была старинная дружба с В. М. Молотовым. Дружили вследствие этого между собой «парфюмерные» начальники, служившие по одному ведомству: жена Молотова — Полина Семеновна Жемчужина и супруга Чудова — Людмила Кузьминична Шапошникова. В этой дружбе я убеждался много раз, да об этом охотно говорили Чудов и Шапошникова. Шапошникову, при ее приездах в Москву, часто на вокзале встречала Полина Семеновна или присылала за ней машину. При мне Чудов не один раз звонил по телефону в Москву Молотову и называл его на «ты»; говоря о каком-либо разговоре с Молотовым, Чудов называл его по-свойски «Молоток».

Чудов, по поручению ЦК, получал от А. С. Енукидзе деньги на расходы Кирова (как член Политбюро — Киров находился на государственном обеспечении, в пределах разумных потребностей).

Бывали случаи по работе, особенно с кадрами, когда Киров, не разделяя мнения Чудова, тактично подправлял его. Иногда это делалось совершенно открыто. Для Чудова авторитет Кирова был непререкаем. Свое неудовольствие отдельными решениями Чудова Киров не скрывал и от нас, и мы четко знали и понимали разницу в подходе к вопросам. Чудов выступал с докладами редко (кроме, конечно, обязательных отчетов); в отличие от Кирова пользовался материалами, вплоть до написанных докладов, приготовленных доверенными товарищами. Заводы, районы посещал значительно реже Кирова и, по меткому определению Сергея Мироновича, считался в обкоме на ролях начальника штаба, то есть работника внутренней, штабной, аппаратной службы.

Для Чудова была характерна также черта — он бывал мстителен, не забывал ошибку другого, какое-нибудь деловое противодействие, несогласие.

Конечно, Чудов вполне мог информировать Молотова (а это значит и Сталина) о настроениях, некоторых высказываниях, о недовольстве С. М. Кирова, которые особенно стали заметны и нам после XVII съезда партии, когда Кирова «дергали» звонками, тормошили часто и не всегда обоснованно. Чудова могли использовать незаметно для него самого, но клеветнический выпад Ф. Эрмлера против Ленинградской организации, в частности против М. С. Чудова в этом тоне,—это неумное выполнение чьего-то заказа, уводившее расследование дела Кирова далеко в сторону от истины.

С версией причастности Ленинградской организации к убийству С. М. Кирова я столкнулся непосредственно при следующих обстоятельствах.

Меня арестовали в Горьком в ночь на 28 ноября 1937 года. Во внутренней тюрьме Горького я просидел почти три года, и только 25 октября 1940 года меня направили в лагеря. За эти три года были разные зигзаги следствия. Центрами моей «контрреволюционной организации» были: СНК РСФСР — в лице Д. Е. Сулимова, Н. П. Комарова и С. С. Лобова, обвинение: «выход из состава СССР и перенесение столицы РСФСР в Горький; вторым центром — Наркомфин СССР в лице Г. Ф. Гринько, Р. Я. Левина, К. К. Аболина, обвинение: вредительство по линии финансов; местная горьковская организация: А. И. Буров, Л. Е. Островский — вредительство по заданиям Горьковского центра во главе с Э. К. Прамнэком— до дикого чудовищные, вздорные и безграмотные обвинения. Был и трибунал МВО, были неоднократные доследования — все было, и угрозы, и карцеры, и полное лишение элементарных условий (голод, отсутствие прогулок и т. д.). И никогда, ни в какой степени не фигурировало даже намека обвинения в покушении на Кирова.

И что же... Когда народ вздохнул облегченно, похоронив Сталина, я немедленно написал новое, очередное заявление, уже в адрес Ворошилова, как Председателя Президиума Верховного Совета СССР, с требованием о пересмотре моего дела и реабилитации (все

прежние заявления, числом более 20, мне продемонстрировала начальник второй части Саранского отделения Карлага О. Я. Шамова — моя пациентка по медпункту,— как они подшиты в моем лагерном деле). Увы, и это обращение потерпело фиаско... В памятный день 10 июля 1953 года мне утром был вручен из Главной военной прокуратуры, за подписью полковника юстиции Ланова-Краско, документ, что в пересмотре дела отказано «из-за отсутствия к тому оснований». Не успел я как следует опечалиться, как в 12 часов дня того же 10 июля, когда я находился на работе, диктор по радио объявил об аресте... Берии. Это радостное известие затмило печаль от утренней бумажки, и я с новой энергией начал «бомбежку» ЦК требованиями о своей реабилитации и восстановлении в партии как незаконно арестованного и исключенного из партии с полным нарушением Устава (меня исключили без моего присутствия, когда я был уже арестован, а партийный билет был отобран в НКВД при допросе).

За два года было написано 7 заявлений в ЦК и столько же в Военную прокуратуру. Из ЦК ни разу не ответили, а прокуратура неизменно отвечала в разных редакциях: «жалоба проверяется», «проверка еще не закончена», «проверка еще не окончена», «приняты меры к окончанию проверки» и т. п. Решил сам пробраться в Москву—для этого требовались деньги и право поездки. С помощью добрых людей, в особенности управляющего трестом «Карагандапромжилстрой» Серафима Николаевича Маслова, удалось осуществить свое намерение. От других товарищей я знал, что поиски надо начинать со справочного бюро Управления делами ЦК. Придя туда, увидел, что народу сидит порядочно и все больше, судя по одежке и лицам, наш брат, ищущий правду. Очередь к сотрудникам ЦК, ведущим прием, шла в три потока и двигалась довольно быстро. Меня принимала в большой комнате маленькая старушка, типичный, в моем представлении, старый партийный работник. Приветливо, доброжелательно выслушала, что мне надо. Стала названивать, и минуты через три-четыре стало известно, что мои заявления поступали, они поручены сотруднику (инструктору) Юдину, но сейчас он в отпуске, и в Москве его нет. Тогда я попросил ее подсказать мне выход; более двух лет вопрос разбирался, в какой стадии и в какой инстанции и в чем дело — мне неизвестно; быть же в Москве долго не могу (полулегальное положение, нет пристанища, денег в обрез).

Она отнеслась с большим участием, добилась разговора с руководителем группы, в которую входит Юдин, и соединила меня с ним. Он выслушал меня спокойно, участливо и назвал фамилию другого инструктора, который примет, посмотрит мое дело и проинформирует о состоянии вопроса. Инструктором этим оказалась весьма симпатичная, сравнительно молодая женщина — Гуляевская; она распорядилась о пропуске, и я попал к ней. Расспросив о некоторых подробностях, она попросила меня подождать ее, а сама пошла в архив (картотеку), чтобы получить мое партийное дело. Через некоторое время показала мне принесенное «дело» в два листочка. Один — постановление общего партийного собрания организации финансово-банковских работников. Оно датировано 12 декабря 1937 года, то есть спустя 15 дней после моего ареста. В нем написано: «Исключить из рядов ВКП(б) Рослякова М. В., как арестованного органами НКВД». Второй листочек — выписка из решения Свердловского райкома партии г. Горького, в котором сказано: «Исключить из партии Рослякова как врага народа и партии». Дата—17 декабря 1937 года, девятнадцатый день тюрьмы, еще только началось следствие и, конечно, не могло быть и признания враждебности, но таков, увы, стиль тех дней.

Инструктор ЦК тов. Гуляевская, как бы извиняясь за такой стиль, сказала: «Вот и все ваше «дело», но еще нет решения прокуратуры о вашей реабилитации».

Позвонила в ГВП1, установила, что моим делом занимается майор юстиции Шкаруппа, и договорилась с ним о разрешении мне явиться к нему. Майор Шкаруппа сообщил мне, что он занимался рассмотрением дела о Горьковской организации, все проходившие по делу реабилитированы, а вот у вас в деле появился новый документ, которому мы, конечно, сами не верим, но надо еще дополнительно расследовать по Ленинграду, и добавил: «Каждой бумажке мы должны противопоставлять, по крайней мере,—две». Что же это за документ? И он меня с ним ознакомил. Привожу его на память.

Протокол допроса А. А. Муштакова, высланного из Ленинграда сразу же после убийства Кирова. Допрос датирован январем 1938 года, то есть когда я уже был арестован, а А. А. Муштаков более трех лет изолирован. В нем А. А. Муштаков якобы показывает, что ему, Муштакову А. А., известно, что ленинградские работники готовили убийство Кирова. Он, Муштаков, участвовал в двух заседаниях (?!) заговорщиков, происходивших в 1933 и в 1934 годах в Смольном, в кабинете заместителя председателя Ленсовета Павла Николаевича Королева. В каждом заседании участвовало 20—25 человек. В основном Муштаков называет тех, кто работал с ним когда-то в облплане, среди них и я. Оригинально то, что в числе названных лиц упомянуты и те, кто в той или иной мере были участниками зиновьевской оппозиции (Русанов, сам Муштаков), были и такие, которые ни в какой оппозиции не были.

Особенно «основательно» звучала фамилия А. И. Мильнера, бывшего в Новгороде председателем губчека (1923—1924 годы). А в 1937—1938 годах Мильнер был привлечен Ленинградским управлением НКВД в помощь по работе по следственным делам. И при наличии таких свидетельских показаний Мильнер продолжал благополучно работать в органах и только в 1957 году узнал от меня о таком шедевре следствия. Те, кто вел следствие, сами понимали чушь созданного ими документа и не принимали его всерьез; однако «мертвые хватают живого».

Казалось бы, наличие такого «документа» в моем деле в момент допроса Муштакова освободило бы стряпух в Горьком от выдумывания каких-либо обвинений ко мне: ведь есть готовая уже формула, и, по Вышинскому, этого достаточно. В январе 1938 года неведомым мне путем был добыт документ у А. А. Муштакова, в это же время меня «активно» допрашивали в Горьком; в январе 1940 года мое дело разбирала выездная сессия Трибунала МВО; 10 сентября 1940 года Особое совещание НКВД выносило приговор о направлении в лагеря на 8 лет, а «документ» в моем деле появляется в 1955 году, да и то случайно. Конечно, сами его составители не придавали ему никакого значения, а то бы воспользовались на 100 процентов. И вот в 1955 году, когда воздух стал очищаться от деяний 1935—1937 годов, этот «документ» появляется на моем жизненном пути, и прокурор тянет вопрос о моей бесспорной реабилитации еще почти год. Версия «заговора» ленинградцев лопается как мыльный пузырь.

Я довольно подробно остановился на этой провокационной версии, чтобы показать весь клубок вранья, клеветы и нелепостей в «разбирательстве» обстоятельств убийства Кирова, вместо чего надо было по горячим следам еще в 1935 году по-честному, по-партийному разобраться в этом преступлении века.

Несколько слов еще об одной версии: по поводу визита кораблей Польской республики в СССР в июле 1934 года. Хотя, с моей точки зрения, этот визит не имеет никакого отношения к С. М. Кирову, тем не менее пришлось его в 1963 году восстановить в памяти именно в связи с расследованием убийства Кирова.

В ноябре 1963 года из Москвы прибыл Г. С. Климов, известный мне как сотрудник КПК, занимавшийся с 1960 года, вместе с О. Г. Шатуновской и А. И. Кузнецовым, выяснением обстоятельств убийства Кирова. Климов спросил меня, что я помню о визите кораблей буржуазной тогда Польши в Ленинград. Я изложил ему эту историю. Он одобрил мою память, показал газеты тех дней и добавил, что в ЦК есть материал (чье-то письмо) о том, что во время визита этих кораблей будто бы готовилось покушение на Кирова. Мне он больше ничего не сказал, но моя задача как участника событий была в том, чтобы дать картину поточнее, что я и сделал, написав ему соответственные объяснения. Вот коротко об этом.

В июле 1934 года Ленинград посетили два польских миноносца — «Вихрь» и «Буря». По указанию И. Ф. Кодацкого мне как члену президиума Ленсовета и члену ЦИК СССР было поручено принимать участие во встрече. Утром, как мне помнится, в выходной день, 24 июля, я приехал в здание Адмиралтейства, где назначен сбор встречающих. Там были уполномоченный Наркоминдела Вайнштейн, его сотрудник Ермак, представитель ЛВО, заместитель начальника штаба округа Островский, представитель командующего Балтфлотом Орлов, начальник городской милиции Петерсон и кандидат в члены президиума Ленсовета Клемм.

Получив извещение о подходе кораблей к пристани, находящейся возле Дворцового моста, мы отправились к месту причаливания. Кроме нас, официальных представителей, у пристани находились почетный караул, оркестр, охрана. Посторонних было мало. После непродолжительной церемонии и знакомства командующий эскадрой поехал с визитами. Была ли какая-либо массовая встреча? Нет. Да она и не могла быть: ведь это

визит кораблей буржуазного государства. Ясно, что распорядок встречи и приема был согласован и разработан заранее. Был ли Киров и должен ли он быть при этой встрече? Нет, не был и не должен был быть. Более того, даже мэр города — Кодацкий — не был, и встреча от его имени осуществлялась мною как представителем председателя Ленсовета.

Вечером для встречи офицерского состава президиум Ленсовета дал банкет в «Астории». Проводил его заместитель председателя Ленсовета Павел Николаевич Королев. Ни секретарей обкома и горкома, ни Кодацкого и Струппе не было. Конечно, не было и Кирова. Банкет прошел как и полагается: были тосты, разнообразие блюд и вин. Родной брат барона Врангеля выполнял свои обязанности метрдотеля. Среди офицеров-поляков было много ранее живших и учившихся в России, хорошо владеющих русским языком. После банкета адмирал уехал в Москву. Матросы с польских кораблей приглашены в Народный дом на обед и гулянье. Хозяевами были наши моряки и представители трудящихся. Офицеры же приглашены в Петергоф. Там им показали фонтаны, а в охотничьем доме Александра III (дача отдыха Ленсовета) состоялся ужин. От нас присутствовали П. Н. Королев, А. М. Иванов, Т. С. Назаренко и другие. Был и я. Польские офицеры и кое-кто из наших подвыпили, вольничали и, как потом выяснилось, фотографировались в обнимку с поляками, с обменом головными уборами. Вечер прошел с отклонениями от задуманного.

Через пару дней в беседе со мной Кодацкий вспомнил о банкете, показал эти фотографии, сказав, что их видел Киров, ругал наших. Кодацкий добавил, что Киров благожелательно отметил меня, способного себя достойно держать.

На третий или четвертый день адмирал вернулся из Москвы в сопровождении посла и военного атташе Польской республики. Он и группа встречающих, в составе которой был и я, снялись на ступеньках лестницы при входе в Московский вокзал.

На всех этих встречах Киров ни разу не был и не должен был быть. Так что писавший в ЦК о якобы готовившемся покушении в эти дни на Кирова либо сам дезинформатор, либо жертва лжеинформации. Конечно, мне могут быть и неизвестны какие-либо и чьи-либо тайные замыслы, но конкретная обстановка этих дней июля оснований о возможности покушения не дает1.

В последнее время возник еще один вариант. В разговоре со мной один умный, весьма осведомленный и честный научный работник Ленинградского института истории партии, зная о моем желании написать все что смогу об обстоятельствах убийства Кирова, поставил вопрос так: «Вот вы ищете и хотите узнать и поведать, кто стоял за спиной Николаева, убийцы Кирова. А может быть, никто? Может быть, это был случай, стечение обстоятельств, и нет никакого заговора, подготовки, организации, соучастников. Николаев увидел Кирова и выстрелил. Может быть?»

Вопрос задан, как мне думается, честно. Да, пожалуй, такая постановка была бы удобна и некоторым историкам и политикам сегодняшнего дня: случай — и концы в воду. Случай — и не надо ничего искать, сомневаться, задумываться. Случай... и только.

Откровенно говоря, все больше и больше, все ближе к такой версии подходят наши центральные научные работники, составляющие и пишущие учебники истории партии. Если проследить, как меняется формулировка убийства Кирова от «Краткого курса...» до издания третьего, дважды переделанного учебника истории партии,— нетрудно усмотреть тенденцию свести дело к индивидуальному акту, случайности, совпадению обстоятельств. Выше подробно рассматривались обстоятельства и обстановка злодейского акта. А если «случай», то каким чудовищным демоном выглядит Сталин и вся сумма его мероприятий после этого случая, на признании которого и в декабре 1934 года можно было остановиться и объяснить народу?! Конечно, при любой версии преступления Сталина очевидны, и абсолютно прав бывший председатель КГБ, а затем член Политбюро и Председатель ВЦСПС А. Н. Шелепин, заявивший с трибуны XXII съезда КПСС:

«Убийство Сергея Мироновича Кирова Сталин и приближенные к нему Молотов и Каганович использовали как повод для организации расправы с неугодными им людьми, с видными деятелями нашего государства.

В то время были приняты чрезвычайные уголовные законы, позволявшие шельмовать и истреблять честных и преданных партии и народу руководителей. В тот период появился целый ряд внесудебных органов. Установлено, что предложение об их организации разработал лично Каганович. В архиве сохранился проект этого документа, написанный его рукой»1.

В перечне лиц, ответственных за убийство Кирова, фигурирует зловещее имя Л. П. Берии. Хотя события 1934 года проходили, когда Берия был, казалось, рядовым членом ЦК, секретарем ЦК Грузии, все же, говоря об убийстве С. М. Кирова, нельзя обойти молчанием эту демоническую фигуру. По обстоятельствам моей судьбы мне не пришлось ознакомиться с материалами ЦК по судебному разбирательству дела (1953 года) Л. П. Берии и его шайки, поэтому я изложу только то, что мне известно из других источников и по воспоминаниям.

Известно, что Киров в 1920 году был на посту полномочного представителя РСФСР при меньшевистском правительстве Грузии. По этой должности он писал официальную бумагу правительству Грузии с требованием освободить арестованных в Тифлисе (Тбилиси) членов Коммунистической партии. Вот текст документа:

«Нота полномочного представителя РСФСР в Грузии министру иностранных дел Грузии от 9 июля 1920 года за № 527.

По сведениям, имеющимся в моем распоряжении, в Кутаисской тюрьме содержатся под арестом Николай Нозадзе, Ной Тодуа, Георгий Чубанидзе, Баграт Цамая и Лаврентий Берия. Все они были присуждены военно-полевым судом Грузинской Демократической Республики к каторжным работам за участие в вооруженном выступлении в октябре прошлого года.

Так как все поименованные граждане имеют право, на основании ст. X договора между Россией и Грузией, на освобождение от отбывания наказания, я не могу не рассматривать дальнейшее их пребывание в тюрьме как нарушение договора.

Полномочный представитель РСФСР в Грузии



Киров»2.

Конечно, тогда Киров не знал всех или многих из тех, кого он по должностному положению должен был защищать. Думается, что тогда Берия не был ему известен ни с какой стороны.

В конце лета 1934 года Берия опубликовал в журнале «Большевик» статью, воспевавшую Сталина. Журнал тогда редактировался коллегией в составе: В. Кнорин (отв. ред.), А. Стецкий, Г. Зиновьев, П. Поспелов. Три члена этой коллегии репрессированы в 1936—1938 годах, остался жить и запутывать историю П, Н. Поспелов.

Так вот, в этой статье новоявленный историк Л. Берия, вопреки фактам, писал, в частности: «Имя товарища Сталина тесно связано со всей историей революционной борьбы в Закавказье, с историей большевистских организаций. Он их основоположник».

Статья вызвала бурную реакцию, особенно среди кавказских товарищей, и в первую очередь старейшего большевика А. С. Енукидзе,— это и было закатом его политической деятельности. Немногим более двух лет спустя, в начале 1937 года, Авель Сафронович Енукидзе был уничтожен.

Припоминаю реакцию Сергея Мироновича на этот опус Берии. Вскоре после выхода в свет журнала со статьей, перед началом очередного заседания бюро товарищи обменивались между собой по поводу этой публикации. Киров, как бы останавливая отвлеченные разговоры, совершенно четко и внятно бросил в адрес Берии: «Тоже — историк»... Так Сергей Миронович оценил этот «научный» труд.

Лица, всячески пытающиеся обелить Сталина, развивают легенду, что во всех искривлениях законности, избиении кадров повинен Берия, дурно влиявший на Сталина. Конечно, Л. П. Берия злодей, преступник, враг, но ведь в Москве на ролях в НКВД он появился лишь весной 1938 года, то есть когда уже были уничтожены и репрессированы многие ленинские кадры партии. Да и сам Берия был выдвинут на руководство НКВД не кем иным, как самим Сталиным. Конечно, в расправах с людьми в период 1938—1953 годов ведущая роль Берии не подлежит никакому сомнению, но так же точно и то, что к убийству Кирова его нет оснований пристегивать, у него и без этого за душой достаточно зверств, крови и преступлений. И казалось бы, все ясно. Однако некоторые историки, писатели, вплоть до пресловутой Светланы Аллилуевой, искажают истину, чтобы сохранить «доброе» лицо вдохновителя всех трагических дел в расправе с ленинскими кадрами партии.
Размышляя об обстоятельствах убийства Кирова, нельзя не упомянуть мрачную фигуру долголетнего спутника И. В. Сталина А. Н. Поскребышева. Находясь формально на сравнительно скромной должности секретаря Политбюро (в разное время она называлась по-разному), по существу он был наиболее близок к кухне больших дел, молчаливым хранителем тайн и интриг. За глаза его называли «лукавый царедворец», Квазимодо и т. п.

В ссылке, в Караганде, я встретил Л. В. Ушакову и приехавшую к ней из Москвы ее мать — Марию Петровну. В 1931—1934 годах Л. В. Ушакова была секретарем, а я членом Коллегии НКФ СССР при наркоме Г. Ф. Гринько. Мария Петровна рассказывала, что она хотела пойти к Поскребышеву, когда арестовали Людмилу Владимировну, но не решилась, вспоминая, какой он был в молодости нелюдимый, угрюмый, непривлекательный. Работая над этими воспоминаниями, я написал Л. В. Ушаковой в Москву письмо с просьбой припомнить ее впечатления о дореволюционных встречах с А. Н. Поскребышевым. Привожу выдержку из ее ответного письма в части, касающейся А. Н. Поскребышева:

«Вряд ли могу сообщить что-либо для Вас ценное о А. Н. Поскребышеве, так как была девчонкой, к матери приезжала на лето (там не было гимназии), но А. Н. довольно хорошо помню. Он работал фельдшером в больнице, где врачом был мой отчим Вандер-Беллен В. В., в Баранче. Это был Баранчинский государственный завод Горноблагодатского горного округа на Урале; была ли больница заводской или земская — не знаю. Вероятно, земская, так как отчим был земским врачом. Это было, видимо, в гг. 1910—1912. Работал А. Н. там до Октябрьской революции. В войну 1914 г. отчим и мать были на фронте до 1917 года, так что в этот период я в Баранче не была. От своих одноклассниц, живших в Баранче, слыхала, что А. Н. после Октября занял руководящий пост (какой — не помню), Поскребышев был очень некрасив, и у меня, девчонки, вызывал этим жалость. Держался он как-то приниженно, к отчиму обращался «господин доктор». Мама вспоминала, что он, когда надо было повидать отчима по работе, приходил всегда со двора и ожидал в кухне. Несмотря на все просьбы мамы, в комнаты не заходил, стоя на пороге. Помню, как вместе со мной помогал вскапывать клумбы в саду под цветы. Была такая у меня фотография, где мы оба с лопатами. Отобрана при аресте. У отчима запросто никогда не бывал, и о нем при мне разговоров не было. Мама все пыталась его женить на очень миловидной фельдшерице. Кажется, потом он на ней и женился. Если мне память не изменяет, ее звали Аней. О том, что А. Н. большевик, видимо, никто у нас не знал.

Баранча находится на ж.-д. линии между Свердловском и Пермью, рядом со ст. Кушва (или Гороблагодать). Вот и все, дорогой товарищ.

Меня что-то взволновало, в какой связи с темой о гибели Кирова Вас интересует личность Поскребышева. Как-то в разговоре Гринько назвал его „злым гением Сталина"»

Дата письма — 29/VIII 70 года.

Такова галерея людей, на совести которых в той или иной степени лежит злодейское убийство Сергея Мироновича. Конечно, степень вины каждого различна. Трудно исследовать дело полностью, работая без поддержки и даже без благожелательной атмосферы.


Каталог: documents -> kirov
documents -> Поль Эжен Анри Гоген 1848-1903 гоген
documents -> Служебные отметки Регистратора
documents -> Правила разработаны на основе действующих Правил международной кинологической федерации (fci). I. Общие положения Аджилити дисциплина, включающая в себя два раздела
documents -> Карточка №1 Из перечисленных материалов: Р6М5, У7А, тт7К12, вк8, хвг, Т5К10, Р18, У10, 9хгс, вк3, сч20, Т12К5, тт8К15-необходимо выбрать
kirov -> Записка а. Н. Яковлева в комиссию политбюро ЦК кпсс по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30-40-х и начала 50-х гг. «Некоторые соображения по итогам изучения обстоятельств убийства с
kirov -> Убийство, развязавшее сталинский террор


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница