Свидетельства очевидца



страница1/5
Дата14.08.2016
Размер1.66 Mb.
  1   2   3   4   5


Свидетельства очевидца

Михаил РОСЛЯКОВ


Убийство Кирова

Политические и уголовные преступления в 30-х годах

ПРЕДИСЛОВИЕ


В этой книге рассказывается об одном из самых мрачных преступлений 30-х годов — убийстве С. М. Кирова. Оно по­тянуло за собой бесконечную цепь последующих злодеяний, волны которых прокатились по всей стране, принеся гибель сотням тысяч людей.

Автор воспоминаний — Михаил Васильевич Росляков. В трагический день убийства С. М. Кирова — 1 декабря 1934 го­да — он находился в Смольном и был одним из первых, кто оказался у тела убитого. Уже по этой причине свидетельст­ва Рослякова имеют непреходящую ценность для нас, для будущих поколений, для истории. Достоверность сообщае­мых им фактов позднее была не раз подтверждена докумен­тальными материалами, научными публикациями. К тому же Михаил Васильевич обладал исключительной памятью и ост­рой наблюдательностью, сохранил ясность ума до последних своих дней.

Вначале несколько слов о жизненном пути М. В. Росля­кова. Детство его прошло на Выборгской стороне, одной из пролетарских окраин российской столицы. Уже тогда Михаи­лу доводилось присутствовать на тайных рабочих сходках, которые он вместе с товарищами, фабричными подростками, охранял от сыщиков и переодетых жандармов.

Затем были студенческие годы, еще более усилившие ин­терес юноши к политике, когда он, слушатель Военно-меди­цинской академии, много и жадно читал о революционном движении в России и других странах, стал участником марк­систского молодежного кружка. Тогда же в его руки попала газета «Социал-демократ» — центральный орган большевист­ской партии, издававшийся за рубежом и нелегально достав­лявшийся в Россию. В газете печатались статьи В. И. Лени­на, резолюции и директивы ЦК, партийных конференций, ма­териалы .о работе партии по всей стране. Работая в хирурги­ческом госпитале, Росляков познакомился с О. Е. Аллилуе­вой, женой С. Я. Аллилуева, члена партии с 1896 года. Бесе­ды с нею во многом способствовали расширению его полити­ческого кругозора.

Вся логика пережитого и осмысленного привела Михаила Васильевича в бурные дни февраля 1917 года в рабочие от­ряды Выборгской стороны. «Помню 1917 год,— рассказывал он позднее,— вместе с рабочими я участвовал в митингах и демонстрациях. Мне довелось слышать выступления Влади­мира Ильича Ленина, Андрея Сергеевича Бубнова, Анатолия Васильевича Луначарского, Александры Михайловны Коллонтай. Нетрудно себе представить, какая это была школа воспитания гражданских качеств».

Близкое общение с профессиональными революционерами, глубокое изучение марксистской литературы довершили его политическое образование.

В октябрьские дни 1917 года Росляков вместе с другими студентами-медиками организовывал обучение и снаряжение санитарных дружин для Красной гвардии. Вскоре произошло событие, определившее весь дальнейший жизненный путь Рослякова,— в январе 1918 года его приняли в члены боль­шевистской партии. Когда в стране начала разгораться граж­данская воина, он был направлен в одну из формируемых ча­стей молодой Красной Армии. Свое первое боевое крещение Михаил Васильевич получил при подавлении эсеровского мя­тежа в Ярославле. Позже, назначенный политкомом отряда Западной кавалерийской дивизии, он участвовал в боях с ин­тервентами и белогвардейцами, был тяжело ранен.

Но даже лечение, на которое Рослякова отправили в Нов­город, не помешало ему неоднократно выполнять ответствен­ные поручения губкома партии, горячо и убежденно высту­пать на сельских сходках. В марте 1920 года губернская партийная конференция избрала его ответственным секретарем и членом бюро губкома. Однако уже в июле он снова был направлен на фронт, сражался против польских легионеров.

После окончания гражданской войны Михаилу Василье­вичу пришлось окончательно расстаться с профессией врача. Избранный заместителем председателя Новгородского губисполкома, он руководит новыми советскими органами — гу­бернским экономическим совещанием, плановой комиссией, комиссией по внутренней торговле. С исключительной энер­гией он взялся за порученное ему дело, работал по 12—15 ча­сов в сутки.

В декабре 1922 года М. В. Росляков участвовал в работе I съезда Советов СССР, утвердившего Декларацию и До­говор об образовании Союза Советских Социалистических Республик. «У меня до сих пор живо в памяти,— вспоминал М. В. Росляков,— с каким энтузиазмом приняли делегаты съезда основные документы, знаменовавшие собой перелом­ный момент в исторических судьбах свободных народов». Ми­хаил Васильевич был избран и на II съезд Советов СССР.

В 1924 году М. В. Росляков вернулся в Ленинград, рабо­тал вначале секретарем Северо-Западного экономического совещания, а позднее — заместителем председателя областной плановой комиссии. Он активно участвовал в подготовке пя­тилетнего плана развития ленинградской промышленности, ставшего одним из первых опытов перспективного планирования в рамках экономического района. В июне 1925 года план был утвержден Президиумом ВСНХ СССР, который ре­шил широко распространить опыт Ленинграда и по его при­меру приступить к составлению аналогичных планов в дру­гих регионах страны.

Вместе со всем народом Михаил Васильевич постигал не­легкую науку нового, социалистического хозяйствования. Многому он тогда научился у Кирова, прежде всего высоко.® ответственности за порученное дело, организованности и напо­ристости, внимательному и чуткому отношению к мнениям, нуждам и настроениям людей. На VI съезде Советов Росля­кова избрали членом ЦИК СССР, включили в состав бюджет­ной комиссии ЦИК. В 1932 году Ленинград был выделен в самостоятельный административно-хозяйственный центр со своим собственным бюджетом и отдельным аппаратом управ­ления. В связи с этим сложные задачи пришлось решать об­ластному и городскому финансовым отделам, которые воз­главлял Росляков.

Далеко не все предложения ленинградцев о совершенство­вании системы руководства экономикой города и области на­ходили благожелательный отклик в Москве. С большими трудностями шла подготовка проекта постановления ЦК пар­тии и СНК СССР о развитии жилищно-коммунального хозяй­ства Ленинграда. Центр настойчиво требовал увеличить сум­му ежегодных отчислений города в союзный бюджет. Возни­кали трения и по вопросам приоритета реконструкции тех или иных отраслей промышленности Ленинградского экономиче­ского района. Предпочтение отдавалось развитию прежде всего металлообрабатывающих предприятий, выпуск продук­ции которых с 1926 по 1934 год увеличился почти в 20 раз. Это диктовалось задачами форсированной индустриализации страны. Заметно скромнее были достижения отраслей про­мышленности, производящих предметы потребления. Серьезные трудности переживало коммунальное хозяйство города в связи с быстрым ростом численности его населения.

Чтобы лучше понять описываемые в книге события, надо знать обстановку, сложившуюся к этому времени в обществе в целом.

Экономические преобразования, происшедшие в нашей стране к 1934 году, вывели СССР в ряды крупнейших индуст­риальных держав мира. В короткий срок были построены ги­ганты черной и цветной металлургии, машиностроения, энергетики, химии, заново созданы новые отрасли промышленно­сти — тракторная, автомобильная, авиационная. Валовая про­дукция всей промышленности СССР в 1934 году выросла по сравнению с 1928 годом в 2,5 раза. Подлинный энтузиазм, трудовой героизм охватили миллионы советских тружеников. Имея минимум самого необходимого для жизни, люди свято верили, что от их самоотверженных усилий зависят не толь­ко судьба социалистического выбора страны, но и светлое бу­дущее мирового пролетариата. Революционные идеи Октяб­ря продолжали прочно владеть помыслами рабочих, предста­вителей всех слоев общества, побуждали их к активной тру­довой и социальной деятельности.

Менее впечатляющи были достижения сельского хозяйства. Насильственное объединение крестьян в колхозы привело к резкому снижению эффективности аграрного производства, уменьшению валового сбора зерна, сокращению поголовья скота. В 1933 году большинство зерновых районов страны охватил повальный голод, принявший вскоре размеры нацио­нального бедствия. По подсчетам разных авторов, за два года голодная смерть унесла от 3 до 6 миллионов человече­ских жизней.

Одновременно в развитии страны наметился ряд зловещих симптомов. Исподволь формировалось общественное созна­ние, в котором наряду с революционным порывом, трудовым энтузиазмом, высокой гражданственностью начинали пускать корни сорняки подозрительности, недоверия ко всякого рода отступникам и перерожденцам. Общество, народ были на подъеме, стремились вперед, и в то же время нарастал, ши­рился драматический процесс «ликвидации кулачества как класса», «наступления против капиталистических элементов по всему фронту», утверждалась система командного диктата в хозяйстве, науке, культуре.

На рубеже 20-х и 30-х годов глава партии И. В. Сталин сделал решающий шаг к установлению в стране режима лич­ной власти. Он был подготовлен рядом последовательных ак­ций, дополнявших друг друга. Большинство ключевых постов в партии и государстве заняли близкие, преданные Сталину люди. Партийный аппарат оформился в особую надстроеч­ную структуру, лишь номинально подотчетную «низам». Мно­гие важнейшие функции управления перешли от советских к партийным органам. Сложилась разветвленная система ка­рательных служб, подконтрольная одному генсеку, Все это позволило заложить прочный фундамент культа личности «вождя».

Отсутствие подлинной выборности и сменяемости руковод­ства, создание чиновнической номенклатуры, всевластие аппарата, применение насилия в качестве средства решения со­циальных вопросов — все это привело к серьезным деформа­циям в развитии общества. Главное—произошло огосударств­ление партии, превратившейся в основной инструмент сталин­ского единовластия. Очень скоро Сталин довел монопольную власть партии до степени бюрократической диктатуры, исклю­чающей всякое инакомыслие. Самое прискорбное состояло в том, что большинство народа и партии искренне верили: ста­линское единовластие диктуется необходимостью построения социализма в условиях капиталистического окружения.

Единовластие неизбежно породило безудержное восхвале­ние «вождя». Бурный поток славословия в адрес Сталина по­лился со страниц печати, хлынул из уст партийных руково­дителей всех рангов. К началу 30-х годов в стране практиче­ски не осталось республик и областей, где его имя не было бы присвоено какому-либо административному, производст­венному или культурному объекту или учреждению. Трагиче­ский парадокс: Сталин еще не успел совершить ничего сколь­ко-нибудь значительного, выдающегося, а народ уже уверо­вал в его особую государственную мудрость. Таков был итог настойчивого, методичного внедрения в сознание людей мыс­ли об исключительной, судьбоносной роли «вождя» в жизни страны.

Совершенно беспредметным следует считать спор о том, кто первым начал восхваление Сталина — Ворошилов, Моло­тов, Каганович и т. д. Это было уже производным, вторич­ным. Определяющим стало другое: сосредоточение в руках Сталина поистине необъятной власти, позволившее ему возвы­ситься над послушным окружением «соратников». Одновре­менно произошла незаметная подмена ленинизма сталиниз­мом, обеспечившая идейную базу свершившегося в верхах пе­реворота. Монополизировав право на толкование учения Ле­нина, Сталин превратил себя в некий фетиш социализма.

Среди руководителей партии того времени заметно выде­лялась незаурядная фигура С. М. Кирова — первого секрета­ря Ленинградских обкома и горкома партии, ставшего в 1930 году членом Политбюро ЦК ВКП(б), а в 1934 году — и секретарем Центрального Комитета партии. Страстная убеж­денность,, оптимистическая вера в светлое будущее страны, го­товность отдать свои силы, жизнь во имя торжества комму­нистических идеалов — эти черты характера Сергея Мироно­вича вызывали глубокие симпатии к нему большинства людей. У него никогда не замечалось проявлений властности, стремления выдержать «дистанцию» между собой и подчинен­ными, возвыситься над окружающими. Превыше всего Киров ставил принцип коллегиальности в работе партийных органов, принцип уважительного отношения к мнению оппонента. С каждым годом его имя становилось все более популярным в партии и стране.

В то же время С. М. Киров во многом был типичным сы­ном партии. Под его руководством на северо-западе страны активно реализовывалась сталинская политика, направленная на форсированное развитие тяжелой промышленности, ускорение темпов принудительной коллективизации сельского хозяйства, свертывание рыночной нэповской экономики. Ки­ровская увлеченность в отстаивании «генеральной линии пар­тии» умело использовалась Сталиным для достижения собст­венных целей, устранения политических противников.

XVII съезд партии, состоявшийся в конце января — на­чале февраля 1934 года, закрепил сталинское единовластие. Впервые восхваление «вождя» выплеснулось за рамки разум­ного, приняло безудержные формы. И вместе с тем съезд убе­дил Сталина в том, что в партии остаются еще силы, несо­гласные с его курсом, пытающиеся оказать ему противодействие. По свидетельству ряда участников съезда, в ходе выборов нового состава Центрального Комитета против Сталина голосовало около трехсот делегатов, тогда как против Ки­рова было подано всего четыре голоса. Съезд тем самым отчетливо выразил свое отношение к «вождю». Последствия это­го шага оказались трагическими для большинства его участ­ников. Из 1966 делегатов съезда с решающим и совещатель­ным голосом (около 80 процентов из них вступили в партию до 1921 года) 1103 человек позднее были арестованы по обвинению в контрреволюционных преступлениях. Около 70 про­центов членов и кандидатов в члены ЦК, избранных на съез­де, подверглись репрессиям. В число обреченных попал и Киров, который в глазах Сталина стал одним из его главных реальных соперников. Участь Мироныча, как называли Ки­рова ленинградские большевики, отныне была предрешена; 1 декабря 1934 года грянул выстрел в Смольном.

Убийство С. М. Кирова было немедленно использовано Сталиным для расправы с инакомыслящими в партии, приме­нения к ним жестких карательных мер, вплоть до ссылки, лишения свободы, а затем и физического уничтожения. Про­верка, проведенная в 1989 году Комиссией Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30—40-х и начала 50-х годов, позволила окончательно снять завесу тайны над судебными процессами по так называемым «ленинградскому» и «московскому» центрам. Выяснилось, что оба они своим возникновением обязаны прямым указаниям Сталина органам НКВД возложить ответственность за убийство С. М. Кирова на бывших участников зиновьевской оппозиции, а заодно и на партийные кадры, возражавшие против установления в пар­тии сталинского единовластия. Это указание было им дано уже 4 декабря 1934 года, сразу после возвращения в Москву из Ленинграда, куда он выезжал во главе комиссии по расследованию обстоятельств покушения в Смольном. Выступая на февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б) в 1937 году, Н.И. Ежов привел сказанные в свое время слова Сталина: «Ищите убийц среди зиновьевцев».

Никакими данными об антисоветской деятельности «зиновьевцев» органы НКВД не располагали н располагать не могли, однако аресты бывших оппозиционеров и партийных работников, в том числе делегатов XVII съезда партии, вскоре приняли массовый характер. За два с половиной месяца пос­ле 1 декабря 1934 года только в Ленинграде было арестовано 843 человека. Расследование по делам проводилось с грубей­шими нарушениями законности, необъективно и тенденциозно, с обвинительным уклоном, в отрыве от фактических обстоя­тельств дела. Несмотря на широко применявшиеся сотруд­никами НКВД и работниками прокуратуры Я. С. Аграно­вым, Л. Я. Вышинским и Л. Р. Шейниным незаконные методы расследования, доказательств преступной антисоветской деятельности обвиняемых получено не было. Дальнейшая фальсификация дел продолжалась в судебном заседании. Су­дом, проходившим в упрощенном порядке, функции правосу­дия фактически не осуществлялись, поскольку заранее были определены и состав преступления подсудимых, и меры на­казания, подлежавшие применению к ним. В итоге все под­судимые были необоснованно признаны виновными и осуж­дены.

Обманывая коммунистов, Сталин материалы судебных про­цессов по делам «ленинградского» и «московского» центров довел до сведения всех организаций ВКП(б) в извращенном виде. На следующий день после суда, 17 января 1935 года, Сталин разослал членам Политбюро ЦК ВКП(б) составлен­ный лично им текст закрытого письма ко всем организациям партии — «Уроки событий, связанных с злодейским убийством тов. Кирова»1. В этом письме, уже 18 января направленном всем партийным организациям, как «неоспоримый факт» ут­верждалось, что убийство С. М. Кирова совершено «зиновьевским Ленинградским центром», находившимся под идейным и политическим руководством «московского центра зиновьев­цев», который «наверное знал о террористических настроени­ях ленинградского центра и разжигал эти настроения». Подчеркивая, что «зиновьевская фракционная группа была самой предательской и самой презренной... замаскированной формой белогвардейской организации», Сталин в своем письме тре­бовал, чтобы с «зиновьевцами» обращались как с белогвар­дейцами, арестовывали и надежно изолировали. Под предлогом необходимости повышения бдительности давалась уста­новка обратить внимание на деятельность бывших участников различных оппозиционных группировок.

Обвинения в адрес «зиновьевцев», содержавшиеся в пись­ме, не соответствовали действительности. Существо дела на­меренно искажалось Сталиным, для того чтобы продолжить начавшиеся после 1 декабря 1934 года репрессии против быв­ших участников оппозиции, обвинив их в организации убийст­ва С. М. Кирова. 26 января 1935 года Сталин подписал приня­тое опросом постановление Политбюро ЦК ВКП(б), которым предписывалось выслать из Ленинграда на север Сибири и в Якутию сроком на 3—4 года 663 «зиновьевца». Этим же решением Политбюро 325 бывших оппозиционеров — членов партии направлялись из Ленинграда на работу в другие районы2.

В числе репрессированных оказались десятки представи­телей ленинской партийной гвардии, активных участников ре­волюции. Среди них был, например, П. А. Залуцкий, член партии с 1907 года, участник Пражской Всероссийской пар­тийной конференции (1912 год), позднее секретарь Северо-За­падного бюро ЦК РКП (б) и секретарь Ленинградского губко­ма партии. В заявлении Пленуму ЦК ВКП(б), направлен­ном еще в октябре 1927 года, Залуцкий обвинил Сталина и его ближайших сторонников в подмене ленинизма лжеленинизмом, поддержке «чиновничье-аппаратских элементов за счет пролетарского влияния» и считал, что «этот аппарат готов пойти на все ради сохранения своих привилегий». Ссылаясь на ленинское «завещание», П. А. Залуцкий призывал выполнить последнюю волю В. И. Ленина, переместить Сталина на другую работу3. Решением XV съезда ВКП(б) Залуцкий был исключен из партии, в 1928 году в ней восстановлен, а после ареста вновь исключен. В январе 1935 года особое совещание НКВД СССР приговорило его к пятилетнему тюремному за­ключению, а в январе 1937 года военная коллегия Верхов­ного суда СССР — к расстрелу.

Тогда же по обвинению «в принадлежности к контррево­люционной зиновьевской группе и причастности к убийству С. М. Кирова» был арестован и заключен в концлагерь К. Н. Емельянов — сын Н. А. Емельянова, члена партии с 1904 года, укрывавшего В. И. Ленина в Разливе летом 1917 года. В декабре 1937 года К. Н. Емельянов был расстрелян. В концлагерь заключили и его брата — А. Н. Емельянова.

Такими преступными методами сталинское руководство расправилось с неугодными ему людьми, невзирая на их невиновность и заслуги перед партией. Суровым репрессиям подверглись и те коммунисты, которые хотя и не входили в руководящий состав Ленинградской партийной организации, но так или иначе высказывали недовольство системой управления народным хозяйством, внутрипартийным режимом, установленным Сталиным и его окружением.

И июне 1936 года органы НКВД в соответствии с указа­ниями Сталина развернули активную работу по фабрикации дела об «объединенном троцкистско-зиновьевском центре». Еще до окончания следствия и начала судебного процесса в местные партийные комитеты было послано закрытое письмо ЦК ВКП(б) от 29 июля 1936 года «О террористической дея­тельности троцкистско-зиновьевского контрреволюционного блока». В этом письме, в проект которого Сталин внес мно­гочисленные исправления и добавления, утверждалось, что Г Е. Зиновьев м Л. Б. Каменев якобы были не только вдохновителями террористической деятельности против руководителей партии и государства, но и авторами прямых указаний об убийстве С. М. Кирова. «Сергей Миронович Киров,— гово­рилось в письме,— был убит по решению объединенного цент­ра троцкистско-зиновьевского блока... Объединенный центр троцкистско-зиновьевского контрреволюционного блока своей основной и главной задачей ставил убийство товарищей Ста­лина, Ворошилова, Кагановича, Кирова, Орджоникидзе, Жда­нова, Косиора, Постышева»1.

Все содержащиеся в письме утверждения — об объедине­нии троцкистов с зиновьевцами, об убийстве С. М. Кирова и об организации террористических актов против руководителей партии и государства — вошли в обвинительное заключение и приговор. Сталин собственноручно корректировал текст обвинительного заключения, представленный ему Л, Я. Вышинским 7 августа 1936 года, еще задолго до окон­чания расследования по делу, внеся в него ряд поправок и изменений. В одном из разделов он, в частности, дописал, что убийство С. М. Кирова было совершено «по прямому указа­нию Г. Зиновьева и Л. Троцкого». 10 августа исправленный текст обвинительного заключения Сталин вновь переделал, расширив состав обвиняемых. Тем же самым занимался и Каганович. Вносимые ими до суда произвольные изменения в тексты обвинительного заключения и приговора свидетельст­вовали о предрешенности исхода дела и судьбы лиц, привле­ченных к уголовной ответственности.

Никакими документальными доказательствами и другими объективными данными организованная борьба с партией бывших троцкистов и зиновьевцев не подтверждалась. Равным образом не подтверждалась и их причастность к убийству С. М. Кирова. Тем не менее, согласно приговору военной кол­легии Верховного суда СССР от 24 августа 1936 года, члены так называемого «антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра» были осуждены к высшей мере нака­зания – расстрелу. Откровенный цинизм, с каким Сталин и его окружение эксплуатировали в своих интересах убийство С. М. Кирова, уже сам по себе являлся совершенно амораль­ным. (Следует отметить, что некоторое время спустя сотруд­ники НКВД, принимавшие участие в «расследовании» этого дела, были причислены к различным антисоветским загово­рам и уничтожены.)2

В партии постепенно утверждалась атмосфера диктата но­менклатуры, широкого использования силовых приемов и ме­тодов руководства. Права низового актива серьезно ограни­чивались, Его роль все более сводилась к беспрекословному исполнению директив, спускаемых сверху. Административное решение проблем, во многих случаях становилось нормой внутрипартийной жизни.

Стремясь превратить всю партию в послушную себе орга­низацию, Сталин н его окружение искусно использовали про­цесс массовой чистки партийных рядов, а затем и кампанию проверки и обмена партийных документов, широко развернувшуюся в это время. В целом чистку партии с лета 1933 го­да до весны 1935 года прошли 1 миллион 916,5 тысячи членов и кандидатов в члены партии, из которых 18,3 процента бы­ли исключены из ее рядов. Кроме того, в целях «политиче­ского воспитания» практиковался перевод членов партии в кандидаты и кандидатов в сочувствующие. На многие меся­цы партийные коллективы захлестнула кампания борьбы с «политически незрелыми, классово чуждыми элементами», ра­зоблачения «носителей мелкобуржуазных взглядов», изгнания из своих рядов «выходцев из деревни». Были поломаны судь­бы тысяч и тысяч людей, сведены счеты с сотнями неугодных работников, попрано достоинство множества честных коммунистов. При проведении чистки тысячи рабочих и колхозни­ков были исключены за так называемую «пассивность», хотя в действительности в своем большинстве они были преданны­ми партии людьми. Категория исключенных за «пассивность» составляла 23,2 процента.

В 1935 — 1936 годах достигла своего пика кампания по проверке партийных документов. Первоначальные цели этой кампании существенно расширились: она фактически продолжалась как чистка партии. В общей сложности было отобрано свыше 249 тысяч документов, большинство которых приходилось на долю исключенных из партии. Гонений не избежали и ветераны, вступившие в партию в 1917—1920 годах. В середине 1935 года было принято решение о ликвидации Общества старых большевиков и Общества бывших политкаторжан. Вскоре сотням старых большевиков предъявили обвине­ния в самых невероятных преступлениях.

Парализовав на время партию, Сталин и его окружение перешли к террору против народа. В активизации процесса массовых репрессий роковую роль сыграла телеграмма Сталина и Жданова из Сочи от 25 сентября 1936 года, адресованная Кагановичу, Молотову и другим членам Политбюро. В ней говорилось: «Считаем абсолютно необходимым и сроч­ным делом назначение т. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоз­дал в этом деле на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство представителей НКВД»1.

Общество стремительно погружалось в пучину полного беззакония, разгула деспотизма. В 1937—1938 годах «вождю» были направлены 383 списка па арест многих тысяч партийных, советских, комсомольских, военных и хозяйственных ра­ботников. Все они были им утверждены. Как говорилось в докладе на XX съезде партии «О культе личности и его по­следствиях», Сталин «был главным прокурором в этих вопро­сах. Сталин давал не только разрешения, но и указания об арестах по своей инициативе»2. Тысячи списков на арест и высылку людей были утверждены руководством республик, краев и областей, претворявшим в жизнь указания «вождя» партии. По подсчетам историка Д. А. Волкогонова, в эти два самых трагических года— 1937-й и 1938-й — репрессиям под­верглись 4,5—5,5 миллиона человек (из них погибли в результате смертных приговоров 800—900 тысяч человек). Отныне не только в партии, но и в обществе окончательно ут­вердилась самодержавная власть одного деспота — Сталина, опиравшегося на мощный карательный аппарат.

Трудно сказать, кто больше пострадал в результате мас­совых репрессий — рабочие, крестьяне или интеллигенция. В целом и те и другие поплатились в равной мере. Одно совер­шенно очевидно: пострадало все истинно творческое, незауряд­ное, мыслящее. Самое страшное — был порабощен дух наро­да, растоптана его воля.

Репрессии не обошли стороной и автора воспоминаний. Не последнюю роль сыграло то, что М. В. Росляков был делега­том XVII съезда партии, входил в состав Ленинградских об­кома и горкома ВКП(б). В мае 1935 года он из Ленинграда был переведен в Горький, назначен заведующим краевым фи­нансовым управлением. В ноябре 1937 года последовали греет, заточение в тюрьму, а вскоре и исключение из партии. Следователь предъявил арестованному обвинение «о вхожде­нии в антисоветскую группу наркомата финансов». Никаких конкретных фактов, свидетельствующих о причастности Росля­кова к деятельности этой мифической группы, не приводилось. От заключенного требовали одного —добровольного признания. Росляков категорически отказался это сделать. Его переводили из одной камеры в другую, сажали в одиноч­ку. карцер, пытались сломить морально и физически, устраи­вали очные ставки с лжесвидетелями, бесконечными ночны­ми допросами довели до полного истощения. Михаил Василь­евич не сдался.

В январе 1940 года выездная сессия трибунала Москов­ского военного округа установила абсурдность предъявленных членам «группы» обвинений, убедительно доказала клеветни­ческий характер материалов так называемого следствия. Тем не менее Росляков не был выпущен па свободу. За работу принялись новые следователи. На этот раз Рослякову припи­сывалось «участие в антисоветской правотроцкистской органи­зации» (соответствующий «документ» появился в деле только в 1955 году!). Обвинение было столь же нелепым, как и пер­вое. В сентябре 1940 года особое совещание НКВД Горьковской области, не потрудившись пригласить подследственного на заседание, приговорило его к 8 годам заключения в ис­правительно-трудовом лагере.

Потянулись тяжкие, мучительные месяцы каторжных ра­бот. Рослякова посылали и на лесоповал и лесосплав, и на раскорчевку вырубок, и на прокладку дорог, потом перевели из холодного Котласа в знойную Кулунду. Несколько раз он был на грани жизни и смерти. Узнав о начале войны с фа­шистской Германией, Росляков трижды подавал заявления с просьбой направить его на фронт, и трижды получал отказ. Все его прошения о пересмотре дела возвращались назад.

Наконец срок пребывания в лагере истек. Рослякову разрешили поселиться в Караганде. Измотанный физически, но не сломленный морально, он начал работать в тресте «Карагандапромжилстрой». Жизнь на воле продолжалась не слишком долго. В ноябре 1948 года Росляков вновь был арестован. Ему предъявили прежнее обвинение — «участие в правотроцкистской организации». Объяснений заключенного никто не желал слушать. В середине февраля 1949 года особое совещание НКВД определило Рослякову очередную меру наказания — вечную ссылку в Караганду...

Мосле смерти Сталина М. В. Росляков начал трудную борьбу за свою реабилитацию. Она растянулась на несколько лет, потребовала огромных усилий, невероятной выдержки и упорства. Михаил Васильевич не опустил рук, не впал в отчаяние. В эти тягостные месяцы его надежной опорой стала жена Екатерина Степановна, соединившая с ним свою судь­бу в карагандинской ссылке. На первое заявление Рослякова, направленное в Москву, 3 июля 1953 года последовал ответ: «Ваша жалоба, поступившая из Президиума Верховного Совета СССР, рассмотрена Военной прокуратурой войск МВД СССР и оставлена без удовлетворения. Ваши утверждения о невиновности опровергаются материалами дела. Для опроте­стования решений по делу оснований не имеется».

Росляков обратился с заявлением в ЦК партии, доказы­вая абсурдность предъявленных ему обвинений. Прошли дол­гих шесть месяцев. 18 марта 1954 года Главная военная про­куратура ответила: «Сообщаю, что Ваша жалоба, адресованная в Центральный Комитет КПСС, поступила для проверки в Главную военную прокуратуру. Результат проверки будет сообщен дополнительно».

Росляков терпеливо ждал итогов этого разбирательства, ждал три месяца, полгода. Ответа не было. Он написал новое письмо. 17 марта 1955 года Главная военная прокуратура наконец отреагировала: «На Ваше заявление от 4 февраля 1955 г. сообщаю, что Ваши предыдущие жалобы проверяют­ся, проверка еще не окончена. Приняты меры к окончанию проверки. О результатах Вам будет сообщено».

Прошло лето, за ним осень, наступила зима. Известий из столицы не поступало. Росляков опять напомнил о себе. Лишь на его третье заявление Главная военная прокуратура 4 ян­варя 1956 года ответила: «Проверка по Вашему делу еще не закончена ввиду значительного ее объема. Нами приняты не­обходимые меры к тому, чтобы проверку закончить в ближайшее время».

Снова полетели дни. Ответа не было. Михаил Васильевич обратился с письмом в Президиум XX съезда партии, открывшегося в Москве в середине февраля 1956 года. В первых чис­лах марта его, пригласили в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС. Вся нелепость возведенных на Рослякова об­винений обнаружилась сразу. В течение нескольких дней раз­бирательство было завершено. 10 марта из Москвы в Кара­ганду ушла телеграмма: «Реабилитирован восстановлен партии целую Михаил».

В 1957 году Росляков получил возможность вернуться в Ленинград, начать новую жизнь. Несмотря на возраст — было ему уже, 60 лет,— он энергично включился в работу в си­стеме Леноблстроя, а позднее во Всесоюзном научно-исследовательском институте переработки и использования топли­ва. Даже уйдя па пенсию, он не устранялся от активной общественно-политической жизни. Был делегатом XXVI съезда партии. Неоднократно избирался членом Ленинградского гор­кома КПСС. Его подлинным призванием стало воспитание молодежи, подрастающего поколения. Долгое время Михаил Васильевич возглавлял совет ветеранов партии при Москов­ском райкоме КПСС, был председателем совета ветеранов при Ленинградском обкоме КПСС. С большим запозданием Рос­лякова нашли награды — ордена Ленина, Октябрьской Рево­люции, Дружбы народов.

В 1970 году Росляков закончил работу над рукописью, в которой рассказал об обстоятельствах убийства С. М. Киро­ва. В Смольном его труд встретил более чем прохладную ре­акцию. Читали рукопись буквально все — секретари обкома и горкома, заведующие отделами, по получить от кого-либо разрешение на ее публикацию автор так и не мог. Одни го­ворили: «Рано, не пришло время», другие сетовали: «Собра­но еще мало фактов, не все выглядит убедительно». То были хмурые времена реабилитации сталинщины, частичного пере­смотра решений XX съезда партии.

Потеряв терпение, Росляков наконец обратился к «само­му» Г. В. Романову. Тот несколько месяцев держал у себя рукопись, потом дал «добрый» совет: воспоминания положить в архив. Одновременно последовало негласное указание — допуск к рукописи ученых, журналистов предельно ограни­чить. Увидеть свой труд опубликованным .Михаилу Василье­вичу так и не было суждено. Лишь в 1989 году журнал «Звезда» смог напечатать сокращенный вариант воспомина­ний Рослякова, переданный редакции его сыном.

Со времени написания М. В. Росляковым своих воспоминаний прошли два десятилетия. Однако только в последние годы исследователи смогли начать первую серьезную работу по выяснению обстоятельств убийства С. М. Кирова. Сложности, с которыми им приходится сталкиваться, за это время почти не уменьшились. Необходимые архивные фонды остаются по-прежнему закрытыми, новые документы выявляются крайне трудно.

Тем не менее ученым удалось накопить некоторый материал, позволяющий им сделать достаточно определенные выводы. Можно сослаться на мнение Д. А. Волкогонова, который создал капитальный труд, посвященный политическому портрету Сталина. Он пишет:

«В архивах, в которые я получил доступ, нет материалов, позволяющих с большей степенью достоверности высказаться по «делу Кирова». Ясно одно, что это было сделано не по приказу Троцкого, Зиновьева или Каменева, как стала вскоре гласить официальная версия. Зная сегодня Сталина, его исключительную жестокость, коварство и вероломство, вполне можно предположить, что это его рук дело. Одно из косвен­ных свидетельств — устранение двух-трех «слоев» потенциальных свидетелей. А это уже «почерк» Сталина... Даже сталинская любовь к Кирову (факты убеждают, что она была) не остановила, по-видимому, его перед тем, чтобы устранить популярнейшего человека, потенциального противника. Подозрительность, жестокость, властность у Сталина всегда бра­ли верх, когда нужно было сделать выбор между элементар­но порядочным и тем, что мешало его власти. Убийство Ки­рова явилось хорошим предлогом для ужесточения всего внутриполитического курса в стране. Он не мог забыть, что четвертая часть делегатов XVII съезда голосовала против него»1

Летом 1989 года журнал «Известия ЦК КПСС» поместил на своих страницах публикацию, посвященную истории голосования при выборах центральных органов партии на ХVII съезде ВКП(б). В ней приводится «Список членов и кандидатов ЦК ВКП(б), предлагаемый совещанием представителей всех делегаций съезда», в котором указано число го­лосов, поданных «за». Из документа следует, что за Сталина было подано 1056 голосов (против было 3 голоса), за Кирова — 1055 голосов (против 4). Не участвовало в голосовании 166 человек.

Авторы публикации П. Михайлов и В. Наумов пишут; «Являются ли эти итоги голосования реальными или фальси­фицированными? Категорически ответить на этот вопрос се­годня невозможно. Прежде всего много неясностей в документах счетной комиссии. Как отмечалось, в фондах архива отсутствует ведомость по выдаче делегатам съезда бюллете­ней для голосования. Нет сведений об общем количестве от­печатанных бюллетеней. Не обнаружен акт об их израсходо­вании... Документирован расход 1134 экземпляров бюллете­ней. Но, несомненно, что их было отпечатано больше — по крайней мере не менее 1225 (число делегатов с правом реша­ющего голоса)... Поэтому невозможно безоговорочно утверж­дать — исчезла ли куда-то часть проголосованных бюллете­ней, или 166 делегатов с правом решающего голоса по ка­ким-либо причинам не приняли участия в голосовании»2.

Публикация породила новые вопросы. В июне 1990 года еженедельник «Аргументы и факты» опубликовал материалы, полученные от О. Г. Шатуновской, в прошлом — члена Коми­тета партийного контроля при ЦК КПСС, члена комиссии, созданной Президиумом ЦК КПСС в 1960 году для рассле­дования убийства Кирова и политических судебных процес­сов 30-х годов. Комиссия, как известно, опросила тысячи лю­дей, изучила тысячи документов. Тщательное расследование важнейших обстоятельств покушения, показания близких Ки­рову людей и других свидетелей — все это привело комис­сию к заключению: убийство Кирова было организовано Ста­линым. О. Г. Шатуновская пишет: «После того, как 64 тома материалов были сданы в архив, а я была вынуждена уйти из КПК (1962 г.), сотрудники КПК совершили подлог — часть основных документов они уничтожили, а часть — подде­лали. Все это делалось для того, чтобы скрыть правду в от­ношении ХVII съезда партии, а также подлинного организа­тора убийства Кирова — Сталина»3. Среди исчезнувших до­кументов — крайне важные показания С. Л. Маркус, Е. М. Смородиной, А. А. Севастьянова, а также многие дру­гие. В архиве комиссии сохранилось заявление М. В. Росля­кова, направленное в КПК в ноябре 1960 года. В нем Ми­хаил Васильевич сообщал о разговоре с председателем Ленгорисполкома И. Ф. Кодацким, состоявшимся во время рабо­ты ХУП съезда партии. «Некоторые делегаты съезда,— ска­зал тот,— имеют мысль ликвидировать пост Генерального секретаря ЦК в духе ленинских замечаний»4.

О. Г. Шатуновская называет поддельным протокол, опуб­ликованный в журнале «Известия ЦК КПСС». В протоколе утверждается, что при подведении итогов голосования обнару­жилась нехватка якобы лишь 166 бюллетеней, тогда как в свое время комиссия установила отсутствие 289 бюллетеней.

В сумме с 3 голосами против Сталина, объявленными на съезде, это составило 292 голоса против Сталина. Именно такую цифру называл комиссии в 1960 году В. М. Верховых, бывший заместитель председателя счетной комиссии XVII съезда партии. На наш взгляд, в достоверности свидетельств О. Г. Шатуновской нет оснований сомневаться.

Тогда же, в начале 60-х годов, было обращено внимание на одно немаловажное обстоятельство: Сталин пристально, заинтересованно следил за ходом «расследования» убийства С. М. Кирова. Прибыв 2 декабря 1934 года в Ленинград, он сам провел допрос Л. В. Николаева, убийцы Кирова. Захотел он лично допросить и Борисова, охранника Кирова, но тот «погиб в катастрофе» по дороге в Смольный. Вернувшись в Москву, Сталин продолжал бдительно наблюдать за всем, что имело прямое и косвенное отношение к «расследованию». Он| регулярно получал и внимательно читал отчеты о допросах и показаниях обвиняемых, проходивших по делу об убийстве Кирова, заслушивал доклады Н. И. Ежова, Я. С. Агра­нова, А. Я. Вышинского и других работников о ходе следст­вия; с ним согласовывались тексты наиболее важных и ответственных документов. Его интерес не угас и после окон­чания судебного процесса «ленинградского центра». 11 мар­та 1935 года председатель Верховного суда СССР В. В. Ульрих направил Сталину очередное донесение:

«9 марта с. г. Выездная сессия военной коллегии Верхов­ного суда СССР под моим председательством рассмотрела в закрытом судебном заседании в г. Ленинграде дело о соучастниках Леонида Николаева: Мильды Драуле1, Ольги Драуле и Романа Кулинера.

Мильда Драуле на мой вопрос: какую она преследовала цель, добиваясь получения пропуска на собрание партактива Ленинграда 1 декабря п. г., где должен был делать доклад т. Киров, ответила, что «она хотела помогать Леониду Нико­лаеву». В чем? «Там было бы видно по обстоятельствам». Та­ким образом, нами установлено, что подсудимые хотели по­мочь Николаеву в совершении теракта.

Все трое приговорены к высшей мере наказания — расстрелу. В ночь на 10-е марта приговор приведен в исполнение. Прошу указаний: давать ли сообщение в прессу».

Были репрессированы и другие родственники и знакомые Николаева: его 64-летняя мать, брат и сестры, двоюродный брат, почти все их близкие, которые каким-либо образом могли быть связаны с проходившими по делу лицами. Донесе­ния об их допросах Ульрих также регулярно направлял Ста­лину.

Зная, как заботился Сталин об уничтожении любых комп­рометирующих его улик, можно уверенно утверждать: наивно искать официальные документы, свидетельствующие о пря­мой причастности «вождя» к убийству Кирова. Если они и были, то уже давным-давно, много десятилетий назад, тща­тельно уничтожены. Сталин показал себя непревзойденным мастером фальсификаций и не оставлял следов там, где это могло ему мало-мальски повредить. Невероятно, но факт: ано­нимность роли Сталина как непосредственного вдохновителя и организатора преступлений позволяет до сих пор бытовать легенде о том, что он «не знал» о репрессиях. Надо совер­шенно не понимать обстановки 30-х годов, чтобы, не кривя душой, всерьез взваливать на Ежова ответственность за унич­тожение делегатов ХVII съезда партии, членов ЦК, сотен ве­теранов революции.

Тем не менее не прекращаются отдельные публикации, в которых со ссылкой на какие-то материалы комиссии по рас­следованию убийства Кирова заявляется о непричастности Сталина к этому преступлению. Конструируются различные версии мотивов убийства, одна нелепее другой. Особенно на­стораживают попытки некоторых авторов представить слу­чившееся обычным уголовным преступлением, совершенным по личным мотивам. Пожалуй, самым знаменательным фак­том является реанимация версии 1934 года, построенной, во-первых, на отрицании какой-либо связи между убийцей Ки­рова Николаевым и службами НКВД, а во-вторых, на слу­чайности гибели через день Борисова, охранника Кирова. Цель всех этих попыток предельно проста — скрыть подлин­ную суть разыгравшейся в Смольном кровавой трагедии, уто­пить ее в ворохе мелких, но красочных подробностей. Иначе как рецидивом сталинщины подобное не объяснишь.

Сошлемся в заключение на свидетельство, председателя Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изу­чению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30—40-х и начала 50-х годов, А. Н. Яковлева. Вы­ступая 4 июля 1990 года на встрече с молодыми коммуни­стами, делегатами ХХVII съезда КПСС, он сказал: «Я лично не убежден в тех доказательствах, в которых говорится, что к смерти Кирова непричастно высшее руководство, в частно­сти Сталин. Многое в таких доказательствах не сходится. Ко­миссия исследовала все, но сколько в этих исследованиях ды­рок! Хотя и очень сложно довести это дело до конца, людей живых уже не осталось, документы уничтожены, но сделать это необходимо. Можно уверенно сказать, что окружение Ста­лина — мерзавцы первой степени и все в крови». Как гово­рится, комментарии излишни.

Воспоминания М. В. Рослякова проливают свет на многое из того, о чем и сегодня продолжают спорить историки, пишут журналисты, размышляют читатели. Они — плод десятилетнего, скрупулезного труда. Многое им было уточнено в ходе встреч со своими современниками — людьми, которые непосредственно работали вместе с С. М. Кировым, часто встречались с ним. Большой материал Рослякову удалось собрать в фондах Центрального государственного архива Октябрьской революции Ленинграда, Ленинградского партийного архива и музея С. М. Кирова.

Мне посчастливилось на протяжении многих лет общаться с М. В. Росляковым. Это безусловно был незаурядный, обаятельный человек, щедро наделенный талантом. Поражали его оптимизм и жизнелюбие, глубина и верность сужде­нии, гонкое чувство юмора, твердая вера в конечное торжество справедливости. Представляя сегодня книгу М. В. Рослякова читателям, я выполняю долг перед памятью этого необыкновенного человека. Он останется среди нас навсегда — человек с открытым сердцем и доброй душой, неизменно обращенными к людям.


А. П. Крюковских, доктор исторических наук

ОТ АВТОРА


Прошли десятилетия с того трагического дня, когда не стало С. М. Кирова, любимца партии и советского народа. Это произошло 1 декабря 1934 года в здании Смольного.

Для тех, кому посчастливилось годами работать под руко­водством Кирова, особо дорого это имя. В течение пяти лет в большом коллективе авторов я с желанием трудился над сборником воспоминаний «Наш Мироныч». Он вышел в Лениздате в 1969 году, тепло был принят читателями и специали­стами-историками. При каждом выступлении перед трудящи­мися я видел искренний их интерес к жизни, трагической ги­бели Кирова и чувствовал себя как бы виновным в том, что тайна преступления еще не раскрыта, не установлены ни ис­тинные виновники убийства, ни те, в чьих интересах оно было совершено.

Девять лет мне довелось проработать в непосредственной близости с Кировым, общаться с ним при разных обстоятель­ствах. Пришлось быть и свидетелем событий 1 декабря. И потому считаю своим партийным долгом сказать все, что мне известно о трагическом событии, чтобы отмести то, что на­громождено лукавыми людьми, в интересах которых было скрыть от народа истину.

Сталин и его окружение не могут уйти от ответственности за то, что сотни тысяч честнейших, верных, талантливых ле­нинцев оказались ввергнутыми в физическое и историческое небытие. Они остаются виновными в том, что породили в стране обстановку клеветы, доносов, беззакония, нетерпимо­сти, страха. Все это создало благоприятные условия для то­го, чтобы направить расследование убийства по ложному пути.

Такое кощунственное отношение к памяти Кирова обязы­вает меня, коммуниста, оставить в архивах партии документ, который в надлежащее время и при подходящей политической обстановке, трижды проверенный и взвешенный, позво­лит нашей партии сказать свое последнее слово,

Считаю необходимым сделать два замечания, относящиеся к работе над воспоминаниями о трагической гибели С. М. Ки­рова.

Первое замечание.

С момента возвращения к политической жизни я не раз обращался к этой теме. В марте 1956 года, в дни окончания работы XX съезда КПСС и решения КПК о восстановлении меня в партии, я написал письмо в ЦК и был принят там (ком. 410) секретарем ЦК Д. Т. Шепиловым и сотрудником ЦК П. А. Тарасовым. По приезде в Ленинград летом 1957 года написал свои воспоминания о Кирове и отослал один экземпляр в Центральный партийный архив (ЦПА), второй сдал в Ленинградский партийный архив (ЛПА). В период работы комиссии ЦК по расследованию убийства С. М. Кирова несколько раз вызывался и давал ей свои показания. Летом 1970 года вновь и подробно написал воспоминания специально по обстоятельствам гибели Кирова, дополнив их своими впечатлениями и исследованиями по теме. Летом 1971 года переработал этот труд, дополнив новыми материалами, устранив то, что непосредственно к теме не примыкает, в частности главу о характере Сталина, чтобы не казаться чрезмерно тенденциозным.

Второе замечание.

Характер моей работы над воспоминаниями в условиях, когда они могут быть превратно истолкованы, суживает мои и так скромные возможности. Сознаю необходимость основательно потрудиться в центральных архивах, посоветоваться с некоторыми товарищами, заинтересованными в результатах работы. Зная о моем труде, некоторые из них спрашивают: рассчитываю ли я где-либо напечатать их? Что на это ответить? Я исхожу из ленинского положения1 и пишу воспоми­нания с тем расчетом, что они могут быть использованы в интересах истории, в интересах партии.


М. Росляков

Глава I2


ГОД 1934-й
И в жизни и в деятельности Кирова 1934 год был осо­бенным. Не только потому, что он оказался и последним из 48 прожитых лет. Нет. Много было фактов, которые делают 34-й год непохожим на предыдущие 8 лет, про­работанных Кировым в Ленинграде.

Начнем по порядку и оттолкнемся в своем изложении с конца 1933 года. В международной обстановке приход к власти Гитлера был определяющим — нарастал раз­гул фашистских сил. Киров заметно был озабочен, не­устанно следил за событиями, постоянно напоминая о нависающей угрозе миру.

После первой пятилетки страна и Ленинград вступи­ли в новую, вторую, более трудную, более напряженную. Прошла чистка партии. В Ленинграде было исключено 12,7 процента состава парторганизации и 3,8 процента ее состава переведено в разряд сочувствующих, то есть не полностью готовых быть сегодня членами партии. В целом процент вычищенных у нас оказался ниже других организаций.

Напряженная работа сказалась и на крепком здо­ровье Сергея Мироновича, стало пошаливать сердце, сдавать нервы, в результате чего — плохой сон, голов­ные боли и, главное, боли в области сердца. Врачи на­стояли на необходимости серьезно полечиться. Киров направился под Лугу, в Толмачево, в дом отдыха.

В декабре состоялись отчетно-выборные собрания в низовых партийных организациях, а в январе — район­ные партийные конференции, на большинстве которых выступал или присутствовал Сергей Миронович.

17 января открылась V областная и II (III) город­ская объединенная партийная конференция. Киров вы­ступил на ней с отчетным докладом ЦК. При закрытии конференции он с полным основанием и законной гордо­стью заявил: «Величайшей честью для нас является то, что мы живем в этом великом городе. Отсюда, товари­щи, хлынули первые волны победной диктатуры рабоче­го класса, первые истоки новых форм социалистического труда, соцсоревнования и ударничества. Так будем же работать так, чтобы из нашего великого города пошли также первые, более могущественные, более возвышающиеся волны выполнения второй пятилетки, пятилетки построения бесклассового социалистического общества в нашей великой стране»1.

Среди делегатов было много старых коммунистов, слыхавших многих ораторов, но, независимо от возраста и стажа, слушали Кирова внимательно. Каждый из нас задумывался о своем долге в предстоящей огромной работе.

26 января в Москве начал работу XVII съезд ВКП(б). Мне, как делегату этого съезда, приятно вспомнить обстановку на съезде, приподнятое настроение делегатов при встречах с Кировым. К сожалению, в день открытия съезда я должен был по служебным делам вернуться из Москвы в Ленинград и потому отчетный доклад ЦК, с которым Сталин выступил 26 января, не слышал. Вернулся в Москву на следующий день, 27 января, когда на съезде уже проходили прения. Вообще же мне приходилось слышать Сталина несколько раз на Пленумах ЦК, на ленинградском активе, на заседаниях Политбюро и его комиссий, на фракциях коммунистов съездов Советов. Воспринимать его речь было трудно поначалу, слишком заметен акцент. Но затем, при максимальном внимании, она становилась более понятной. Материалы для выступлений Сталину подготавливались в аппарате, но главные мысли принадлежали ему. Он сам давал и формулировки. Речи и выступления его характерны— он говорил ровным, спокойным, гортанным голосом с резко выраженным акцентом. Аргументация— по привычной схеме: во-первых, во-вторых и т. д. Часто звучали иронические нотки и колкости в чей-либо адрес, чаще намеками, без указания имени: «иные думают...», «бывают такие люди...» Логичность изложения всегда присутствовала, и часто казалось — иначе и не скажешь.

Но вернемся к работе съезда. Отчетный доклад ЦК встречен всеми восторженно, звучат голоса одобрения правильной, принципиальной линии партии. С трибуны в течение пяти дней выступают руководящие работники партии, рядовые делегаты. Выступили и лидеры прежних оппозиций, осуждая свои ошибочные взгляды и присоединяя свои голоса к общему хору признания XVII съезда ВКП(б) как съезда победителей. Оригинально было и то, что член Политбюро, нарком путей сообщения А. А. Андреев вынужден был выступить дважды, чтобы исправить допущенное в первом своем выступлении ошибочное смешение функций Наркомата путей сообщения и местных органов власти, на что было обращено внимание в Политбюро. С поправками выступил и другой член Политбюро — нарком обороны К. Е. Ворошилов.

С утра 31 января продолжались прения. После небольшого перерыва председательствующий на этом собрании П. П. Постышев предоставил слово Кирову. Де-

легаты стоя встретили руководителя ленинградских большевиков. Киров, опершись на края трибуны, не заглядывая в какой-либо написанный текст, говорит просто, как бы делясь своими мыслями с делегатами. Речь его полна глубокой уверенности в правоте ленинской линии партии, насыщена образными выражениями, страстной, душевно искренней радостью за торжество претворения ленинских идей, за трудовые успехи пролетариев и всех тружеников города Ленина. И для представителей былой оппозиции он находит слова без наклеивания ярлыков.

С большим подъемом Киров рассказывает о крупных сдвигах в ленинградской промышленности, зарождении новых производств сланцев, апатитов, о рациональном использовании торфа, гидроэнергии. Он выдвигает задачи, главная из которых — «это качество нашей работы на наших фабриках и заводах. Это больное место и, я думаю, не только у нас в Ленинграде. Упиваться всякими 100—200 процентами количественного роста нам никак не приходится»2.

В Ленинградском музее Кирова есть групповая фотография членов президиума в момент произнесения Кировым своей речи. Интерес к выступлению всеобщий, лица озарены улыбкой. Надежда Константиновна Крупская, Мария Ильинична Ульянова внимательно, заинтересованно вслушиваются в речь непоколебимого ленинца, понимая всю принципиальную ее важность и значимость. Серго и Ворошилов ловят каждое слово своего друга. У Калинина на лице добрая улыбка — вот, мол, здорово, умно и складно.

Как только Сергей Миронович закончил свою речь, зал снова восторженно приветствует его, а в отчете съезда редакционная комиссия отмечает «бурные, долго не смолкающие аплодисменты, горячая овация всего зала, все встают». И. В. Сталин от заключительного слова по отчету ЦК съезду отказался и, таким образом, выступление Кирова как бы явилось подводящим итоги пятидневных прений и по существу отражало точку зрения ЦК.

Приведу полностью стенографическую запись этой короткой речи Сталина:

«Товарищи! Прения на съезде выявили полное единство взглядов наших партийных руководителей, можно сказать, по всем вопросам партийной политики. Возражений против отчетного доклада, как знаете, не было никаких. Выявлена, стало быть, необычайная идейно-политическая и организационная сплоченность рядов нашей партии. Спрашивается, есть ли после этого надобность в заключительном слове? Я думаю, что нет такой надобности.

Разрешите мне поэтому отказаться от заключительного слова»1.

Так оценивал положение дела в стране Сталин в начале 1934 года, и он же, спустя всего лишь десять месяцев, явился инициатором «чрезвычайных законов».

На съезде единогласно была принята резолюция, одобряющая деятельность Центрального Комитета партии.

Хочу сказать несколько слов и о том, как Киров держался на съезде. Был он на всех заседаниях съезда, внимательно слушал ораторов. Несмотря на то что был избран в президиум съезда, он обычно сидел в первом ряду нашей делегации. Председательствовали на заседаниях члены президиума по очереди, Киров — никогда

(так же, как и Сталин). Во время перерывов Киров неизменно, кроме случаев заседания президиума, находился среди делегатов. У него была привычка после выступления спрашивать у товарищей по работе: «Ну, как получилось? Подходяще?» Так было и на этот раз, когда он мне передавал стенограмму своей речи для правки. То же самое мне приходилось делать с текстами выступлений А. И. Угарова2.

Это дело было ответственным и весьма трудным. И вот почему. В большинстве случаев Киров, выступая, произносит речь как бы на одном дыхании, сопровождая ее жестами, интонациями голоса. Все это никакая стенографистка не могла воспроизвести. И задача правщиков стенограммы состояла в том, чтобы расстановкой знаков, расчленением больших периодов на абзацы приблизить текст стенографического отчета к эмоциональному, живому выступлению. После этого редакционная комиссия расставляла по записанному материалу все виды реакции зала, делая это, конечно, субъективно тенденциозно (кому только аплодисменты, кому и «бурю» и «все встают» и т. д.).

Съезд закончился 10 февраля, и в этот же день состоялся Пленум ЦК для формирования руководящих органов партии. Как и полагается, прежде чем внести какие-либо организационные вопросы на Пленум, их предварительно обсуждают на Политбюро. Так было и в тот раз. Все шло гладко, согласованно. Когда стали обсуждать кандидатуры секретарей ЦК, то Сталин внес предложение избрать одним из секретарей С. М. Кирова с освобождением его от работы в Ленинграде. Сергей Миронович решительно возразил против этого, выдвинув основным мотивом—дайте поработать в Ленинграде еще пару лет, чтобы вместе с ленинградскими товарищами выполнить вторую пятилетку; были ссылки и на неподготовленность к работе в центре, на состояние здоровья. Сталин настаивал на своем предложении, мотивируя его необходимостью укреплять рабочий аппарат ЦК, выдвигая более молодых, учитывая его, Сталина возраст (ему было тогда 54 года). Кирова поддержал энергично Серго, мотивируя в основном проблемами тяжелой промышленности, которые решает Ленинград. Куйбышев также высказался в пользу соображений Кирова.

Сталин, видя, что его предложение не встречает полного и привычного согласия, разгневался и «в сердцах» ушел с заседания. Товарищи, понимая отлично, что вопрос все равно надо решать, предложили Кирову идти к Сталину и искать вместе приемлемый выход. Какие были разговоры у Кирова со Сталиным, вряд ли точно кто-либо знает, но Киров настаивал на своем, и было принято компромиссное решение: Кирова избирают секрета рем ЦК, но с оставлением в Ленинграде секретарем Ленинградского обкома. А для работы в ЦК берут А. А. Жданова из Горького. Насколько этот вариант оказался неожиданным даже для членов Политбюро, видно из того, что с переходом Жданова в Москву в Горьковской парторганизации не оказалось бы ни члена ЦК, ни кандидата в члены ЦК, а ведь она считалась одной из крупнейших. Было решено секретарем Горьковского обкома рекомендовать Э. К. Прамнэка, члена партии с марта 1917 года, в прошлом рабочего завода «Красная Этна». Эдуард Карлович более 15 лет проработал в руководящих органах Горьковского края. Но Прамнэк в состав ЦК не выдвигался. Как быть? И тогда кандидатуру Прамнэка голосуют после окончания съезда опросом делегаций. (Поэтому в списке избранных кандидатов в ЦК Прамнэк идет последним, под номером 68.)

Рассказанные мною события я знал со слов самого Кирова и более подробно от И. Ф. Кодацкого1, а впоследствии и от Э. К. Прамнэка (в 1935—1937 годах я работал с ним в Горьком).

Возражения Кирова и поддержка его некоторыми членами Политбюро были рассмотрены Сталиным как бунт, как подрыв «устоев». При нетерпимости к мнению других, считая себя непогрешимым, Сталин в этом протесте усмотрел прямой вызов и, конечно, надолго запомнил. Чем руководствовался Сталин, выдвигая Кирова в секретари ЦК? Судя по всем событиям, предшествовавшим 1 декабря, и особенно последующим, он увидел в Кирове человека, который вырастает в фигуру, способную заменить его, незаменимого, единственного Сталина. А этот триумф Кирова на съезде — его Сталин не

ожидал, очевидно.

Киров на съезде получил меньше, пусть на немного, прочерков при выборах ЦК. Он — Сталин — больше2.

Нет, надо Кирова оторвать от Ленинграда, как Антея от земли. Надо его прибрать к рукам, используя, конечно, его сильные стороны. Понимал это и Киров. Он понимал, что с переводом в ЦК он лишится самостоятельности, привычного ритма жизни и труда. Киров — человек конкретных действий, он враг кабинетного стиля работы. А ведь в Москве он будет зависеть от Генерального секретаря, в какой-то мере и от других секретарей. Киров прекрасно знает и понимает, что Молотов и Каганович не в восторге от его появления в аппарате ЦК — пойдут интриги, они не захотят без боя сдать своих позиций возле властного и трудного патрона. Простота и доступность Кирова встанут в противоречие со стилем тех, кто годы проработал в непосредственной близости со Сталиным. Словом, Кирова ни с какой стороны не устраивал перевод в Москву.

Разговоры в ЦК и возникшие обострения не прошли даром. После состоявшегося 10 февраля организационного Пленума ЦК Киров заметно потерял покой, да к тому же простудился. И когда он вернулся в Ленинград, было решено, что актива в обычном смысле этого слова, с докладом Кирова о работе съезда, собирать не будем, а проведем его иначе. Было предложено председателю Ленсовета И. Ф. Кодацкому и председателю областного исполкома П. И. Струппе подготовить свои выступления, минут на 20 каждому, с постановкой вопроса: мероприятия Ленсовета и облисполкома по реализации решений XVII съезда ВКП(б). Этому активу предшествовали партийные собрания на предприятиях, где делегаты съезда рассказывали о работе и решениях съезда.

Партийный актив области и города состоялся во Дворце имени Урицкого (Таврическом) 17 февраля. Киров по болезни на нем не присутствовал. Открыл актив секретарь обкома Михаил Семенович Чудов. В небольшой своей речи он предложил: «Вместо общего доклада по итогам XVII съезда приступить сразу к обсуждению вопросов практического проведения в жизнь решений XVII съезда. Это позволит нам проверить самих себя, насколько мы готовы к тому, чтобы по-большевистски на деле выполнять решения XVII съезда».

Докладчики И. Ф. Кодацкий и П. И. Струппе, разобрав в свете решений съезда недостатки в работе Советов города и области, доложили о мерах по перестройке всей работы на основе этих решений. Главное — организаторская работа, конкретность, максимальное вовлеченность масс в работу путем оживления деятельности секций, комиссий, пленумов. Необычность актива, достаточно хорошая его подготовка, острота поставленных вопросов вызвали интересные, содержательные прения со стороны участников актива. Такой порядок работы был обусловлен не только тем, что, будучи больным, Киров не мог делать доклада, но и его стремлением с первых же шагов реализации решений съезда внести новую, животворную струю в общий стиль работы.

Осуществляя линию на конкретность в работе, провели раздельные пленумы обкома и горкома партии. 27 февраля Киров выступил на пленуме обкома с речью, в которой, в частности, отметил:

«...Есть опасность, что кое-где могут увлечься перестройкой ради перестройки. Иной руководитель перестроит сектора, отделы, переименует управдела и думает, что бы ему еще перестроить? А ведь мы должны твердо помнить, что перестройка должна соответствовать интересам дела, а не быть самоцелью, что работа не должна останавливаться, а, наоборот, в процессе перестройки должна улучшаться, усиливаться и ускоряться»1.

26 марта 1934 года состоялся пленум городского комитета партии по вопросу «О развертывании коммунально-жилищного хозяйства». Предстоял строительный сезон (тогда сезонность имела еще большое значение), надо было проверить готовность всех звеньев к предстоящей большой работе. Общий доклад сделал заместитель председателя Ленсовета Павел Николаевич Королев.

Здесь уместно сделать отступление, чтобы показать на конкретном примере кировский метод работы. Мне хочется об этом вспомнить, так как касается и лично меня (тогда я состоял в двух должностях — зав. облфо и зав. горфо). В ходе подготовки к пленуму Киров вызвал меня и попросил рассказать ему о моих впечатлениях, касающихся деятельности предприятий коммунально-жилищного хозяйства города.

Киров знал от нас, финансовых работников, что финансирование капитального строительства городского хозяйства в основном происходит за счет эксплуатационной деятельности самих предприятий того же городского хозяйства, в первую очередь от выручки трамвая. В беседе я изложил ему материалы, свидетельствующие о незавидном положении дел, и Сергей Миронович сказал: «Предстоит пленум, вы подготовьте свое выступление, а мы вам дадим слово, чтобы крепко, обоснованно покритиковать коммунальщиков, напомнить им, что они сами должны в первую очередь правильно хозяйничать, а не только ходить в Ленсовет и клянчить деньги». Сказано — сделано.

На пленуме выступил докладчик (П. Н. Королев), выступили руководители и работники отдельных служб городского хозяйства. Вел пленум А. И. Угаров (Киров никогда не председательствовал на активах и пленумах, предоставлял это другим секретарям или членам бюро, сам же выкраивал максимум времени, чтобы обменяться мнениями с членами партийного комитета, поговорить с рядовыми товарищами во время обсуждения вопроса, одновременно прислушиваясь к высказываниям выступающих). Как мы условились с Сергеем Мироновичем,

Александр Иванович Угаров во второй половине работы пленума предоставил слово мне. Мною был дан анализ работы предприятий, приведены примеры бесхозяйственности, нарушении в организации эксплуатации трамвайного, парка, что обусловило серьезные перебои в обслуживании населения и недобор выручки. Закончив выступление, я глянул в сторону Кирова, заметил на лице его одобрение. А в заключительном выступлении Сергей Миронович сказал:

«Тов. Росляков рассказывал здесь о том, как у него обстоит дело с эксплуатацией трамвая. Выручка падает. А поглядите на внешнее состояние наших трамваев! Наше транспортное управление занято большими проектами, разрабатывает программы, но оно забыло о том, что есть депо, трампарки, за которыми надо следить, организацию дела в которых надо налаживать»1.

И Киров прибегал часто к такому разделению труда: свое внимание сосредоточивал на основных выводах, оставляя на долю других детали, частности, иллюстрации. Лейтмотивом его выступления на этом пленуме была следующая мысль:

«...Многие из нас еще не прониклись сознанием, что все, что мы делаем,— это мы делаем для себя, для нашей великой коммунистической семьи. Мы подчас относимся к миллионам, затрачиваемым нами, как к чужим деньгам, которые приходят откуда-то со стороны, относимся к жилью, которое мы строим, как будто мы строим для кого-то чужого. Мы не воспитали еще в каждом работнике великого чувства ответственности перед нашей социалистической страной, перед нашей Родиной»2.

И далее:

«В этом сознании долга, ответственности — основа успешной работы. Можно знать наизусть азбуку коммунизма, но если она у тебя не лежит в сердце,— ничего не выйдет, ты будешь псаломщиком коммунизма, а не бойцом. Если ты хочешь быть живым коммунистическим борцом — ты должен со всей большевистской яростью ополчиться против тех недостатков, которые тормозят наше строительство»3.

Я умышленно привожу довольно длинные цитаты из выступления С. М. Кирова, чтобы показать его понимание важности решений съезда, подчеркнуть его повседневные заботы о качестве работы, конкретности руководства, ответственности исполнителя, то есть ленинское определение социалистической дисциплины труда.

Его поездки в Москву участились. Как секретарь ЦК, он ведал вопросами тяжелой и лесной промышленности. Естественно, что участились звонки из Москвы по прямой кремлевской вертушке. Не всегда он брал трубку телефона с удовольствием. Чувствовалось, что некоторые звонки для него были в тягость, он нервничал, иногда даже раздражался: опять накачка, снова недовольство и т. п. И Свешников тогда говорил, что Сергей Миронович не на все звонки откликался. У Сталина был заведен порядок, что он сам до 3—4 часов ночи не спит, работает и требует, чтобы все нужные люди тоже сидели у телефонов. Киров вынужденно перешел на московский лад, но от нас требовал только, выражаясь ленинским языком, «быть на телефонном расстоянии», то есть, если не находишься дома, то в семье должны знать, где находишься и как тебя разыскать.

Очевидно, Сталин не мог смириться, да это и не в его характере, с отказом Кирова перейти на работу в Москву и предъявлял к Кирову такие требования, которые ему было не под силу выполнять одновременно с функциями руководства Ленинградской организацией. Подмечали это и Чудов, и Кодацкий и иногда как-то хитровато улыбались, когда Киров брал трубку, интуитивно чувствуя, чей это звонок.
За большой работой незаметно бежали дни, недели. 20 апреля было собрание парторгов, мобилизованных горкомом партии на железнодорожный транспорт. Собрание проводилось совместно с активом Ленинградского железнодорожного узла. Киров выступил с речью о задачах партийной работы на транспорте. В июне — огромный восторг детворы: есть, построен парк культуры и отдыха на Островах. 6 июня, в день открытия, Киров приехал в ЦПКО, чтобы разделить радость детишек, которых он очень любил, и те платили ему взаимностью.

15—16 июня состоялся пленум Ленинградского областного комитета партии, посвященный в основном организационному укреплению колхозов и созданию благоприятных условий для проведения заготовительной кампании. Киров выступил с заключительным словом, посвятив его идеологической подготовке кадров.

Вспоминается приезд в июне в Ленинград челюскинцев. Подробно у меня об этом написано в других воспоминаниях, здесь же остановлюсь лишь на двух эпизодах, связанных с Кировым. Встреча была на вокзале, и Киров принимал в ней участие. Здесь все прошло хорошо, а вот на площади Урицкого не очень — слишком мало было народа. Правда, шел дождь, но это не оправдывало организаторов встречи, и Киров был очень недоволен. Крепко ругал И. Ф. Кодацкого и Т. С. Назаренко (Тит Степанович был тогда секретарем Ленсовета), был очень раздосадован.

Вечером организовали большой прием в Большом дворце Петергофа (ныне Петродворец). Ужин перемежался выступлениями артистов. Пела и С. П. Преображенская, чье исполнение любил Сергей Миронович. Джаз Л. О. Утесова участвовал в шествии поваров, несших большую модель «Челюскина», сделанную из пломбира. Было много артистов, ученых, представителей различных организаций, связанных с экспедицией. Киров в добром настроении оставался за столом до конца ужина. Приглашенные и все участники встречи разошлись по многочисленным апартаментам дворца, в которых были организованы буфеты, танцы, художественные импровизации. Сергей Миронович прошел по залам. Подозвав меня, сказал: «Я сейчас уеду, мне надо. Вы оставайтесь и смотрите, чтобы было все в порядке». Он знал, что бывают и непорядки в таких делах, в чем мы убедились в скором времени на встрече с моряками польских кораблей. Своим длительным и активным присутствием на приеме Киров снял горечь неудачного продолжения встречи на площади Урицкого.

В июле, перед отъездом в командировку в Ташкент по заданию наркома финансов СССР Г. Ф. Гринько, я имел разговор с С. М. Кировым1.

Киров обычно проводил свой отпуск примерно в августе. Как правило, отпуск проходил на охоте (я не помню случая, когда бы Киров поехал в санаторий или дом отдыха, кроме ноября 1933 года, когда он, будучи больным, находился в Толмачеве).

В августе рокового 1934 года Киров получил приглашение от Сталина провести отдых совместно в Сочи, где будет находиться и А. А. Жданов. Такой «организованный» отдых был не в вольном характере Кирова. Более того, если даже мы, сотрудники аппарата, вполне сознавали, что Сталин продолжает борьбу характеров (конечно, не вражду), то Киров прекрасно знает и цели и трудности такого отдыха, но отказаться ему нельзя. Как

в шахматах, игра шла на обострение, и при волевом характере и болезненном самолюбии Сталина такой отдых не сулил радостей.

Эту борьбу и ломку характеров прекрасно видели, понимали стоявшие близко к Сталину люди и вряд ли равнодушно следили за перипетиями этой борьбы. Киров уехал в Сочи. Известно, что Сталин, Жданов и Киров использовали это время и для коллективного высказывания своих замечаний по поводу конспектов учебников по истории СССР и новой истории. Эти замечания датированы соответственно 8 и 9 августа 1934 года, но были почему-то опубликованы лишь в январе 1936 года1.

Продолжая линию на перевод Кирова из Ленинграда в Москву, Сталин и другие члены Политбюро предложили ему поехать в Казахстан помочь местному руководству в уборке урожая и хлебозаготовок. Он не мог отказаться и пробыл в Казахстане с 6 по 29 сентября.

По его рассказам и со слов ездивших с ним товарищей, журналистов, Киров проделал в Казахстане большую работу, не ограничиваясь узкой задачей помощи в уборке урожая и выполнении хлебопоставок. Он побывал во многих районах, колхозах и совхозах, проводил беседы, выступал на митингах, участвовал в проведении партийных собраний, выступил па городском активе Алма-Аты. Люди Казахстана сердечно принимали Сергея Мироновича, видя в нем посланца партии, интересы которого зиждятся на интересах государства, народа.

В октябре 1934 года проходил объединенный пленум Ленинградских областного и городского комитетов партии, последний пленум, на котором был С. М. Киров. При закрытии пленума Сергей Миронович выступил с речью. В ней он подчеркнул три ведущих положения:

самоуспокоенность — злейший враг нашей работы;

всю внутрипартийную работу — на более высокий

уровень;

нет почетнее задачи, чем задача марксистско-ленинского воспитания масс.

Пока Киров ездил по Казахстану, чья-то рука внесла изменения в привычный для него образ жизни. В частности, кабинет ему оборудовали в другом месте. У Кирова была особенность в характере, та ленинская черта, которую Надежда Константиновна назвала «консервативность в вещах», включая обстановку, одежду и т. д. Примером тому знаменитый кировский плащ, полинявший, крепко поношенный... и известный всему Ленинграду. Об этом плаще, оставшемся надолго в людской памяти, писал в скорбные дни и Алексей Толстой: «Я вижу невысокого крепкого человека, одетого в вылинявший от солнца и непогоды макинтош». Также долго носилось черное бобриковое осеннее («семисезонное») пальто и кепка-картуз фасона глубокой провинции. Это все штрихи личной неприхотливости, скромности, безразличия к внешнему виду.

В осенние дни 1934 года где-то в каких-то инстанциях решили, вопреки привычкам Кирова и его желаниям, менять ему квартиру, в которой он прожил более 8 лет — с февраля 1926 года (здесь сейчас размещен Мемориальный музей-квартира С. М. Кирова — Кировский пр., д. 26/28, кв. 20). Начались работы по строительству особняка на Крестовском острове. Многие товарищи в то время говорили, что С. М. Киров категорически отказывался от перемены квартиры и даже выговаривал Марии Львовне за то, что она ездила смотреть место строительства. Все же, уступая требованиям Управления делами ЦК, Киров шутливо выражал желание, за его покорность, построить по пути и баньку. Как исто русский человек, Сергей Миронович любил попариться, но это не сбылось.

Квартира на центральной улице, в доме без лифта, с выходом прямо на людный тротуар, с общим для соседних квартир черным ходом, с трудностями по наблюдению охраны — все эти обстоятельства, возможно, учитывались. К тому же, по рассказам Софии Львовны Маркус — свояченицы Кирова, Мария Львовна, особенно последний год, была в большой тревоге за жизнь мужа. Подметные письма (сегодня известны две анонимки) внушали беспокойство. Мария Львовна вечерами через окно комнаты следила за тем, что происходит на улице, возле подъезда. Нервничая, ожидала ухода машины и только после этого успокаивалась.

«Консервативностью» Кирова в лично его касавшихся вопросах объясняется и то, что он ни за что не желал расставаться с Ф. Д. Медведем, к которому привык, которого уважал и любил, но который постепенно терял свою былую выдержку, свой чекистский нюх. Той же привычкой нужно объяснить и то, что Киров терпел в своей охране совсем штатского, усталого человека, каким был Борисов.

Надо полагать, что эту человеческую слабость Кирова готовившие покушение знали хорошо и решили использовать в своих преступных целях. Сейчас иногда задают вопросы: как же могли Кирова убить, когда он так был популярен, его любили, его уважали, считали своим другом? Но тут же, естественно, напрашивается мысль, а может быть, именно потому и убили.

Так кто же те, кто стояли за спиной прямого убийцы — Николаева? Кто они?

Глава II
ДЕКАБРЬ 1934 ГОДА
С приходом к власти в Германии Гитлера международная обстановка обострялась, накалялась. В беседах, в выступлениях на бюро, на октябрьском (1934 г.) пленуме Ленинградских обкома и горкома ВКП(б) С. М. Киров призывал людей к максимальной бдительности, усилению идеологической работы, нацеливал партийные организации, трудящиеся массы Ленинграда и области к всемерному, упорному развитию экономики, к дальнейшему подъему народного хозяйства.

25—28 ноября в Москве проходил Пленум ЦК партии, на котором основным был вопрос об отмене карточной системы на хлеб и некоторые другие продукты. Карточная система была введена в стране в 1928 году. В решении ноябрьского (1934 г.) Пленума ЦК по этому поводу сказано, в частности, следующее: «Партия должна была ввести карточную систему, чтобы твердо взять в руки важнейшее дело снабжения хлебом и обеспечить социалистическую реконструкцию народного хозяйства, быстрое создание мощной социалистической индустрии, которая могла бы реорганизовать и земледелие, пере-

вести его на рельсы крупного, общественного, высоко технически вооруженного хозяйства» (цитируется по газетному сообщению о решениях Пленума ЦК). Эта задача была выполнена, и экономическая обстановка в стране требовала новых решений. Они и были найдены и приняты на Пленуме.

Перемену в обстановке и смену тактики партии с предельной краткостью Сергей Миронович выразил в наброске речи, подготовленной им к предстоящему 1 декабря собранию актива Ленинградской партийной организации. Воспроизведем одну из 66 страничек блокнота Кирова, имевшихся в его папке в роковой день 1 декабря. На этой страничке сказано: «Что дает отмена? Характеризует наш рост: огромное значение карточки; тогда — не то; Теперь». Страничка характерна для показа системы подготовки Кировым своих докладов. Сжатая, яркая, лаконичная запись в момент выступления Сергея Мироновича развертывалась в страстную речь, наполненную большими мыслями, образами, подкрепленную примерами, фактами.

Участники Пленума уезжали из Москвы 28 ноября, как всегда, ночным поездом «Красная стрела». Членам ЦК и ЦИК были предоставлены места в международном вагоне. Киров при поездках в Москву и обратно никогда не пользовался отдельными вагонами, ему оставлялись места в международном вагоне, причем в первые годы его работы в Ленинграде вместе с кем-либо из руководящих работников, и только последние год-два за ним закреплялось двухместное купе.

И в этот раз он ехал с нами в одном вагоне, обменивались мнениями, делились впечатлениями, толковали о предстоящих делах. На 1 декабря был назначен актив, а на утро 2 декабря — пленум обкома и горкома для принятия мер по реализации решений ЦК.

Мне Сергей Миронович дал поручение подготовить для его выступления справку о структуре товарооборота, о влиянии проводимой торговли в так называемых коммерческих магазинах на торговые обороты в магазинах, отпускающих товары по карточкам (в облфо и горфо этими вопросами занималось управление госдоходов, облагавшее торговые организации сложной системой налогов с оборота). Долго не смолкали в вагоне разговоры, смех.

Обычно при отъезде из Москвы Кирова провожал Серго Орджоникидзе. В этот же, последний отъезд, 28 ноября 1934 года, Г. К. Орджоникидзе с Кировым не было, он болел и не мог приехать на вокзал как обычно, за 5—10 минут до отхода «Стрелы».

В Москве Киров останавливался в скромной кремлевской квартире Серго. И машиной в Москве пользовался из гаража, обслуживающего Г. К- Орджоникидзе. Не раз приходилось видеть, как они, приехав к поезду, прогуливаются по перрону. Остается минута-две — Ки-

ров подходит к вагону, последнее рукопожатие, дружеский, братский поцелуй; плавно отходит поезд, а Серго еще стоит и машет рукой...

Утром в четверг 29 ноября поезд прибыл в Ленинград. Мы быстро разошлись. У каждого свои дела, надо продумать, что каждый из нас должен сделать по реализации решений ЦК. Тем более что завтра —30-го — выходной день1.

Часов в 12 в тот день приезда из Москвы, то есть 29 ноября, мне в облфо звонил Сергей Миронович и интересовался, как мы готовим ему нашу справку, и уточнил просьбу прислать ее не позднее 12 часов 1 декабря. Звонили также от Чудова, что его комиссия по подготовке решений пленума Ленинградского обкома, назначенного, как уже говорилось, на 2 декабря, состоится в 15 часов 1 декабря. Быть обязательно со своими предложениями.

Уже после трагических событий некоторые товарищи, в частности Н. Ф. Свешников, А. А. Платонов, В. П. Дубровская и другие, рассказывали, что Киров 30-го был и работал в Смольном, некоторые видели его в машине едущим по городу.

Наступило 1 декабря. Мы у себя в облфо заканчивали заказанную С. М. Кировым справку; я позвонил в обком к Н. Ф. Свешникову, чтобы узнать, куда сдать для Кирова материал. Николай Федорович сказал, что Сергея Мироновича в Смольном нет и вряд ли будет. «Звони ему на квартиру». На звонок ответил Киров, попросил прислать справку ему домой и добавил, чтобы обязательно был у Чудова на комиссии.

Не знал, не думал, что в последний раз слышу столь знакомый, всегда бодрый голос Мироныча...

К назначенному времени поехал к М. С. Чудову. Заседание происходило в его кабинете, который он занимал с октября 1934 года на 3-м этаже, а через комнату Н. Ф. Свешникова находился и новый кабинет С. М. Кирова. Собралось человек 20—25 руководящих работников области и города. Кто был — всех не перечислю, но отлично помню, что были И. Ф. Кодацкий, П. И. Струппе, П. А. Ирклис, А. Д. Михельман (Севзапсоюз), Н. А. Супонов (Госбанк), А. А. Иванченко (облторготдел), А. М. Иванов (облплан), И. М. Русанов (горплан), П. Н. Королев, Н. Г. Федотов (обком), Ф. С. Итс (отдел заготовок), М. Н. Зернов, кто-то из ЛСПО (Ленинградский союз потребительских обществ) и другие. Секретарствовала, как обычно в обкоме, стенографистка Надежда Сергеевна Кудрявцева. Во время заседания комиссии два раза Чудову звонил Киров, интересовался ходом работы и некоторыми текущими делами. Из этих разговоров было понятно, что Киров дома готовится к докладу и у него нет намерения приехать в Смольный. Таким образом, мы знали, что Киров должен прямо из своей квартиры проехать во Дворец Урицкого (Таврический) к 18.00, к началу работы актива.

И вдруг в пятом часу мы слышим выстрелы — один, другой... Сидевший у входных дверей кабинета Чудова завторготделом А. Иванченко первым выскочил в коридор, но моментально вернулся. Выскочив следом за Иванченко, я увидел страшную картину: налево от дверей приемной Чудова в коридоре ничком лежит Киров (голова его повернута вправо), фуражка, козырек которой уперся в пол, чуть приподнята и не касается затылочной части головы; слева подмышкой — канцелярская папка с материалами подготовленного доклада: она не выпала совсем, но расслабленная рука ее уже не держит. Киров недвижим, ни звука, его тело лежит по ходу движения к кабинету, головой вперед, а ноги примерно в 10—15 сантиметрах за краем двери приемной Чудова. Направо от этой двери, тоже примерно в 15—20 сантиметрах, лежит какой-то человек на спине, руки его раскинуты, в правой находится револьвер. Между подошвами ног Кирова и этого человека чуть более метра, что несколько превышает ширину входной двери приемной Чудова, где находился его секретарь Филиппов.

Подбегаю к Кирову, беру его за голову... шепчу: «Киров, Мироныч». Ни звука, никакой реакции. Оборачиваюсь, подскакиваю к лежащему преступнику, свободно беру из его расслабленной руки револьвер и передаю склонившемуся А. И. Угарову. Ощупываю карманы убийцы, из кармана пиджака достаю записную книжку, партийный билет... Угаров, через мое плечо, читает: «Николаев Леонид...» Кто-то из подбежавших хочет

ударить ногой этого Николаева, но мы с Угаровым прикрикнули на него — необходимо честное следствие, а не поспешное уничтожение преступника.

Молча, в глубокой скорби стоят, склонив головы над Кировым, Кодацкий, Чудов, Ирклис, Струппе и другие. Секретари сообщают в НКВД, вызывают Медведя, санчасть. Запыхавшись, подходит отставший в большом коридоре охранник Кирова — Борисов. Вызываем медицинский пункт Смольного. Прибегают медики, захватив с собой сердечные средства, подушку с кислородом. Прибегает Медведь, в расстегнутом зимнем пальто, без шапки. Он в полной растерянности. С ним приехал начальник санчасти НКВД С. М. Мамушин. Надо поднять Кирова и перенести в его кабинет. Вызваны профессора и следственные власти. Все это происходит в какой-то короткий, но страшно напряженный миг.

Теплится надежда, решаем поднять безмолвного Кирова и перенести в кабинет. Чудов, Кодацкий, Зернов и другие бережно берут тело Кирова, я поддерживаю его голову, из затылка сочится мне на руки кровь. Вносим через приемную в кабинет, кладем на стол заседаний. Расстегиваю воротничок гимнастерки, снимаю ременный кушак, пытаюсь найти пульс, и, кажется, как будто нашел его... Увы... Пробуем кислород... безнадежно...

Наконец один за другим прибывают врачи: первым приехал профессор-кардиолог Георгий Федорович Ланг, следом за ним профессор-хирург Василий Иванович Добротворский. Осматривают... Лица их настороженны, без выражения надежд. Суровый по натуре, резкий Добротворский первым заявляет, что положение безнадежно. Более деликатный, более мягкий Г. Ф. Ланг, которого я хорошо знал по совместной работе в 1915-1918 годах в 146-м петроградском лазарете, подходит ко мне и тихо говорит: «Бесполезно, exsitus»1. И все же врачи пытаются бороться за бесценную жизнь Мироныча. Появляется и третий профессор, тоже хирург — Юлиан Юстинович Джанелидзе. Он подходит к Кирову и сразу же обращается к коллегам — надо составить акт о смерти.

За эти же минуты М. С. Чудов по кремлевской вертушке связался с ЦК. Судя по разговору, у телефона в Москве оказался Л. М. Каганович. Чудов в нескольких словах сообщает главное — Киров убит. Каганович заявил, что сейчас разыщет Сталина и они позвонят. Через несколько минут раздается звонок. Сталин у провода. Чудов снова сообщает, что Киров убит. Видимо, Сталин, желая что-то уточнить, задает какой-то вопрос, на который Чудов говорит, что врачи здесь и составляют акт. Опять последовал вопрос, и Чудов перечислил профессоров и, по указанию Сталина, попросил к аппарату Ю. Ю. Джанелидзе. Тот начал излагать положение на русском языке, но потом, очевидно, по инициативе Сталина, перешел на грузинский. Далее из ЦК последовало распоряжение — произвести вскрытие. Составляется акт о смерти. Вся в слезах, стараясь не разрыдаться, писала под диктовку врачей Надя Кудрявцева, многолетний и верный работник обкома партии, постоянная стенографистка Сергея Мироновича. Сотрудники НКВД увозят Николаева в ДПЗ1. Актив отменен. Отменен и назначенный на завтра, 2 декабря, пленум обкома.

Подъезжают секретари городских райкомов, решается вопрос о мобилизации всех членов партии. На предприятиях экстренно собираются активы для информации членов партии, трудящихся. Надо рассказать народу о происшедшем, поддержать дух, не давая места естественно возможному унынию, растерянности, а со стороны антисоветских элементов — попыток к злостным вылазкам и враждебной пропаганде. Б. П. Позерну2 поручают ехать в Толмачево, поставить в известность Марию Львовну, жену Кирова, о трагической гибели Сергея Мироновича


Каталог: documents -> kirov
documents -> Поль Эжен Анри Гоген 1848-1903 гоген
documents -> Служебные отметки Регистратора
documents -> Правила разработаны на основе действующих Правил международной кинологической федерации (fci). I. Общие положения Аджилити дисциплина, включающая в себя два раздела
documents -> Карточка №1 Из перечисленных материалов: Р6М5, У7А, тт7К12, вк8, хвг, Т5К10, Р18, У10, 9хгс, вк3, сч20, Т12К5, тт8К15-необходимо выбрать
kirov -> Записка а. Н. Яковлева в комиссию политбюро ЦК кпсс по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30-40-х и начала 50-х гг. «Некоторые соображения по итогам изучения обстоятельств убийства с
kirov -> Убийство, развязавшее сталинский террор


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница