Светашева Т. А. Центонный текст в русской поэзии конца ХХ в




Скачать 106.38 Kb.
Дата09.04.2016
Размер106.38 Kb.
Светашева Т. А.
ЦЕНТОННЫЙ ТЕКСТ В РУССКОЙ ПОЭЗИИ КОНЦА ХХ В.
Расцвет жанра центона состоялся в рамках позднеантичной литературы; одними из самых известных являются центоны Авсония и Пробы. Вторая волна повышенного интереса к центону относится к эпохе барокко, после чего данный жанр практически вышел из активного употребления в русскоязычной поэзии вплоть до конца минувшего века.

Поскольку одной из тенденций в поэзии конца XX в., в особенности постмодернистской, является сквозная цитатность и обращение к культурному наследию прошлого, жанр центона хорошо ассимилировался в ней. Современных поэтов не могла не заинтересовать возможность создания сложного интертекста, построенного на цитатах и вследствие этого нелинейно прочитываемого. Однако необходимо отметить, что в конце XX в. происходит не просто возрождение, а перерождение жанра, принципиальный пересмотр содержания понятия центон.

Изменениям подвергаются, во-первых, авторские задачи, во вторых – жанровый стандарт.

В классическом центоне (античном и барочном) источником цитации являлись, как правило, стихи наиболее авторитетных авторов, чьё творчество бралось за образец и у которых авторы-последователи хотели поучиться. Таким образом, главная цель создания классического центона – подражать великим, перенять их творческий опыт и мастерство.

Современная же поэзия в первую очередь обращает внимание на игровые возможности центона. Цитаты из различных, зачастую контрастных по культурной принадлежности источников соединяются и сталкиваются, и за счёт сталкивания цитат неизбежно происходит и сталкивание контекстов, в результате чего происходит деабсолютизация и разрушение культурных стереотипов.

Такая игра с цитатами нацелена в первую очередь на создание иронического или сатирического эффекта, многократно усиленного за счёт большой плотности цитат.

Необходимо также обратить внимание на те изменения, которым подвергается сам жанровый стандарт: в поэзии конца XX в. происходит демократизации жанровых рамок, их значительное расширение.

В научных источниках можно обнаружить различные определения понятия центон. «ЦЕНТОН (от лат. cento — одежда или покрывало, сшитое из разнородных материалов) — род литературной игры, стихотворение, составленное из известных читателю стихов какого-либо одного или нескольких поэтов» [4, с. 332]. М. Л. Гаспаров определяет центон как «стихотворение, целиком составленное из строк других стихотворений» [3, с. 1185].

В строгом смысле, произведения поэтов конца XX в., квалифицируемые авторами и некоторыми исследователями как центоны, по определению таковыми не являются.

В первую очередь, нарушается требование к центону, заключающееся в том, что он должен полностью состоять их цитат. То есть жанр центона подразумевает полное отсутствие собственно авторского текста, прямого высказывания. Однако авторское начало играет конститутивную роль, проявляясь на надтекстуальном уровне – на уровне отбора и комбинации цитат.

В большинстве современных стихотворений, построенных на цитации, автор значительно расширяет свои полномочия на всех уровнях текста, и в первую очередь это проявляется в появлении собственно авторского слова.

Во-вторых, источником цитаты не обязательно является поэтическое произведение. Круг источников цитации для поэтов конца XX в. максимально широк: древнерусская, классическая русская, зарубежная и советская литература, сакральные религиозные и сакрализованные политические тексты, произведения массового искусства (кинофильмы, эстрадные песни и др.).

С другой стороны, значительно расширяется понятие цитаты как структурного элемента центона. Таковым становится не только прямая дословная цитата, но и реминисценция, аллюзия, культурная отсылка. Кроме того, в качестве цитаты могут функционировать и характерные именования реалий, ассоциирующихся с определённым культурным пластом и создающие колорит эпохи, иными словами, цитата из общего культурного контекста.

Таким образом, процесс перерождения жанра центона подразумевает, с одной стороны, смягчение требований к центону, с другой – расширение понятия цитаты как его структурного элемента.

В связи с этим возникает вопрос о правомерности применения термина «центон» к произведениям современной поэзии, не являющимся центонами в строгом смысле этого слова.

Исследователь Н. А. Фатеева предлагает термин «центонный текст», отграничивая его, таким образом, от термина «центон». С. Е. Бирюков предлагает понятие «центонные стихи», однако не даёт термину чёткого определения.

Оба термина, на наш взгляд, равнозначны и могут быть использованы для квалификации текстов, в которых аллюзии и цитаты значительно преобладают над собственно авторским текстом. Однако понятие «центонный текст» шире, поскольку допускает возможность номинации не только поэтических, но и прозаических текстов. Термин «центонный стих» характеризуется большей конкретностью и представляется нам предпочтительным.

Центонный стих, таким образом, - это стихотворение, основным структурным элементом которого является цитата как отсылка к другому тексту (в том числе к культурному контексту), при этом цитаты количественно значительно преобладают над собственно авторским словом и играют текстообразующую роль. Семантика центонного текста не сводится к сумме семантик входящих цитат: цитата прочитывает как по своему прямому значению, так и по тому значению, которое имела в первоисточнике. Автор центонного текста создаёт новый контекст из элементов других контекстов. При этом устанавливаются интертекстуальные связи со всеми первоисточниками, в результате чего между предтекстами также возникает диалог.

В определении Квятковского акцентируется: «из известных читателю». Поскольку цитаты, использованные в центоном тексте, как правило, не атрибутированы, его интерпретация предполагает наличие определённого читательского опыта – именно «определённого», включающиего те источники, к которым апеллирует автор центонного стихотворения. То есть автор и читатель должны находиться в одном культурном пространстве; центонный текст рассчитан на «улыбку понимания». Следовательно, автор вовлекает читателя в игру в «узнавание», создавая многомерное гипертекстуальное пространство, настолько широкое, насколько позволяет читательский кругозор.

В сборнике поэта-постмодерниста Михаила Сухотина «Центоны и маргиналии» четыре произведения обозначены как центоны. Хотя, как это следует из вышеописанных положений, данные тексты не являются центонами в строгом смысле, поскольку не составлены полностью из прямых цитат и содержат собственно авторский текст. На это указывает во вступительной статье и сам М. Сухотин: «…стихи эти в большей их части (даже чисто количественно) составляют не цитаты или парафразы, а собственно авторская речь» [6]. Тем не менее, цитаты и культурные отсылки играют в данных стихах текстообразующую роль. Авторская ирония основана прежде всего на игре с контекстами и их сталкивании.

Название центонного стихотворения Сухотина «Друг мой милый», открывающего сборник, является прямой цитатой из стихотворения Тютчева «Накануне годовщины 4 августа 1864 г.»; данный предтекст становится лейтмотивным и цитируется М. Сухотиным семь раз, считая заглавие.

Основным организующим элементом, рефреном, формирующим структуру всего текста, является цитируемое официально-деловое клише «Встать! Суд идёт!». Далее от него отсекается элемент «Встать», цитируемый отдельно, и дополняется контекстуальным антонимом: клише «Прошу садиться» заменено на синтаксический синоним «Сесть!». Данный элемент, интертекстуально не нагруженный, тем не менее, является более ёмким за счёт многозначности, которая обыгрывается в строке:

Сесть! Посвидетельствуйте за меня, я не хочу садиться [6].

Анафорические элементы «Сесть!» и «Встать!» в тексте стихотворения многократно повторяются и чередуются, что вызывает ассоциации с монотонными принудительными физическими упражнениями. Образ судебного процесса дополняется атмосферой муштры и общего подавления воли.

Особенностью данного центонного текста М. Сухотина является игра на контрасте между интертекстуальным прочтением цитаты и внеинтертекстуальным, прямым её значением. Помещённая в новый контекст, цитата прочитывается совершенно иначе, нежели в первоисточнике: она прочитывается буквально и связывается с образами суда и затравленного человека как его жертвы.
Сесть! Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный... (Г. Державин)

Встать! Он всем нам общим памятником будет, общим памятником будет...

(В. Маяковский) [6]
Здесь источником горькой иронии становится внеинтертекстуальное созвучие цитат при резком контрасте исходных контекстов.

Ощущение цитаты, вырванной из контекста, звучание цитаты как отголоска дополняется и подкрепляется своеобразным «эхом». М. Сухотин регулярно (практически в каждой строке) использует приём повтора, создавая ощущение эха. Кроме повторов внутри строки, присутствуют повторы по вертикали – полностью или частично совпадающие строки.

В стихотворении «Друг мой милый» используется множество аллюзий и цитат из произведений русских поэтов: Н. Гумилёва, А. Ахматовой, Б. Пастернака, О. Мандельштама, Г. Державина, Ф. Тютчева, М. Лермонтова, В. Набокова, В. Маяковского, Л. Губанова. Присутствуют цитаты из повести А. С. Пушкина «Капитанская дочка» и романа Н. А. Островского «Как закалялась сталь». Цитируются «Песня о Щорсе» М. Голодного, военный марш «По долинам и по взгорьям» на слова С. Алимова и стихотворение Л. Губанова, а также песня Ж. Агузаровой «Жёлтые ботинки».
Встать! Тесней, чем сердце и предсердье, сердце и предсердье...

(Б. Пастернак)

Сесть! Ты мимо проезжаешь в «Чайке», друг мой милый...

(Ж. Агузарова; Ф. Тютчев)

Встать! Вот тот мир, где жили мы с тобою, жили мы с тобою... (Ф. Тютчев)

Сесть! Вечности жерлом пожрётся, вечности жерлом пожрётся...

(Г. Державин)

Встать! Сквозь дрожащие пятна берёзы, пятна берёзы...

(В. Набоков) [6]
Как цитаты в широком смысле функционируют и отсылки к биографии Айседоры Дункан и песне Ж. Агузаровой, выраженные словосочетаниями одного семантического поля:

Замечаешь ли мой красный шарф и жёлтые ботинки? [6]

Ирония в названии третьего стихотворения сборника («Литературные памятники») основана на сопоставлении прямого значения идиоматического сочетания «литературный памятник» и отсылкой к названию произведения Горация, давшего начало множеству литературных стилизаций в русской литературе, самыми известными из которых стали стихотворения М. Ломоносова, Г. Державина и А. Пушкина.

Сухотин совмещает цитирование с пародированием. Произведения русских поэтов цитируются в ироническом ключе. Отдельные цитаты включаются в двуязычный драматизированный диалог.


Гораций: Exegi monumentum aere perennius

Ломоносов: И я себе воздвиг такой же monumentum

Гораций: Regalique situ pyramidum altius

Ломоносов: И мой вот точно так же pyramidum altius [6]

В подтексте очевидна сатира на русских авторов, желавших создать литературные завещания по образцу Горация, ориентировавшихся друг на друга и последовательно до неузнаваемости изменивших исходный текст.

Кроме того, Сухотин использует стилизацию-пародию на Ломоносова и Державина, создаёт узнаваемый вербальный образ, используя стилистические, фонетические и орфоэпические особенности их поэзии, а также аллюзии и цитаты:


Не говоря уже о том,

что Аполлин на Геликоне,

что быстрый разумом Невтон,

и дщерь бессмертия на троне,

что телескоп, полемоскоп,

сокровищ новая Индия,

что Днепр, Волга, Лена, Обь,

Академия, Поэзия... (Ломоносов) [6]

Не говоря уже о том,

что молньи блещут над водами,

что солнц златых огнистый сонм

вселенной движется путями (Державин) [6]


Сухотин таким образом абсурдизирует литературные завещания русских поэтов, иронизирует над ними.

Центонными текстами можно считать и те произведения из сборника Сухотина, которые были квалифицированы автором как маргиналии.

Особенностью маргиналий Сухотина является множественное использование иноязычных и инокультурных цитат и отсылок. В стихотворении «Дыр бул щыл по У Чэн-Эню» присутствуют образы русской и восточной культур.

В этом центоном тексте преобладает деконструированная цитата. Используется приём нанизывания многочисленных деконструированных цитат по принципу зевгмы:


Вдруг охотник выбегает,

по кому ему стрелять?

По цыплёнку

жареному-пареному,

по незваному

татарину,

по корове,

что всегда здорова,

по стозевну чудищу

огромну,

облу,

озорну


и лаяй,

по одесской

костиной кефали… [6]
Для создания образа формального, звукового образа иностранной речи М. Сухотин использует псевдоэкзотизмы и скороговорки:
те six

scies,


que scient

six


arbres

и наоборот:

Фуй Вам – Фуй Нам

Тояма Токанава…[6]


Особенностью стихотворения «Страницы на всякий случай» является то, что в качестве цитаты как структурного элемента центона начинает функционировать отдельное имя (собственное или нарицательное) или словосочетание, ассоциирующееся и соотносимое с определённым культурным контекстом, интертекстуально нагруженное.
Вперёд! Ю.Цезарь, Меровинги,

Вперёд! Карл, Хлодвиг, Валуа,

Вперёд! Двенадцатый Людовик,

Вперёд! Тринадцатый Людовик,

Вперёд! Столетняя война… [6]
Использование подобного рода цитат-отсылок характерно для творчества Т. Кибирова. Приём нанизывания таких цитат, называемый исследователем С. Бирюковым «центоном действительности» [2, с. 298], использован поэтом в поэме «Сквозь прощальные слёзы»:
Барахолка моя, телогрейка,

Коммуналка в слезах и соплях.

Терешкова, и Белка и Стрелка

Надо мною поют в небесах!

Кукуруза-чудесница пляшет,

Королева совхозных полей… [5]

Помимо цитат-именований бытовых и культурных реалий, ассоциирующихся с определённой эпохой, поэма изобилует цитатами из классической и советской литературы, песен, кинофильмов, политических догматов.

Центонный текст рок-поэта А. Башлачёва «Не позволяй душе лениться» является примером использования цитат как средства создания комического. Автор соединяет большое количество цитат из классической литературы со штампами советской культуры с целью абсурдизации последних.


В огне тревог и в дни ненастья

Гори, гори, моя звезда!

Звезда пленительного счастья –

Звезда Героя соцтруда! [1, с. 180]


А. Башлачёв объединяет две дословные цитаты с общим лексическим компонентом (вторая строчка – В. Чуевский, «Гори, гори, моя звезда», третья – А. С. Пушкин, «Во глубине сибирских руд») и цитату-именование, имеющую тот же лексический компонент. Обыгрывая полисемию, автор добивается комического эффекта.

Центонные стихи конца XX в., решая разные творческие задачи, имеют общую игровую природу, так как, во-первых, подразумевают языковую игру с цитатой – деконструкцию и перекодирование; во вторых – вовлекают в игру и сотворчество читателя, поскольку интерпретация таких текстов требует дешифровки цитатного кода. Цитаты внутри центонного стиха вступают в сложный мультикультурный полилог, выходящий далеко за рамки прямого (внеинтертекстуального) значения всех структурных элементов центона.



____________________________________

  1. Башлачев, А. Как по лезвию / А. Башлачёв. – М. : Время, 2005.

  2. Бирюков, С. Е. РОКУ УКОР: Поэтические начала / С. Е. Бирюков. – М. : Российск. гос. гуманит. ун-т, 2003.

  3. Гаспаров, М. Л. Центон / М. Л. Гаспаров // Литературная энциклопедия терминов и понятий / под ред. А. Н. Николюкина. ИНИОН РАН. – М., 2003, с. 1185.

  4. Квятковский, А. П. Поэтический словарь / А. П. Квятковский. – М., 1966.

  5. Кибиров, Т. Сквозь прощальные слёзы / Т. Кибиров [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.mccme.ru/~ushakov/liter/kibirov/skvoz.txt. – Дата доступа: 19.06.2009.

  6. Сухотин, М. Центоны и маргиналии / М. Сухотин [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.levin.rinet.ru/FRIENDS/SUHOTIN/centony.htm. – Дата доступа: 19.06.2009.

  7. Фатеева, Н. А. Типология интертекстуальных элементов и связей в художественной речи / Н. А. Фатеева // Известия АН. Серия литературы и языка, 1998, том 57, № 5, с. 25-38.

  8. Ходанович, А. Венера во мхах / А. Ходанович [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.poethodanovich.narod.ru. – Дата доступа: 19.06.2009.


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница