Свет книги




страница1/5
Дата06.07.2016
Размер1.04 Mb.
  1   2   3   4   5
СВЕТ   КНИГИ

 

В мою  жизнь книга вошла  робко. Я только-только научился  складывать буквы  в немецкие  и русские  слова, как  разразилась  война, и наша  семья  переехала  в  маленький  казахский  аул  на  берегу  Ишима. Книг,  соответствующих  моему  возрасту  и потребностям, не  оказалось.  Медицинские  справочники  отца  не  возбуждали  во мне  интереса  к  чтению. Между  тем  надвигалась  пора  учебы,  а  мой  запас  казахских   слов  был  явно недостаточен, чтобы  пойти  в  местную  школу  (русская  же  находилась  в  двадцати пяти  километрах), и тогда, спасая  мои  ликбезовские  познания, отец  заставлял  меня  ежевечерне  при  подслеповатой  лампе-семилинейке  читать  вслух  « Краткий  курс ВКП (б)». Выгода  от  этого, как  я  понял  позже, была  двойная:  я  учился  бегло  читать, отец  же  повышал  свой  идейно-политический  уровень.



Потом  я  выменял на  бабки  учебник  немецкого  языка для  пятого  класса;  в  кузнице  старика  Жайлаубая  нашел  книгу  «Удар  и  защита» - о  видах  оружия  с  древнейших  времен;  приятель  Аскер  подарил  потрепанный  том  Джамбула,  напечатанный  латинским  шрифтом; отец  где-то  раздобыл  дивную  книжку  «Синопа – маленький  индеец»,  которую  я  вскоре  зачитал  до  дыр.

Так  я  подружился  с  книгой. И свет  ее  манил,  будоражил.

Конец  сороковых  годов  был  для  меня  периодом  запойного  чтения. Читал  все,  что  было  доступно  в  послевоенном  ауле.  Главным  образом, на  казахском  языке. Учительница  русского  языка  и  литературы, Мария  Петровна  Егорова, светлой  души  и незаурядного  образования  человек, привила  мне, наивному  аульному  подростку, навыки  систематического, осмысленного серьезного  чтения. Оно  стало  потребностью, а книга  незаметно, исподволь  формировала  неокрепшую  душу, внося  в  мои  хаотические  представления  и ощущения  смысл  и лад.

Думаю, писатель обязан  задавать  себе  вопрос: «Для  чего он пишет? Что  он  хочет?» Этот  же вопрос  вправе  задавать  ему  читатель. Если  писатель  пишет  просто  так,  ради  самого  письма  или  для  удовлетворения  мелкого  тщеславия, то это  и нелепо, и горько. Читателя  не  обманешь:  он   тоже  начинает  читать  просто  так,  для  времяпровождения, от  скуки. Ведь  хорошие  писатели, как  говорил А.П. Чехов, «куда-то  идут  и вас  зовут  туда  же, и  вы  чувствуете  не умом, а  всем  своим  существом, что  у них  есть  какая-то  цель, как  у  тени  отца  Гамлета, которая  недаром  приходила  и  тревожила  воображение».

Увы, в потоке  книг, выпускаемых нашими  издательствами, многие  никуда  не  зовут, не  ведут, не  волнуют, не тревожат воображение. Листаешь  иную  новинку  и недоумеваешь: ни  мысли, ни  любви, ни  боли. Для чего  написано?  Разве  лишь  для того, чтобы  множить  леность ума,  небрежение, равнодушие.

Досадно…


Каждый  писатель  и пишет-то  в конечном  счете,  по мере разумения  и способности,  ради одной-единственной  цели:  умножить  добро,  человечность, искренность, близость, душевность  и тепло  людских  сердец. Ради  той  же  цели, надо полагать, и  книги  читаются. Чтобы  приобщиться  к  добру  и умножить  добро. Настроить  душу  на светлый  лад. Проникнуться  сочувствием  к  человеческим тревогам  и  болям.

Все  взаимосвязано.

Чтение – труд. Об этом  мало  говорят. А ведь  неблагодарное
 дело - писать  и читать  для  забавы. В угоду  сомнительной  простоте, пресловутой  доступности  и занимательности  мы  часто, сами  того  не ведая, насаждаем  легкое,  поверхностное, машинальное  чтение. И читатель, похоже, привыкает  к  этому. Проглатывает  все  с  непостижимой  легкостью. И мы  упоенно  рассуждаем  об  огромных тиражах  и поем  дифирамбы  в адрес  всеядного  читателя. А что  хорошего?

Подлинная  литература  должна  ориентироваться  на индивидуальность, на личность. Иначе  все  говорить о развитии. Ч. Айтматов  заметил,  что  круг  его  читателей  сужается. Однако  это  не дает  повода  для тревоги. Действительно, ранние его  повести  количественно  пользовались  большим  успехом, чем, скажем, «Пегий  пес, бегущий  краем  моря»  или  «И  дольше  века  длится  день». Но  значит  ли  это, что  Ч. Айтматов  стал  писать  хуже? Отнюдь! Он стал  писать  по–другому: сложнее, глубже, глобальнее, если можно  так выразиться. И  читатель, которого  называют  широким, просто-напросто  не  успевает  расти  за ним, дорасти  до него.

Не стоит  обольщаться  массовым  потреблением  литературы. Вопрос  ведь  в  том – какой  литературы. Серость  тоже  бывает  разномастной, а  массовый  читатель – слишком  разный. Социологи  еще  не изучали, какой  он, что читает, для чего  читает. А надо бы…

Банальность.

Не  все  благополучно  в  писательском  деле. Заметна  усталость  от  длинных  речей  и скучных  книг.

Не  все  благополучно  в  издательском  деле. Нет  заслона  перед  потоком, давно  именуемым  мутным.

Может, в идеале  эти проблемы  неразрешимы? Не знаю. Но  стремиться  к их  разрешению, очевидно, надо.

Трудно  написать  хорошую  книгу. Непросто  ее  издать. Но  ее  еще  нужно  сделать  достоянием  читателя. О ней  нужно  говорить. Умело  и честно. Помня  при  этом  лапидарную  формулу  И. Бехера: «Меньше – значит  больше».

Свет  книги. Свет  добра  и мудрости. Он  негасим. Он вечно  облагораживает  душу. Не  дает  черстветь  сердцу.

Этот  свет  надо  любить. Им  нужно  дорожить.

 

 

 




АУЛ  В  СНЕГУ

 

Аул  в  снегу. Горбатятся  могучие  сугробы. Дома  стали маленькими, приземистыми. Буранная  выдалась  нынче  зима. Снег  приглушил  все  звуки.



Непривычно  тихо  и в  просторном  деревянном  доме. Уже не  рано. Но  за  окном  еще  висит  плотная  утренняя  мгла. Бабушка  растапливает  печь. За дверью  моей  комнаты  слышится  шорох, мягкие  шаги, нетерпеливое  сопение. Я слышу  все это  сквозь  дрему  и  улыбаюсь. Видно, Иринке  нужно  срочно  сообщить  мне  очень  важную  новость. И  она  не  дождется, когда  я  проснусь.

Наконец, я  решительно  выныриваю  из-под  теплого одеяла. И  в  то  же  мгновение  распахивается  дверь, и  у  порога  вырастает  Иринка. Она  в теплом  шерстяном  костюмчике, на  ножках – войлочные сапожки. Черные  глазки  возбужденно  поблескивают.

-         Доброе утро! Ты знаешь,  что  знаешь что?

-         Утро  доброе! – отвечаю. – Пока  ничего  не знаю.

-         Хм-м… - Она  снисходительно  смотрит  на меня  и начинает  тараторить, - вчера  я  никак  не могла  «К»  написать. Не  получается  и все. А  ночью  подумала  и  теперь  могу. Вот!

Она  бросается  к столу, берет  бумагу  и уверенно  выводит  карандашом  букву «К». Потом  еще  и еще. Стройный  ряд  «К».

-         Ух  ты! Молодец!

-         Теперь  только «Ч»  осталось. – Иринка  задумчиво  смотрит  вдаль. -

 Может  быть, завтра  ночью  вспомню.

Недавно  ей  исполнилось  пять. Дедушка  подарил  внучке букварь  и карандаш. Целыми  днями  не  расстается  Иринка  с  букварем. Она  уже  знает  все  буквы  и неплохо  складывает  их  в  слова. Подолгу  разглядывает  картинки  и сама  рисует, раскрашивает. Вопросов  у  нее  уйма. Баба  с  дедой  устали    от  ее  бесконечных  «почему». Вот и сейчас, когда  я,  застелив  свою  постель, собираюсь  на улицу, Иринка  спрашивает  вдогонку:

- Папа, папа… а  как  читается  воспитательный  знак?

 

 



Бр-р-р …  холодина!  Я зябко  поеживаюсь  в  своем  куцем  городском  пальтишке. Из  хлева, где  стоят  корова  и овцы,  струится  пар. Ночью  буран  утих. Из-за  косогора  поднимается  солнце. Кажется, оно  карабкается  по  заснеженным  березкам. Но никак  не может  залезть  на  верхушки:  каждый  раз  соскальзывает. Продрогло, должно  быть, солнышко. В снегу  вспыхивают  зеленые, желтые, синие  искорки. Он  лежит  пластами, будто  крутая  морская  волна  застыла  на  всем  бегу.  Вьется дымок  над  крышами  заваленных  снегом  домов. Он  тоже  разноцветный. В одних  домах  топят  дровами, в других – углем. Давно  не  бывал  я  в  ауле  зимой. И  потому  все  кажется  мне необычным. Словно  попал  в  снежное  царство из  сказки, или  вернулось  детство.

Возле  школы  ватага  ребят  играет  в  снежки. Жаркий  бой  разгорелся  на  горке. Победители  гордо стоят на вершине. Поверженные со всего  разбегу  бултыхаются  в  сугробы. Слышится  звонок. И горка, и школьный  двор  мигом  пустеют. Ирина  прижалась  носом к  окну  и ждет, когда  я  зайду  в дом.

«Непременно  привези  дочь,  слышишь. И не  надо  строить  никаких  иллюзий. Сама  воспитывать  буду. Сама!» - вспомнились  мне  строгие  слова  Ирининой  мамы.

Почти  полгода  не  видел  я  дочку. В день  моего  приезда она  все  цеплялась  за  подол  бабушки  и с  любопытством  взглядывала  на меня. Но уже  на второй  день  от робости  ее  и следа  не осталось. Подошла  ко мне  с  маленькой  скрипкой  в  руке, приняла  позу заправского  музыканта, взмахнула  смычком  и сама  не  выдержала – заливисто  рассмеялась.

- Ну, что  тебе, папа, сыграть?

- А что  умеешь?

- Ого! – невольно  воскликнул  я. - Тогда  сыграй «Дунайские  волны».

- Пожалуйста!

И запиликала  яростно. Такой  вдруг  поднялся  визг, будто  прищемили  невзначай  хвост  нашей  Мурке. Попиликала, попиликала, опустила  смычок, вскинула  ресницы.

- Что  еще?

- Хм-м… Ну, сыграй  Интродукцию  рондо  каприччиозо.

- Что?  Что-о?

- Интродукцию  рондо  каприччиозо.

- А-а-а… - Ирина  похлопала  глазами, наморщила  лоб. – Пожалуйста!

- На  этот  раз  замяукала  целая  кошачья  капелла.

- Ладно, ладно, Ирина! –замахал  я  руками. – Хватит!  Иди  на  кухню.

Она  посмотрела на  меня  с  сожалением, вздохнула и потопала  на кухню. Еще  долго  доносился  оттуда  кошачий  концерт.

 

Днем  Ирина  предоставлена  обычно  сама  себе. Дедушка  вечно  занят. Он фельдшер  и отвечает  за здоровье  всех  в  совхозе: до обеда  работает  в медпункте, потом – в школе и интернате. То  прививки  делает  детям, то уколы. Вечером  навещает  больных  на дому. Часто  вызывают  его и ночью.



У  бабушки  тоже  хлопот  хватает. Она санитарка  в  медпункте, и по  дому  все  успевает  делать.

Ходит  Ирина  по комнатам, затевает  с куклами разные  игры. Охотнее  всего  она играет  в школу. Посадит  всех  кукол, медвежат  и обезьян в ряд  и показывает  им «Веселые  картинки». Рассказывает  сказки. Или  объясняет, как  пишутся буквы. Иногда  приходит  Айгуль, дочь дяди  Есима. Тогда  они играют  в магазин. А чаще  всего  Ирина  смотрит  в окно и рисует. Это так интересно! На белом  листе  бумаги  вдруг  появляются  разные  предметы. Дома  с  окнами  на крыше  и  дверьми  на половину  стены. Деревья,  над  которыми  кружатся, как  самолеты, вороны. Снежные  бабы. Человечки  с растопыренными  руками  и ногами. Куклы  в  ярких  платьицах.

Потом  приходит  бабушка, и они  начинают  варить  обед. Ирина  крутится  возле  и говорит  без умолку. Сколько  ей нужно  рассказать! И про то, что она  рисовала, что думала,  видела. И про то, что  вчера  читал  ей  дед. И про то, как  они  играли  с Айгуль. Бабушка  смеется  над  остротами  внучки  и  сама  рассказывает  ей  аульные  новости. Обе  веселые, довольные. Особенно  довольна  Ирина. Сегодня  в обед  можно  не спать, потому что она  с бабушкой  пойдет  в школу. Там  елка  для самых  маленьких. Ведь  скоро Новый год. А Ирина  выучила  много  стихов  и песен.

После  обеда  она  надевает  матросский  костюмчик, красные  валенки. Бабушка  заплетает  ей  две  косички  с новыми  белыми  бантами.

- Ну, папа, я пошла, - говорит  она  озабоченно.

Возвращается  часа  через  два. Торжественная, радостная. Щечки  пылают  с мороза. В глазах  блеск.

- Во! – говорит  она, протягивая  две  тетрадки  и  карандаш. – Приз  получила.

- За  что?

- Как  за что?! Прочла  «Что  растет  на елке?» и «Приди, приди, весна!» Хотела  еще  матросский  танец  сплясать, но  музыки  не было.

- И так хорошо! Раздевайся.

- Что ты?! Некогда. Отдохну  немного и в клуб  пойду. Там  тоже  елка. Может, больше  подарков  дадут…

В клуб  Ирина  идет  с дедушкой. Он берет  с собой  скрипку. Дедушка  руководит  еще  и совхозным  струнным  оркестром. Вскоре  Ирина  приходит  с  большим  кульком  конфет.

- Вот и все, что  сегодня  заработала.

Разувается, аккуратно  ставит  в угол  красные  сапожки и сразу  же  принимается  рисовать.

 

Вечер. Быстро сгущаются  сумерки. Люди  спешат  домой. За окном  скрипит  снег. Бабушка  затапливает  печь. Застрекотал  за аулом  движок. В окнах  мигает  свет. Ирина щелкает   включателем. Кладет  свои  книжки  на стол, придвигает  стул, деловито  усаживается  рядом  со мной.



- Ну, начнем, пожалуй.

- Начнем, - говорю  я и  убираю  свои  бумаги.

Такой мы  завели  порядок. Занимаемся  каждый  день перед  ужином. Чтение  букваря – одно  из любимых  занятий  Ирины. Сначала  мы  повторяем  буквы.  Потом  читаем  надписи  под  рисунками.

- Что это?

- Это  карандашник, - не  задумываясь, отвечает  Ирина.

- Да? Сомневаюсь, однако. Читай!

-«Пэ»,- говорит Иринка, - е…пе… Пенал!

- Вот  видишь. Другое  дело. А то – «карандашник».

Это  что?

- Мухомор, конечно.

- Сколько «М»  в слове  «мухомор»?

- По-моему,  два. Один – в начале, другой – где –то в конце.

- Допустим. А это?

Нарисован  тонконогий  вороной  конь. Ирина  читает  первый  слог – «ко»  и решительно  заявляет:

- Кобыла!

- Какая  еще  кобыла? Смотри: всего  четыре  буквы.

- Да  тут  мягкий  знак. А я  его  не  люблю.

- Почему?

- А потому, что  он  не  слышится. А  если  не слышится, как  его читать? Давай  лучше  почитаем текст.

Мы  читаем   тексты  к  большой  букве. Ирина  выучила  их почти  наизусть, но ей  нравится  читать  их снова  и снова. Потом я читаю  рассказы и стихи  из «Малышкиной  книги» и «Мурзилки». Иришка  внимательно  слушает,  прижавшись  спинкой  к  теплому  камину. Она живо  впитывает  в себя  каждое  слово. Радуется  за мальчика Женю,  который  научился  говорить «Р». Переживает  Федорино горе. А когда  мама  заставляет  сына  темной  ночью  отнести  ворованные  огурцы  в  колхозный  огород, едва  не плачет. Так жалко  мальчика! Конечно, сам  виноват. Зачем  же  огурцы  воровать?

- На  сегодня  хватит.

- Ну еще, папа. Еще  один-один   рассказик, - просит  Ирина. – Ой, как  я  люблю  слушать. Всю  бы  ночь  слушала.

Но  тут  бабушка  зовет  ужинать, и Ирина, вздохнув,  складывает книжки.

Долог  зимний  вечер. Монотонным  тик-так,  тик-так отсчитывают  время  большие  настенные  часы.  Простуженным голосом  вещает совхозный  радиоузел. Тихо за окном. Лишь  временами  ошалело  налетает  ветер – хмурый гонец  белой  ведьмы-пурги. И снова  все  погружается  в тишину.

Я пишу. Ирина знает: мне  мешать  нельзя. Дедушка в смежной  комнате  тоже  разложил  на столе  свои  книги, журналы, бумаги  и пишет, пишет  крупными  корявыми  буквами. Шея  его тонкая, жилистая, вся  в глубоких  морщинах. Рука  тяжелая, натруженная.

-  Что, деда, отчет  пишешь?

- Да, Иринушка, отчет.

- Какой?


- Пока только  месячный  закончил.

- И осталось еще  два? – осведомленно  спрашивает  внучка.

- Еще  два, - устало вздыхает  дедушка.

- Годовой  и… и … карнавальный?

Дедушка  смеется.

- Да, годовой  и квартальный.

- А-а-а… - тянет  Ирина  и идет  на кухню  к  бабушке.

Бабушка  сидит  у плиты  и крутит  свою  старую  прялку. Ирина  устраивается  на стульчике  рядом. Мерно  вращается веретено. Мелькают  спицы. Мягко  постукивает  педаль. Из-под  пальцев  бабушки  тянется  тонкая  пряжа, наматывается  на шпиндель. Пахнет  овечьей  шерстью, пылью, машинным маслом.

- Расскажи  что-нибудь, Ринья, - просит  бабушка.

И Ирина подробно  пересказывает все  рассказы и сказки,  которые  я ей  читал  в последние  дни. Потом  приносит  бабин  альбом  и  подолгу  разглядывает  фотографии.

- Баба, а как  эту девочку  зовут? Я все  забываю.

- Фрида, - отвечает  бабушка, взглядывая  поверх  очков.

- Фридка, значит, - решает  Ирина

- Не  Фридка, - поправляет бабушка,  - а   Фрида.

- Хм-м … Фрида – Фридка. Какая  разница? Буквы-то одинаковые. Вот  сама  слушай: фри-фри. Одна  буква.

Бабушка  молчит, соображает.

- Почему  одна  буква? Фрида – слышится  «д». Фридка – слышится «к».

- Ну  да! – усмехается  внучка. – «Де», «ка»… Слушай: Фри-да, Фри-дка. Одна буква – Фри.

Бабушка  опять  думает. Нет  вреде бы  такой  буквы – фри. Впрочем, если внучка настаивает… Кто  знает, нынче  ведь  все  такие  умные…

Молчат. Каждая остается  при своем  мнении.

Я пишу  в своей  комнате. Краешком  уха прислушиваюсь  к  разговору  на кухне. И вновь  посещает  меня  тревога. Вот  закончу  работу  и опять  уеду  из дому, из аула. И кто  знает, когда  еще приеду. И  уеду   не один. Я  должен  забрать  Ирину. Таков строгий  наказ  ее мамы . Я еще  не  говорил  об этом  ни Рине, ни бабушке. Никак  не решусь. Даже  не  представляю, как  я это  им скажу. Опустеет  дом без этого  милого  человечка. Одиноко, скучно  будет  бабушке  и дедушке.

- Спокойной  ночи! – говорит всем  Ирина  и уходит  в  спальню. Бабушка  укрывает  ее одеялом, говорит- приборматывает  что-то ласковое, нежное. Внучка быстро  засыпает.

Бабушка ставит  прялку  на место, за  шкафом, проверяет  печки: прогорел  ли уголь. Потом  отрывает  листок  календаря, вздыхает. Еще  один день прожит. И опять  не  было  писем. Разлетелись  дочки  кто куда. И редко шлют приветы. Горе  с этими  детьми: носит  их  по свету.

А дедушка  все пишет, чертит, заполняет  какие-то бланки. Голова  его клонится  все ниже, ниже. Глаза  смыкаются. Рука  выводит  лишь  первые  буквы  слов, а дальше  тянутся  затейливые  хвосты, непонятные  каракули. Тогда  он резко  встает. Хватает  дремлющую  в углу  Мурку, выносит  ее  в  сарай, плотно  закрывает  двери  и тоже  идет  спать.

Все  замирает. Только  часы  без устали  тикают  да  шуршит  электрический  счетчик.

Перед  сном  иду  на  улицу. Небо  словно  остекленело. Тускло  мерцают  редкие  звезды. Круто  изогнулись  рога месяца. Кажется, к морозу. Снег  взжикивает  под ногами.

Дважды моргает лампочка  в окне. Значит, через  минуту-другую  умолкнет  и совхозный  движок, и все  погрузится во мрак.

Уже  в темноте  я стелю  постель. Сон  не идет. Который  день я  думаю  о том, что  завтра  непременно  напишу  Иришкиной  маме. Может, удастся  мне  убедить  ее, что  слишком  хрупкая  вещь – счастье. Особенно если  оно касается  не  одного  тебя. Ну, что ей  стоит  оставить  дочь  хотя  бы до лета, или  до весны  в ауле, в  большом  уютном  дедовском  доме. А  там,  может, еще  все  уладится, образуется…

 

Декабрь, 1964



 

 

 



 

 

 



 

 

МАЛЕНЬКИЙ   КОРОЛЬ

 

Майн   Готт, как  давно это  было! О том  времени  и  вспоминать-то  уже некому…



Мне  только  недавно  исполнилось  шесть  лет, и я  почему-то  живу  не  с родителями, а  в  большой  семье  дяди  Вильгельма- папиного брата. В этом  селе, Мангейме, у папы  живут  четверо  братьев и две  сестры  и мамины  четыре  сестры и  двое  братьев. И еще  две  моих  бабушки –гроссмуттер  Элизабет и Олинда. А  двоюродных братьев  и сестер  столько, что  я не  в  силах их ни  сосчитать, ни запомнить. И все меня  любят, наверное, потому, что  я,  городской  мальчишка, ухоженный, чистенький, не  по-деревенски одетый, то  и  дело  сбивающийся  невольно  на  потешную  для  моих  сверстников  русскую  речь, вызываю  какое-то  любопытство.

Но  мне это  невдомек. Мне  уютно  в доме  дяди  Вильгельма (в  селе  произносят  Виллем), и мои  значительно  старшие  двоюродные  братья –Виллем (у немцев  на  Волге было принято  старшего  сына  называть  именем  отца), Иоганнес, Фриц  - меня  всячески  опекают.

Вильгельм  в то  время  уже  женихался, брал  меня  на вечерние  посиделки. Со  своей  зазнобой  они  устраивались  на завалинке, лузгали  поджаренные тыквенные  семечки, миловались, несли  какой-то  вздор, а я  терпеливо  ждал, когда  кончится  их  свидание, и Вильгельм – степенный,  видный  из себя  парняга  при  галстуке (!) – посадив  меня,  полусонного, на  плечи, деловито  отправится  уже  при  густых  сумерках  домой.

 

Иоганнес, или просто  Ганс, тащил меня  на  колхозную  конюшню, на кузню, на мельницу, где  все было  мне  в новинку.



А непоседа, озорник  Фриц, рыжий  и конопатый, учил  меня  разным  деревенским  дразнилкам, частушкам – шнёркелям, среди  которых, как  я смутно  догадывался, попадались  и явно  непотребные.

В доме  моего  дяди – кряжистого, усатого, курившего короткую  трубку – пфайфу – вкусно  пахло  семечками, капустой, самосадом и разной  стряпней.

Приближался Новый – 1941-й – год. В селе  царило радостное оживление. Вечерами со стороны клуба доносились  слаженные  звуки  духовного  оркестра. В каждом  доме  стряпали  «кухи», выпекали  крендели, витиеватых  форм «креббели». Забивали  гусей, уток. Сытный  колбасный  дух, с перцем и чесноком, витал над селом.

- На днях  приедут Анье и Карлуш, - сказала однажды за завтраком  тетушка Амалия, Малье-танте, обращаясь  к сыновьям. – Научили  бы  мальца  какому-нибудь  новогоднему  стишку.

Я смекнул, что  речь  идет  обо мне, а Анье  и Карлуш – мои  родители.

В тот же день  мне  вдолбили  коротенький  стишок, который я должен  был прочесть в Новый  год  вначале  в доме бабушки  Элизабет, потом  у дяди  Фридриха, потом  у  бабушки  Олинды, у тетушки  Гульды, Альмы, Маргариты и  Бог знает  у кого  еще.

Стишок  я  вызубрил легко, и меня  распирало  от  гордости, когда  многочисленная  деревенская  родня  дружно  выражала восторг.

И вот в Новый  год, едва  позавтракав, Ганс и Фриц  повели  меня  к  бабушке. Я  был  в валенках, шубке,  повязан  шарфом;  снег  поскрипывал  под ногами, изо  рта  валил  пар. По дороге  мои  наставники  потребовали  раз  десять  повторить  стишок, чтобы  я  его  отбарабанил  потом  без  сучка-задоринки.

В просторном  доме  бабушки все  уже  были  на ногах. В  сумеречной  «майштубе» - гостиной  толпились  люди. Кто-то  уже  сипло  пел. Дядя  Фриц  выписывал  непослушными  ногами  замысловатые  кренделя, выкрикивал: «Хоп-са-са! Юхей, юхай, доннерветтер!» Длинный  стол  в  углу  был  накрыт  яствами. Сама  бабушка, сухопарая, расторопная,  длинноносая,  с  изборожденным  аскетическим  лицом,  в  длинной  до  пят  черной  юбке и  неизменном  белом  переднике, юрко  металась  между  домом  и летним  «бакхаузом».

Тут  я  увидел  и своих  родителей. Отец  был  в  гимнастерке, галифе, хромовых  офицерских  сапогах, с диковинными  значками  на груди, выделялся  среди  всех  ростом  и выправкой. Мама, черноглазая, легкая, по  городской  моде  коротко  остриженная, увидев  меня, заулыбалась, и мне хотелось  кинуться  к ней, прижаться, только  сейчас  я  почувствовал, как  соскучился  по отцу-матери. Но  братья-наставники  мои, Ганс  и Фриц, держали  меня  с двух  сторон, заявив  честной  компании, что Гергольд (почему-то  так  произносили  в селе  мое  непривычное, как  бы  чужеродное имя) желает  прочесть  стишок. Все  вокруг  восторженно  всколыхнулись:

- Ах, ду, либер  цайт!

- Гук  моль  доу! Смотрите-ка!

- Где  он  только научился?!

- Неужели  ауф  дайтш?!

- Ай-яй!.. Тафай, валяй!

Я вышел  в круг, вскинул  голову, выпятил  грудь,  как  учил  меня  Фриц, и, ничуть  не  запинаясь, на  пределе  голосовых связок  выпалил-выдохнул  коротенький стишок.

Все  пришли  в неописуемый  восторг. Отец  схватил меня и  расцеловал, подбросил  к потолку; мама, присев  на корточки, крепко обняла  меня;  дядья и тетки  радостно  заколготали  все  разом, а бабушка Лизбет, все  с тем  же  суровым  видом, поднесла  мне в крохотной  стопочке  парного  молочка. В этом  заключалось  высшее  признание: к своим  многочисленным  внукам  бабушка  не особенно  благоволила, а баловства  и вовсе  не  терпела.

Этот  счастливый  миг  моего  далекого  детства  запомнился  навсегда.

А вскоре   вся  наша  жизнь  пошла  кувырком.

Мы  переехали  из  Энгельса  в  кантонный  центр  Гнаденфлюр. Бабушка  умерла. Потом  обрушилась  война. Автономную  Республику  немцев  Поволжья  ликвидировали. Нас  выселили  кого куда – в Казахстан, в Сибирь. Все  мои  дядья  и многие  двоюродные  братья и сестры   погибли  в трудармии. Уцелевшие  оказались  развеянными  по всей  стране. Многих  так  и не  довелось  больше  увидеть. Ну, а от  родного, милого  села  Мангейма  и следа  на земле не осталось.

Вспоминая  тот Новый – 1941-й – год, я десятилетиями  мучительно  и тщетно  силился  восстановить  в памяти  короткий  стишок, который  ввергнул  тогда  мою  родню  в восторг  и умиление.

В глубине  сознания  застряли  лишь  два  слова – kleiner    Konig, т.е.  маленький  король.

С мамой  при ее  жизни я не  однажды  заводил  разговор о  том  случае. Она  хорошо  все помнила,  перебирала  в памяти  разные  новогодние  пожелания-шпрюхе, имевшие  хождение среди  немцев-колонистов, но в них  о  маленьком  короле  не говорилось. И отец  не помнил. Совместными  усилиями  мы вспоминали   печальную  балладу  о  королевских  детях, которых  насильно  разлучили,  и  гетевские  «Es  war  einmal  ein Konig» и «Der  Konig  von  Thule»,  но нет… все не то, не то…

Слишком давно все  это было. И ныне  свидетелями  того новогоднего  утра  в бабушкином  доме  остались только  двое – отец  и я. И  стишок  тот  канул  в  небытие.

… Пятьдесят  шесть  лет спустя, очутившись  с инфарктом  в больнице  в  реанимации, я ночами  с какой-то  воспаленной  остротой  оживил в памяти  разные  далекие  эпизоды  моей жизни, и  вдруг  совершенно  неожиданно, молниеносно, как  ожог, вспыхнула  первая  строка: «Ich  bin  a  kleiner    Konig…» Потрясенный, взволнованный, я вновь и вновь, чтобы  только  не забыть, не упустить, повторял и повторял  эту  строчку, пока  не набрел  и на вторую – «gebt  mir  net  zu  wenig». Дальше  опять  все  застопорилось, и я, изможденный, уснул.

А наутро, едва раскрыв  глаза – вот  причудливое  свойство  человеческой памяти! – я  без  всякого  усилия  вспомнил  и последние  две  строчки:

Lasst  mich  net  zu lange stehn,

Ich  muss  noch  a  Hausche  weiter  gehn.

 

Господи, всего-то… Бесхитростный  наивный  стишок, родившийся  в глубине  веков  где-то  в  Баварии, Швабии, Саксонии  и завезенный  в  Руссланд, на Волгу…



Я почувствовал  огромное  облегчение, радость  и одновременно  опустошающую  грусть, что  поделиться  тем  ярким  отблеском  далекого  зарева, крохотным  осколком  невозвратного  прошлого,  в  сущности,  уже  не с кем.

Бедный, бедный  «kleiner    Konig»…

 

 

 


  1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница