Сумерки богов




страница9/23
Дата14.07.2016
Размер5.3 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   23
* Suzuki D. Т. An Introduction to Zen Buddhism. Rider & Co., 1948, p. 124. См. также другие работы проф. Сузуки |6 о дзене, а также: Humphrey Ch. Zen Buddhism. W. Heinemann, Ltd., 1949.

** Тот исторический факт, что начало Библии, возможно, не являет­ся самой древней ее частью, здесь не имеет значения, поскольку мы ис­пользуем текст лишь как иллюстрацию принципов, а не для установ­ления исторических приоритетов.

у сада ангела с пламенным мечом, «чтобы охранять путь к дереву жизни».

Из текста вполне ясно, в чем грех человека: это восстание против повеления бога, это непослушание, а не какая-то греховность, заключенная во вкушании с древа познания. Напротив, в дальнейшем религиозном развитии познание добра и зла стало главной добродетелью, к которой может стремиться человек. Из текста ясен и мотив бога: это забота о своем собственном превосход­стве, ревнивая боязнь человеческого притязания на равенство.

Поворотный пункт в отношениях между богом и чело­веком — история о потопе. Когда бог увидел, «что велико развращение человеков на земле... раскаялся господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце своем. И сказал господь: истреблю с лица земли чело-веков, которых я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю, ибо я раскаялся, что создал их» (Быт. 6:5—7).

Здесь даже не возникает вопроса, вправе ли бог уничто­жить свои создания; он сотворил их, и они его собствен­ность. Текст определяет их развращенность как «престу­пление», однако решение уничтожить не только человека, но также животных и растения доказывает, что мы имеем здесь дело не с приговором по какому-то частному пре­ступлению, но с гневным раскаянием бога в совершении действия, которое не обернулось благом. «Ной же обрел благодать пред очами господа [бога]», и он, вместе с семьей и всякой тварью по паре, спасается. До сих пор истребление человека и спасение Ноя — произвольные действия бога. Он может делать все, что захочет, как любой сильный вождь племени. Но после потопа отноше­ния бога и человека радикально меняются. Между ними заключается соглашение, по которому бог обещает, «что не будет более истреблена всякая плоть водами потопа, и не будет уже потопа на опустошение земли» (Быт. 9:11). Бог обязуется не истреблять более жизни на земле, а человек должен выполнять первую и самую главную библейскую заповедь — не убивать: «...Взыщу также душу человека от руки человека, от руки брата его» (Быт. 9:5). Начиная с этого момента отношения бога и человека претерпевают глубокое изменение. Бог больше не абсолютный правитель, действующий по собственному

172


усмотрению, он связан «конституцией», которой должны придерживаться и он сам, и человек; он связан принципом, который не может нарушить,— принципом уважения к жизни. Бог может наказать человека, если тот нарушит этот принцип, но и человек может осудить бога, если тот окажется виновным в его нарушении.

Новые отношения между богом и человеком ясны из обращения Авраама по поводу Содома и Гоморры. Когда бог вознамерился уничтожить эти города за их грехов­ность, Авраам обвиняет бога в нарушении его же собствен­ных принципов. «Не может быть, чтобы ты поступил так, чтобы ты погубил праведного с нечестивым, чтобы то же было с праведником, что с нечестивым; не может быть от тебя! Судия всей земли поступит ли неправосудно?» (Быт. 18:25).

Громадно различие между историей грехопадения и этим аргументом. В первом случае человеку запрещено знать добро и зло, его отношение к богу — это или повино­вение, или же греховное непослушание. Во втором случае человек пользуется знанием добра и зла, взывает к богу именем справедливости, и бог вынужден уступить.

Даже этот краткий анализ авторитарных элементов в библейской истории показывает, что в основе иудеохри-стианской религии присутствуют оба принципа — и авто­ритарный, и гуманистический. В дальнейшем развитии иудаизма и христианства оба принципа сохранились, и преобладание одного или другого характерно для раз­личных течений в этих двух религиях.

Следующая история из Талмуда выражает неавто­ритарную, гуманистическую сторону иудаизма, существо­вавшую в первые века христианской эры.

Несколько знаменитых ученых-раввинов не соглаша­лись со взглядами Равви Елиазара насчет ритуального закона. «Равви Елиазар сказал им: «Если закон таков, как я полагаю, пусть это дерево даст нам знать». После чего дерево перенеслось на сто метров (некоторые говорят, что на четыреста). Коллеги сказали ему: «Дерево ничего не доказывает». Он сказал: «Если я прав, пусть этот ручей даст знать». После чего ручей потек вспять. Коллеги сказали: «Ручей не доказательство». Он настаивал: «Если закон таков, как я полагаю, тогда стены этого дома во свидетельство». После чего стены начали падать. Но Равви Иосия закричал на стены: «Что вам за дело падать, когда

173

ученые обсуждают вопрос о законе?» Тогда стены оста­новились из уважения к Равви Иосии, но из уважения к Равви Елиазару не выпрямились. И так они стоят до сих пор. Равви Елиазар продолжил доказательство: «Если закон таков, как я полагаю, небо будет во свидетельство». После чего раздался небесный глас: «Что вы имеете против Равви Елиазара, ведь закон таков, как он говорит». Тогда поднялся Равви Иосия и сказал: «В Библии за­писано: закон не на небесах. Что это значит? Согласно Равви Иеремии, это означает, что с тех пор, как на горе Синай дана Тора, мы более не внимаем небесным голосам, ибо записано: принимайте решение по мнению большинства». Так вышло, что после этого Равви Нафан (тоже участвовавший в споре) встретил Пророка Илию (сошедшего на землю) и спросил его: «Что сказал бог, когда у нас случился спор?» Пророк ответил: «Бог улыбнулся и сказал: мои дети взяли верх, мои дети побе­дили» *.



Эта история вряд ли нуждается в комментариях. В ней подчеркнута автономия человеческого разума, в дела ко­торого не вправе вмешиваться даже сверхъестественные небесные голоса. Бог доволен: человек сделал то, что хотел от него бог, он теперь сам себе господин, способен и готов принимать решения, руководствуясь рациональными, демократическими методами.

Тот же гуманистический дух можно обнаружить во многих историях из фольклора хасидов |7, созданного спустя тысячелетие. Движение хасидов было восстанием бедняков против тех, у кого была монополия на знание или деньги. Их лозунгом служил стих из Псалмов: «Служи­те господу с веселием» (Пс. 99:2). Они подчеркивали значение чувства перед интеллектуальными достоинства­ми, радости — перед искренним раскаянием; для них (как для Спинозы) радость была равна добродетели, а пе­чаль — греху. Следующая история характеризует гума­нистический и антиавторитарный дух этой религиозной секты.

Бедный портной пришел к хасидскому раввину на следующий день после Дня искупления и сказал: «Вчера у меня вышел спор с богом. Я сказал ему: боже, ты совершил грехи и я совершил грехи. Но ты совершил гре-

* Talmud, Baba Meziah, 59, b. (мой перевод.—Э. Ф.).

i 74

хи тяжкие, а я совершил грехи незначительные. Что сде­лал ты? Ты разделил матерей с детьми и позволил лю­дям голодать. Что совершил я? Иногда я не возвращал остатки ткани заказчику, иногда чуть-чуть не соблюдал закон. Но вот что я скажу тебе, боже. Я прощу тебе твои грехи, а ты простишь мне мои. И мы будем кви­ты». На что раввин ответил: «Дурак ты дурак! Как же ты его отпустил? Ведь ты мог заставить его прислать мессию».



Здесь еще яснее, чем в истории с Авраамом, выступает та идея, что бог обязан держать свое слово, как и чело­век — свое. Если бог не выполняет обещания положить конец человеческим страданиям, человек вправе обвинить его, фактически принудить к выполнению обещания. И хо­тя обе приведенные выше истории не выходят за рамки монотеистической религии, человеческое отношение, ле­жащее в их основе, глубоко отличается от готовности Авраама пожертвовать Исааком или от восславления Кальвином диктаторских наклонностей бога.

Раннее христианство было гуманистическим, а не авто­ритарным учением, что очевидно из духа и буквы всех высказываний Иисуса. Наставление Иисуса «...Царствие божие внутрь вас есть» (Лк. 17:21) является простым и ясным выражением неавторитарного мышления. Одна­ко всего через несколько сот лет после того, как христиан­ство из религии бедных и скромных земледельцев, ре­месленников и рабов (Am haarez) превратилось в религию правителей Римской империи, доминировать стала автори­тарная тенденция. Но и тогда конфликт авторитарных и гуманистических принципов в христианстве не прекра­тился. Это был конфликт Августина и Пелагия, католи­ческой церкви и множества еретических групп, конфликт между различными сектами внутри протестантизма. Гума­нистический, демократический элемент никогда не исчезал в истории христианства и иудаизма и даже получил одно из своих мощных проявлений в мистической мысли, возникшей внутри этих религий. Мистики были глубоко воодушевлены силой человека, его подобием богу, той идеей, что бог нуждается в человеке, как и человек — в боге; они поняли, что человек создан по образу божьему, в смысле фундаментального тождества бога и человека. Не страх и повиновение, но любовь и утверждение соб­ственных сил лежат в основе мистического опыта. Бог —

175

это символ не власти над человеком, но человеческого самовластия.

До сих пор мы обсуждали отличительные черты авто­ритарной и гуманистической религий главным образом в описательных терминах. Однако психоаналитик должен перейти от описания подходов к анализу их динамики, и именно здесь он может добыть знание, которое другим исследователям недоступно. Полное понимание того или иного подхода требует внимания к тем сознательным и в особенности бессознательным процессам, происходя­щим в индивиде, которые диктуют необходимость и условия развития данного подхода.

В гуманистической религии бог — образ высшей чело­веческой самости, символ того, чем человек потенциаль­но является или каким он должен стать; в авторитарной религии бог — единственный обладатель того, что перво­начально принадлежало человеку: он владеет его разумом и его любовью. Чем совершеннее бог, тем несовершен­нее человек. Человек проецирует лучшее, что у него имеет­ся, на бога и тем самым обедняет себя. Теперь вся любовь, мудрость и справедливость принадлежат богу, человек же лишен этих качеств, он опустошен и обездолен. Начав с чувства собственной малости, он стал теперь совершен­но безвластным и лишился силы; все его силы спроеци­рованы на бога. Такую же проекцию можно иногда наблю­дать в межличностных отношениях мазохистского типа, когда один человек внушает благоговение другому, и тот приписывает ему свои собственные силы и стремления. Этот же механизм заставляет наделять вождей самых бесчеловечных обществ качествами высшей мудрости и доброты *.

Когда человек проецирует свои лучшие способности на бога, каким становится его отношение к собственным си­лам? Они отделились от него, человек отчужден от себя. Все, чем он обладал, принадлежит теперь богу, и в нем самом ничего не осталось. Только через посредство бога он имеет доступ к самому себе. Поклоняясь богу, он пытается соприкоснуться с той частью самости, ко­торую утратил. Отдав богу все, что у него было, человек умоляет бога вернуть что-нибудь из того, что ему ранее

* См. обсуждение симбиотических отношений '8 в книге: Escape from Freedom, p. 158 ff.

176
принадлежало. Но, отдав свое, он теперь в полной власти у бога. Он чувствует себя «грешником», поскольку лишил себя всего благого, и только божьей милостью или благодатью может возвратить то, что единственно и делает его человеком. И чтобы убедить бога дать ему немного любви, он должен доказать ему, насколько лишен ее; чтобы убедить бога, что нуждается в руководстве высшей мудрости, он должен доказать, насколько лишен мудрости, когда предоставлен самому себе.

Но отчуждение от собственных сил не только ставит человека в рабскую зависимость от бога, но и делает его злым. Он лишается веры в окружающих и в самого себя, лишается опыта собственной любви, собственного разума. В результате «священное» отделяется от ^«мир­ского». В миру человек поступает без любви; в той части своей жизни, которая отдана религии, он чувствует себя грешником (он и есть грешник, поскольку жизнь без любви есть грех) и пытается вернуть потерянную человечность, соприкасаясь с богом. Одновременно он старается за­служить прощение, выставляя собственную беспомощ­ность и незначительность. Таким образом, оказывается, что именно из попытки вымолить прощение и вырастают его грехи. Перед ним трудная дилемма. Чем больше он .славит Бога, тем он опустошеннее. Чем он опусто­шеннее, тем более греховным он себя чувствует. Чем более греховным он себя чувствует, тем больше славит бога и тем менее способен к восстановлению самости.

Анализ религии не должен ограничиваться теми психологическими процессами, на которых основан рели­гиозный опыт; следует также найти условия, при кото­рых развиваются авторитарные и гуманистические структуры, порождающие соответствующие виды религи­озного опыта. Впрочем, такой социопсихологический ана­лиз вышел бы далеко за пределы наших задач. Можно, конечно, кратко сказать о главном — думы и чувства человека коренятся в его характере, а характер сфор­мирован всем способом жизненной практики, точнее, со-циоэкономической и политической структурой общества. В обществах, которые управляются могущественным мень­шинством, держащим массы в подчинении, индивид настолько охвачен страхом, настолько неспособен к силь­ному или независимому чувству, что его религиозный опыт с необходимостью окажется авторитарным. Неваж-

177

но, кому он поклоняется — наказующему, внушающему страх богу или похожему на него вождю. С другой сто­роны, там, где индивид чувствует себя свободным и ответственным за свою судьбу, или же там, где он входит в меньшинства, борющиеся за свободу и независимость, развивается гуманистический религиозный опыт. История религии полностью подтверждает существование этой корреляции между социальной структурой и видами религиозного опыта. Раннее христианство было религией бедных и угнетенных; история религиозных сект, борю­щихся с авторитарным политическим давлением, вновь и вновь показывает этот принцип в действии. В иудаизме, где сильная антиавторитарная тенденция могла вырасти, поскольку светской власти не удалось вволю погоспод-ствовать и распространить легенду о собственной муд­рости, в высшей степени развился гуманистический аспект религии. Там же, где религия вступила в союз со светской властью, она с необходимостью должна была стать авторитарной. Действительное падение человека — в самоотчуждении, в подчинении власти, в том, что он обращается против себя, даже если это маскируется как поклонение богу.



В пользу теистической религии постоянно выдвигаются два аргумента. Один состоит в следующем: можно ли кри­тиковать зависимость от силы, превосходящей человека; разве человек не зависит от внешних сил, которые он не может понять, а тем более — управлять ими?

Конечно, человек зависим; он смертен, подвержен вли­янию возраста, болезней, и, даже если бы он мог управ­лять природой и полностью поставить ее себе на службу, он сам и его земля все равно лишь ничтожные пылинки во Вселенной. Но одно дело признавать зависимость и ограниченность и совсем другое — довольствоваться этой зависимостью, поклоняться тем силам, от которых мы зависим. Понять реалистически и трезво, насколько ограниченна наша власть,— значит проявить мудрость и зрелость; преклониться — значит впасть в мазохизм и саморазрушение. Первое есть смирение, второе — само­уничижение.

Различие между реалистическим признанием границ и потворством повиновению и бессилию хорошо видно на материалах клинического исследования мазохистских черт характера. Некоторые люди склонны навлекать на себя

178


болезни, несчастные случаи, унизительные ситуации, намеренно принижать и ослаблять себя. Эти люди думают, что оказываются в таких ситуациях против своей воли и желания, но изучение их бессознательных мотивов показывает, что в действительности они движимы одним из самых иррациональных побуждений в человеке, а именно бессознательным желанием быть слабыми и без­вольными; они стремятся переместить центр своей жизни в силы, над которыми не властны, и избежать тем самым свободы и личной ответственности. Эта мазохистская тенденция обычно сопровождается своей противополож­ностью, стремлением править и господствовать над другими; мазохистская тенденция и тенденция к господ­ству образуют две стороны авторитарного характера *. Такие мазохистские тенденции не всегда бессознатель­ны, мы находим их на поверхности в сексуальном мазо­хистском извращении, когда оскорбление или униже­ние являются условием сексуального возбуждения и удов­летворения. Мы находим их также в отношении к вождю и государству во всех авторитарных светских религиях. Здесь явной целью является отказ от собствен­ной воли и весьма охотное повиновение лидеру или госу­дарству.

Второй ошибочный аргумент тесно связан с «зависи­мостью»: сила или существо вне человека должны су­ществовать, потому что человек обладает неискоренимым стремлением связать себя с чем-то выходящим за его пределы. Конечно, любое здоровое человеческое существо нуждается в связи с другими; тот, кто теряет такую спо­собность, становится безумным. Неудивительно, что человек сотворил изображения, с которыми связан, ко­торые любит и лелеет,— они не подвержены колебаниям и противоречиям, присущим самому человеку. Довольно просто понять, что бог — это символ человеческой потреб­ности в любви. Но следует ли из существования и силы этой человеческой потребности, что где-то во внешнем мире есть соответствующее ей существо? Очевидно, что не следует, подобно тому как наша самая сильная по­требность любить не доказывает, что где-то существует человек, которого мы любим. Все, что у нас есть, это потребность и, возможно, способность любить.

* См.: Escape from Freedom, p. 141 ff.

В этой главе я пытался с точки зрения психоанализа рассмотреть различные аспекты религии. Я мог бы начать с обсуждения более общей проблемы — психоаналитическо­го подхода к системам мышления: религиозным, фило­софским и политическим. Но думаю, что для читателя по­лезнее будет рассмотреть эту общую проблему теперь, после того как обсуждение специальных вопросов дало более зримую картину предмета.

Среди важнейших открытий психоанализа — те, что касаются правильности мыслей и идей. Традиционно в качестве базовых данных при изучении человеческого сознания брались идеи человека о самом себе. Счита­лось, что люди начинают войны, движимые чувством чести, из патриотизма, стремления к свободе — поскольку сами люди думали, что поступают согласно этим мотивам. Считалось, что родители наказывают детей, движимые чувством долга и ответственности, поскольку так думали сами родители. Считалось, что неверных убивают из жела­ния доставить удовольствие богу, поскольку таково было мнение правоверных. Новый подход к мышлению челове­ка формировался медленно, первым его выражением яви­лось, пожалуй, высказывание Спинозы: «Слова Павла о Петре говорят нам больше о Павле, чем о Петре». Наш интерес к словам Павла отличается от того интереса, какой должен был бы иметь место, если бы мы считались с мнением Павла, а именно интереса в отношении Петра; мы рассматриваем слова Павла как утверждение о Павле. Мы говорим, что знаем Павла лучше, чем он знает себя; мы можем расшифровать его мысли, поскольку не обма­нываемся тем, что в его намерения входит только пере­дача утверждения о Петре; мы слушаем, как выразился Теодор Рейк 19, «третьим ухом». В тезисе Спинозы содер­жится существенное положение фрейдовской теории человека: немалая часть того, что значимо, не выходит на передний план, а сознательные идеи — лишь один из мно­гих [типов] данных о поведении; в сущности, их значение не слишком велико.

Означает ли эта динамическая теория человека, что разум, мышление и сознание несущественны и их следует игнорировать? Реакцией на существовавшую традиционно завышенную оценку сознательной мысли было то, что некоторые психоаналитики начали скептически отно­ситься к любым системам мышления, интерпретировали

180

их исключительно как рационализацию импульсов и жела­ний, а не в терминах их собственной внутренней логики. Особый скепсис проявлялся в отношении всех видов религиозных или философских утверждений; склонялись к тому, чтобы рассматривать их в качестве навязчивого мышления, которое само по себе не стоит принимать всерьез. Этот подход ошибочен — не только с философской точки зрения, но и с точки зрения самого психоанализа,— потому что психоанализ, вскрывая рационализации, делает это именно при помощи разума.



Психоанализ продемонстрировал неоднозначную при­роду наших мыслительных процессов. Действительно, ра­ционализация, эта подделка под разум, является одним из самых загадочных человеческих феноменов. Если бы она не была таким обычным явлением, то ясно пред­ставилась бы нам как нечто подобное параноидальной системе. Параноик может быть очень умным человеком, превосходно применять разум во всех областях жизни, кроме той области, где действует его параноидальная система. То же самое делает и рационализирующий человек.

Степень использования мышления для рационализации иррациональных страстей и оправдания действий своей группы показывает, насколько велико еще расстояние, которое человек должен пройти, чтобы стать Homo sapiens. Но одного понимания недостаточно; мы должны выявить причины феномена, чтобы не совершить ошибку, поверив, будто готовность человека к рационализации есть часть «человеческой природы», которую ничто не может изменить.

Человек по своему происхождению — стадное живот­ное. Его действия определяются инстинктивным импуль­сом следовать за вождем и держаться животных, кото­рые его окружают. В той мере, в какой мы — стадо, нет большей опасности для нашего существования, чем потерять этот контакт со стадом и оказаться в одино­честве. Правильное и неправильное, истина и ложь определяются стадом. Но мы не только стадо, мы также люди; у нас есть самосознание, мы наделены разумом, который по природе своей независим от стада. Наши дей­ствия могут определяться результатами нашего мышления, независимо от того, разделяют ли другие люди наши представления об истине.

181


Различие между нашей стадной и нашей человеческой природой лежит в основе двух видов ориентации: ориен­тации на близость к стаду и на разум. Рационализация есть компромисс между нашей стадной природой и нашей человеческой способностью мыслить. Последняя застав­ляет нас поверить, что все наши деяния могут быть пове­рены разумом, и мы склонны в силу этого считать иррацио­нальные мнения и решения разумными. Но в той мере, в какой мы — стадо, нами реально руководит не разум, а совершенно другой принцип, а именно верность стаду.

Неоднозначность мышления, дихотомия разума и ра­ционализирующего интеллекта является выражением оди­наково сильной потребности и в связанности, и в свободе. Пока не будет достигнута полная свобода и независи­мость, человек будет принимать за истину то, что считает истинным большинство; его суждения определяются по­требностью контакта со стадом и страхом оказаться в изоляции. Немногие могут выдержать одиночество и гово­рить истину, не боясь лишиться связи с другими людьми. Это — истинные герои человечества. Если бы не они, мы до сих пор жили бы в пещерах. Но у подавляющего большин­ства людей, не являющихся героями, разум развивается только при определенном социальном устройстве — когда каждого индивида уважают и не делают из него орудия государства или какой-то группы; когда человек не боится критиковать, а поиск истины не разделяет его с братьями, но заставляет чувствовать свое единство с ними. Отсюда следует, что человек только тогда достигнет высшей степени объективности и разума, когда будет создано общество, преодолевающее все частные разногласия, когда первой заботой человека будет преданность чело­веческому роду и его идеалам.

Детальное исследование процесса рационализации — возможно, наиболее значительный вклад психоанализа в человеческий прогресс. Психоанализ приоткрыл новое измерение истины; он показал, что искренней веры в утверждение недостаточно для установления его истинно­сти; только через понимание собственных бессознатель­ных процессов человек может узнать, идет ли речь о рационализации либо об истине *.

* Здесь легко может возникнуть непонимание. Мы сейчас обсуж­даем, является ли мотив, который человек считает причиной своего действия, истинным мотивом. Речь не идет об истинности рационали-

182
Психоанализу подлежат не только те рационализации, которые искажают или скрывают истинную мотивацию, но также те, которые неистинны в другом смысле — в том смысле, что не имеют того веса и той значимости, которые им придаются. Мысль может быть пустой оболоч­кой, всего лишь мнением, которое высказывается, посколь­ку представляет собой мыслительный штамп, легко прини­маемый и легко отбрасываемый в зависимости от мнения сообщества. С другой стороны, мысль может быть выра­жением человеческих чувств и подлинных убеждений, в этом случае в ее основании — вся личность в целом, мысль имеет эмоциональную матрицу. Человеческое действие по-настоящему определяется лишь такого рода мыслями.

Недавно опубликованный опрос * дает хороший при­мер. Белым на Севере и на Юге США задавались следую­щие два вопроса: 1) Были ли все люди созданы равными? 2) Равны ли негры и белые? Даже на Юге 61% опрошен­ных ответили на первый вопрос утвердительно, но только 4% ответили утвердительно на второй вопрос. (На Севере цифры были соответственно 79 и 21%.) Человек, ответив­ший положительно на первый вопрос, несомненно, помнит, что его учили этому в школе, что это все еще часть обще­признанной, уважаемой идеологии. Но на самом деле чувства человека другие; мысли — как бы в голове, они никак не связаны с сердцем и бессильны повлиять на действие. То же происходит и с другими уважаемыми идеями. Опрос, проведенный сегодня в Соединенных Шта­тах, показал бы почти полное единодушие относительно того, что демократия — наилучшая форма правления государством. Но этот результат не доказывает, что все выразившие такое мнение будут сражаться за демократию, окажись она в опасности; большинство из тех, кто в душе своей авторитарны, выражают демократические убежде­ния, следуя за большинством.

Любая идея сильна лишь в том случае, если укоренена в структуре личности. И никакая идея не может быть

зирующего утверждения как такового. Приведем простой пример: если человек не выходит из дому, боясь кого-то встретить, но в качестве при­чины указывает на сильный дождь, то он рационализирует. Истинной причиной является страх, а не дождь. При этом само по себе рациона­лизирующее утверждение, а именно, что идет дождь, может быть и истинным.

* Negro Digest, 1945.

l 8,4


сильнее своей эмоциональной матрицы. Психоаналитиче­ский подход к религии, следовательно, нацелен на понима­ние человеческой реальности, лежащей за системами мышления. Психоанализ задается вопросом, действитель­но ли система мышления выражает то чувство, которое стремится изобразить, или же это рационализация, скры­вающая противоположное отношение. Он далее спраши­вает, вырастает ли система мышления из сильной эмо­циональной матрицы или же является пустым мнением. Однако, хотя описать принцип аналитического подхода относительно просто, сам анализ той или иной системы мышления является делом чрезвычайно трудным. Анали­тик, пытаясь выявить стоящую за системой мышления человеческую реальность, должен в первую очередь рас­смотреть всю систему в целом. Смысл любой части фило­софской или религиозной системы может быть определен лишь в рамках всего контекста этой системы. Если часть отрывается от контекста, возможна любая произ­вольная и ложная интерпретация. В процессе внима­тельного рассмотрения системы в целом особенно важно изучать любые возникающие внутри нее рассогласования или противоречия; они обычно указывают на разрывы между сознательно принимаемыми мнениями и скрытым за ними чувством. Взгляды Кальвина на предопределе­ние, например, согласно которым решение о спасении человека либо о его вечном проклятии принимается еще до его рождения, а от него самого ничего не зависит, находятся в вопиющем противоречии с идеей божьей любви. Психоаналитик должен изучать личность и струк­туру характера тех, кто проповедует определенные си­стемы мышления,— и не только индивидов, но также групп. Его интересует согласованность структуры характе­ра с высказываемым мнением, и он будет интерпретр-ровать систему мышления с точки зрения бессознательных сил, о которых он заключает, исходя из мельчайших деталей внешнего поведения. Аналитик видит, к примеру, что то, как человек смотрит на ближнего или разговари­вает с ребенком, как он ест, ходит по улице или пожимает людям руки, или же как ведет себя группа по отношению к входящим в ее состав меньшинствам,— что все это обнаруживает веру и любовь в большей степени, чем любые явно выражаемые убеждения. Исходя из изучения систем мышления в их связи со структурой характера,

184


аналитик пытается найти ответ на вопрос, является ли, и в какой степени, система мышления рационализацией и насколько эта система значима.

Психоаналитик обнаруживает, что одна и та же чело­веческая реальность может скрываться за различными религиями, а также что противоположные человеческие ус­тановки могут лежать в основании одной и той же религии. Например, человеческая реальность за учениями Будды, Исайи, Христа, Сократа или Спинозы, в сущности, одна и та же. Она определяется стремлением к любви, истине и справедливости. Человеческие реальности за теологичес­кой системой Кальвина и за авторитарными политически­ми системами также очень похожи. По духу это — повино­вение власти и отсутствие любви и уважения к индивиду.

Подобно тому как родительская забота о ребенке мо­жет быть выражением любви, но может выражать и жела­ние осуществлять контроль и господство, также и религи­озное утверждение может выражать совершенно противо­положные человеческие установки. Мы не отбрасываем утверждения, но смотрим на них в определенной перспек­тиве, и стоящая за ними человеческая реальность дает нам третье измерение. Это особенно касается искренности постулата любви: «По плодам их узнаете их...» (Мф. 7:20). Если религиозные учения способствуют росту, силе, свободе и счастью верующих в них людей, мы видим плоды любви. Если они ведут к ущемлению челове­ческих способностей, к несчастью и отсутствию каких-либо плодов, то рождены не любовью,— и неважно, как хотела бы представить этот вопрос догма.

ПСИХОАНАЛИТИК — «ВРАЧЕВАТЕЛЬ ДУШИ»

Существуют различные школы психоанализа — от более или менее стро­гих последователей теории Фрейда до «ревизионистов», различающихся в той мере, в какой они вносят изменения во фрейдовские концепции *. Для нас, однако, гораздо

* См.: Thompson С., Mutlahy P. Psychoanalysis: Evolution and De­velopment. Hermitage House, Inc., 1950; Mullahy P. Oedipus — Myth and Complex. Hermitage House, Inc., 1948.

185

важнее различие между психоанализом, занимающимся проблемой социального приспособления, и психоанализом, направленным на «исцеление души» *.



В первый период своего развития психоанализ был ответвлением медицины, его цель заключалась в лечении болезней. Пациенты, приходившие к психоаналитику, страдали симптомами, которые мешали им в повседневной жизни; такие симптомы выражались в ритуалистических компульсивных неврозах, навязчивых идеях, фобиях, па­раноидальных системах мышления и т. д. Эти пациенты отличались от обычных только тем, что причины их болезней находились не в теле, а в психике; терапия, следовательно, касалась не соматических, а психических феноменов. Но сама цель психоаналитической терапии не отличалась от медицинской — это было устранение симптомов. Если у пациента проходила психогенная тошнота или такого же рода кашель, если он освобож­дался от вынужденных действий или навязчивых мыслей, то считался излеченным.

В ходе работы Фрейд и его сотрудники начали понимать, что симптом — лишь самое заметное и как бы «драматическое» выражение невротических нарушений и, чтобы достигнуть продолжительного, а не чисто симп­томатического облегчения, следует проанализировать характер пациента и помочь ему в переориентации. Этот подход был подкреплен и новой тенденцией среди самих пациентов. Многие люди, приходившие к психоаналити­кам, не были больны в традиционном смысле слова, они не имели никаких явных симптомов, о которых гово­рилось выше. Не были они и сумасшедшими. Часто их не считали больными их родные и друзья; и все же они испытывали «затруднения в жизни» — если использовать определение, данное Салливаном20 предмету психиат­рии,— что и приводило их к психоаналитику. Такие жиз­ненные трудности, разумеется, не были каким-то новым явлением. Всегда были люди, которые чувствовали себя неуверенно или приниженно, не находили счастья в браке, испытывали затруднения при выполнении работы, были ли­шены радости труда, боялись других людей и т. д. Они приходили за помощью к священнику, к друзьям, к фило-


1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   23


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница