Сумерки богов




страница2/23
Дата14.07.2016
Размер5.3 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23

13

Не станем недооценивать следующего: мы сами,

мы, вольные умы,— мы воплощенное объявление войны всем прежним понятиям «истинного» и «ложного»; в нас самих — «переоценка всех ценностей». Самого ценного приходится ждать дольше всего, а здесь у нас самые ценные выводы — методы. Все методы, все предпосылки нашей сегодняшней на­учной мысли тысячелетиями вызывали глубочайшее пре­зрение: ученый не допускался в общество «приличных» людей — считался «врагом бога», презирающим ис­тину, считался «одержимым». Человек, занятый наукой,— чандала 18... Весь пафос человечества, все понятия о том, чем должна быть истина, чем должно быть служение науке,— все было против нас; произнося «ты обя­зан!..», всегда обращали эти слова против нас... Наши объекты, наши приемы, наш нешумный, недовер­чивый подход к вещам... Все казалось совершенно недо­стойным, презренным... В конце концов, чтобы не быть несправедливым, хочется спросить, не эстетический ли вкус столь долгое время ослеплял человечество; вкус требовал, чтобы истина была картинной; от человека познания вкус равным образом требовал, чтобы он энер-

27

гично воздействовал на наши органы чувств. Скромность шла вразрез со вкусом... Ах, как хорошо они это почуяли, индюки господни...



14

Мы переучили все. Во всем


стали скромнее. Мы уже
_ не выводим человека из

«духа», из «божества», мы опять поместили его среди жи­вотных. Он для нас самое могучее животное — потому что самое хитрое; его духовность — следствие. С другой сто­роны, мы решительно противимся тщеславию, которое и тут готово громко заявить о себе, словно человек — это великая задняя мысль всей животной эволюции. Никакой он не венец творения — любое существо стоит на той самой ступени совершенства, что и он... И того много: в сравнении с другими человек получился хуже,— самое больное и уродливое среди животных, он опасно отклонился от своих инстинктов жизни... Но, впрочем, он и наиболее интере­сен!.. Что касается животных, то сначала Декарт 19 (весь­ма достойная дерзость!) осмелился помыслить животное как machina *; вся наша физиология стремится доказать этот тезис. И мы вполне логично не ставим человека в сто­ронку (как еще Декарт),— все, что вообще понятно до сих пор в человеке, не заходит дальше понимания «маши-нообразного» в нем. Прежде человека наделяли «свободой воли» — даром высших сфер; теперь мы отняли у него и волю — в смысле особой способности. Слово «воля» служит теперь для обозначения результирующей — чего-то вроде неизбежной индивидуальной реакции на множе­ство отчасти противоречащих друг другу, отчасти гармони­рующих друг с другом раздражений. «Воля» теперь не «созидает», не «движет»... Раньше в сознании, в «духе» человека видели доказательство высшего, божественного происхождения человека; чтобы усовершенствовать его, ему, словно черепахе, советовали вобрать в себя все чув­ства, прервать общение с земным миром и сбросить смерт­ные покровы: тогда, мол, и останется самое главное —

* Машина, механизм (лат.).

28

«чистый дух». И здесь мы тоже нашли кое-что получше: в осознании, в «духе» для нас симптом относительного несовершенства организма, пробы и ошибки, попытки до­стичь чего-то вслепую и на ощупь и прежде всего труды, поглощающие слишком много нервной энергии,— мы отри­цаем то, что совершенство возможно, пока нечто осознает­ся. «Чистый дух» — чистая глупость: если вычесть нерв­ную систему, чувства, наконец, «смертную оболочку», мы просчитаемся — просчитаемся, да и только!..



15

Ни мораль, ни религия хри- стианства ни в одной точ-_ ке не соприкасаются с

действительностью. Сплошь воображаемые причины: «бог», «душа», «Я», «дух», «свобода воли» — а то и «не­свобода». Сплошь воображаемые следствия: «грех», «ис­купление», «благодать», «кара», «прощение грехов». Об­щение между воображаемыми существами — «богом», «духами», «душами». Воображаемое естествознание — антропоцентрическое, с полным отсутствием понятия о естественных причинах. Воображаемая психология — сплошное непонимание самого себя, недоразумения, истол­кование приятного или неприятного самочувствия, напри­мер, состояний симпатического нерва, на языке знаков ре­лигиозно-моральной идиосинкразии — «раскаяние», «уг­рызения совести», «дьявольское искушение», «близость бога». Воображаемая телеология: «царство божие», «Страшный суд», «вечная жизнь»... Этот законченный мир фикций отличается в худшую сторону от мира снови­дений: сновидение отражает действительность, а фикция ее фальсифицирует -— обесценивает, отрицает. Когда приду­мали понятие «природы» — противостоящей богу, «при­родное», «естественное» стало означать падшее и пороч­ное,— весь воображаемый мир христианства коренится в ненависти к природе (действительности), он выражает глубочайшую неудовлетворенность реальным... И этим все объясняется. У кого есть причины облыжно самоустра­няться из действительности? У того, кто от нее страдает. Но страдает от действительности — действительность не-

29


счастная, потерпевшая крах... Преобладание чувств неу­довольствия над чувствами удовольствия — причина во­ображаемой морали и религии; однако такое преобла­дание — формула decadence'a...

16

К тому же выводу принуж­дает нас критика христи-анского понятия бога... Пока народ верует в себя, у него — свой бог. В своем боге народ чтит условия, благодаря которым он на высоте, в нем он чтит свои доблести,— удовольствие от себя само­го, чувство силы он переносит на существо, которое можно благодарить за это. Щедрость богача: гордому народу бог нужен, чтобы приносить ему жертвы... В таких условиях религия — форма благодарения. Народ благодарен са­мому себе: ему нужен бог, чтобы благодарить... Ему надо, чтобы бог мог и быть полезным, и приносить вред, ему ну­жен бог-враг, бог-друг, которым можно восхищаться во всем — в добром и в дурном. Пока все так, вне пределов желаемого остается исключительно благой бог, пока все так, противоестественно кастрировать бога. Злой бог ну­жен не менее доброго — ведь и своим собственным сущест­вованием ты обязан отнюдь не терпимости и филантро­пии... Какой прок от бога, которому неведомы гнев, за­висть, хитрость, насмешка, мстительность и насилие? Который не ведал бы даже восхитительных ardeurs * победы и изничтожения? Такого бога народ не понял бы: для какой он надобности?.. Однако правда: когда на­род гибнет, когда он чувствует, что его вера в будущее иссякает, надежда обрести свободу окончательно гаснет, когда покорность представляется ему полезным делом, а добродетель побежденного — первым условием сохра­нения жизни, тогда обязан перемениться и бог. Бог стал тихоней, себе на уме, стеснительным, пугливым, он отныне проповедует «мир души», не велит никого ненавидеть, советует бережно обращаться со всеми и «любить» все одно что друга, что врага. Такой бог беспрерывно резо-



нерствует, забивается в пещеры личной добродетели, он становится богом каждого, становится частным лицом, становится космополитом... Когда-то он представлял со­бою народ, силу народа, все агрессивное, все жаждущее власти в душе народа... А теперь он просто добрый бо­женька... На деле нет для богов иной альтернативы — либо ты воплощаешь волю к власти и остаешься боже­ством племени, народа, либо ты воплощаешь бессилие к власти, а тогда ты непременно хорош, благ...

17

В какой бы форме ни дег­радировала воля к вла-сти, всякий раз совер­шается и физиологический регресс, decadence... Божество decadence'a, у которого кастрированы мужеские доблести и влечения,— это божество непременно станет теперь бо­гом физиологически деградировавших, слабых людей. Они-то не называют себя слабыми, а называют «добрыми», «благими»... Понятно и не требует подсказок, когда, в ка­кой момент истории впервые появляется возможность дуа­листической фикции — доброго и злого бога. Один и тот же инстинкт заставляет побежденных низводить своего бога до «благого в себе» и отнимать у бога победителей все его добрые качества. Мстят господам — обращают их бога в черта... И добрый боженька, и дьявол — оба исча­дия decadence'a... Можно ли в наши дни идти на такие уступки простоте христианских богословов и вместе с ними постановлять, что поступательное развитие понятия бога, ведущее от «бога Израилева», от племенного бога, к богу христианскому,— это прогресс?!.. Но ведь сам Ре-нан так поступает. Как будто у Ренана есть право быть простачком! Обратное слишком ясно. Предпосылки жизни по восходящей линии — все крепкое, смелое, гордое, власт­ное — изымаются из понятия бога, шаг за шагом он пре­вращается в символ костыля для усталых людей, спаси­тельного якоря для тонущих, становится богом нищих, богом грешников, богом болезненных par excellence *;




* По преимуществу (φρ.).


* Горение, пыл (φρ.).




31



«спаситель», да «искупитель» — таковы его последние пре­дикаты... О чем говорит такое превращение? О чем — такая редукция божественного?.. Верно: «царство божие» от это­го выросло. Раньше у бога был только свой народ — «из­бранный». Тем временем бог, как и сам народ, отправился на чужбину, пустился в странствия, нигде ему не сиделось. Пока он не прижился повсюду, великий космополит,— пока на его стороне не оказалось «большое число» и пол-Земли. И все же бог «большого числа», этот демократ сре­ди богов, не сделался гордым богом языков,— он как был евреем, так им и остался, богом закоулков, богом темных углов, мрачных лачуг — богом всех нездоровых жилых по­мещений на целом свете!.. По-прежнему его мировой импе­рией остается подземное царство, подполье — Souterrain, лазарет, гетто... А сам он — какой бледный, какой немощ­ный, какой декадентский!.. Даже бескровные из бескров­ных в силах завладеть им — господа метафизики, альбино­сы мира понятий. Они плетут и плетут вокруг него свои сети, плетут до тех пор, пока, зачарованный их движения­ми, он сам не превращается в паука, в «метафизикуса»... А тогда он начинает тянуть мир из себя — sub specie Spino-zae *21,— преображаясь во все более тонкое и блеклое, де­лаясь «идеалом», делаясь «чистым духом», «абсолютом», вещью в себе... Так деградирует бог — становится «вещью в себе»...
ность», формула лжи о «потусторонности»! В боге Ничто обожествлено, воля к Ничто — освящена!..

19

Могучие расы Северной Европы не отвергли бога, и это не делает чести их



религиозным дарованиям, чтобы не говорить о вкусе. Им бы вовремя совладать с таким болезненным и дряхлым по­рождением decadence'a! Но зато на них и лежит проклятие, раз они не совладали с ним: их инстинкты впитали бо­лезнь, старость, противоречие,— и с тех пор они уже не творили себе богов! Прошло почти две тысячи лет, и не родилось ни одного бога! И все еще продолжает жить и существовать, словно бы по праву, словно бы ultimum и maximum * богопорождающей силы (creator spiritus ** в человеке), жалкий божок христианского монотоно-теиз-ма! Эта упадочная помесь нуля, абстракции и возражения, освящающая инстинкты decadence'a в душах, любые про­явления трусости и утомления в них!..


20


18



Христианское понятие бо­га — он бог больных, бог-паук, бог-дух — одно из

самых порченых, до каких только доживали на Земле; вероятно, оно само служит показателем самого низкого уровня, до какого постепенно деградирует тип бога. Выро­дившись, бог стал противоречием — возражением жизни вместо ее преображения, вместо вечного Да, сказанного ей! В боге — и провозглашена вражда жизни, природе, воле к жизни! Бог — формула клеветы на «посюсторон-

Осудив христианство, я не хотел бы совершить не-справедливость в отно­шении родственной религии, превосходящей его числом приверженцев,— это буддизм . Обе нигилистические религии, обе религии decadence'a и близки, и самым заме­чательным образом разделены. Критик христианства глу­боко благодарен индийским ученым за то, что может теперь сравнивать... Буддизм во сто крат реалистичнее христиан­ства; у него в крови наследие объективной и хладнокров­ной постановки проблем, он возник в итоге продолжавше­гося сотни лет философского движения; когда буддизм



Под знаком Спинозы (лат.).


Крайняя и высшая степень (лат.). Дух-творец (лат.).


32






33



Φ. Huuuif

появился на свет, с понятием «бог» уже успели покончить. Буддизм — это единственная во всей истории настоящая позитивистская религия — даже и в своей теории позна­ния (строгом феноменализме); буддизм провозглашает уже не «борьбу с грехом», а «борьбу со страданием*, тем самым всецело признавая права действительности. Буд­дизм глубоко отличается от христианства уже тем, что самообман моральных понятий для него пройденный этап; на моем языке он — по ту сторону добра и зла... Вот два психологических факта, на которых основывается и на ко­торых останавливает взгляд буддизм: это, во-первых, чрез­мерная чувствительность, выражающаяся в утонченной способности страдать, а затем —- чрезмерная духовность, следствие слишком долгого пребывания среди понятий, логических процедур, от чего понес ущерб личный ин­стинкт и выиграло все безличное (то и другое состояние по собственному опыту известно, как и мне, хотя бы некото­рым из моих читателей, а именно «объективным»). Как следствие таких физиологических предпосылок, установи­лась депрессия — против нее Будда и принимает свои ги­гиенические меры. Его средство — жить на природе, стран­ствовать; быть умеренным и ограничивать себя в пище; соблюдать осторожность в отношении любых spirituosa, а также любых аффектов, вызывающих разлитие желчи и горячащих кровь; не заботиться ни о чем — ни о себе, ни о других. Он требует, чтобы представления приносили покой или радовали дух, и изобретает способы, как отвра­тить от себя все иное. Для Будды благо и доброта —то, что укрепляет здоровье. И молитва, и аскетические упраж­нения исключены,— вообще никакого категорического императива, никакого принуждения, даже и в монастыр­ской общине (всегда можно выйти из нее). Все подобное лишь усиливало бы чрезмерную возбудимость. По той же причине он не требует бороться с инакомыслящими; ни против чего так не восстает его учение, как против мсти­тельности, антипатии, ressentiment'a *23 («не враждою будет положен конец вражде» — трогательный рефрен всего буддизма...). И справедливо: именно эти аффекты и нездоровы в смысле главной диэтетической цели. С утом­ленностью духа, которая налицо и которая сказывается в преувеличенной «объективности» (то есть в ослаблении

* Досада, рассерженность, мстительность (φρ.).

34

индивидуальной заинтересованности, в утрате центра тяжести, «эгоизма»), он борется, последовательно относя к личности даже и самые духовные интересы. Учение Будды вменяет эгоизм в обязанность: вся духовная диэта определяется и регулируется одним — как отрешиться от страдания (вспоминается афинянин, равным образом объявивший войну чистой «научности»,— Сократ 4: он возвел личный эгоизм в ранг морали даже в самом царстве проблем).



21

Предпосылками буддизма служат очень мягкий климат, кротость и воль­ность нравов, немилитаризм, а еще то, что очаг движе­ния — высшие и даже ученые сословия. Стремятся к высшей цели — радости духа, невозмутимости, отсутствию желаний — и цели своей достигают. Буддизм — не та религия, в которой лишь чают совершенства; совершен­ство — это норма.

В христианстве на первый план выходят инстинкты угнетенных и порабощенных: в нем ищут спасения низшие сословия. Здесь занимаются как средством от скуки казуистикой греха, самокритикой, инквизицией совести; здесь постоянно поддерживают (молитвой) аффект в отно­шении всемогущего, прозванного «богом»,— наивысшее считается недоступным, принимается как дар, как «благодать». Нет и ничего публичного: закуток, темное помещение — вот это по-христиански. Здесь презирают тело, отвергают гигиену чувственности; церковь противит­ся даже чистоте тела (первое христианское мероприятие после изгнания мавров состояло в том," чтобы закрыть общественные бани, которых в одной Кордове насчиты­валось двести семьдесят). Известная жестокость к себе и к другим — это тоже христианское; тоже ненависть к инако­мыслящим, воля к преследованию. Мрачные и возбуждаю­щие душу представления выдвигаются вперед; состояния, к каким стремятся и какие награждают возвышенными именами,— состояния эпилептоидные; диэту выбирают такую, чтобы способствовать болезнетворным видениям и перенапрягать нервы. Христианское — это смертельная

35


36



вражда к господам земли, к «благородным»,— одновре­менно же и скрытое, тайное состязание с ними (оставляют им «тело», а берут только «душу»...). Христианское — это и ненависть к духу: к гордости, мужеству, свободе, libertinage * духа; ненависть к чувствам, к чувственным радостям, к радостям вообще — тоже христианское...

22

Когда христианство оста­вило свою первоначаль­ную почву — низшие со­словия, нижний мир античности, когда оно пустилось за­воевывать власть среди варварских народов, то здесь исходной предпосылкой для него выступали уже не уста­лые, но внутренне одичавшие, рвавшие друг друга на ча­сти люди — сильные, но плохо уродившиеся. Недовольство самими собой, страдание, причиняемое себе самим, выра­жались здесь не так, как у буддистов,— не в чрезмерной восприимчивости и болезненности, а совсем напротив, в огромном желании причинять боль и изживать внутреннее напряжение во враждебных действиях и представлениях. Христианство нуждалось в варварских понятиях и ценно­стях, чтобы одержать верх над варварами,— таковы при­несение в жертву первенца, причащение кровью, презрение к духу и культуре, пытки во всевозможных формах, чувст­венных и иных, помпезность культа. Буддизм — эта рели­гия рассчитана на людей поздних, предназначена для рас добрых, кротких, слишком духовных,— в них так легко вызвать ощущение боли (Европа далеко еще не созрела для боли); буддизм возвращает этим расам мир и радость, размеренность духовной диэты, известную телесную закал­ку. А христианству хочется овладеть хищными зверями, и вот его средство — надо заставить их болеть, надо их ослабить — христианский рецепт укрощения, «цивилиза­ции». Буддизм — религия утомленного финала цивили­зации, а христианство вообще не обнаруживает перед собой цивилизации,— оно при известных обстоятельствах лишь закладывает ее основы.



* Вольность, вольнодумство (φρ.).
23

Итак, еще раз: буддизм во сто крат холоднее, прав­дивее, объективнее. Ему уже не нужно, перетолковывая грех, делать страдания, боль приемлемыми для себя,— он просто говорит, что думает: «Я страдаю». Напротив, варвару вовсе не при­личествует страдать; он сначала нуждается в истолкова­нии, чтобы признаться в том, что страдает (инстинкт скорее побуждает его таить страдания, сносить их молча). Слово «дьявол» было благодеянием — дьявол слишком сильный и грозный противник, не стыдно переносить стра­дания, причиняемые таким врагом.

На дне христианства сохраняются известные тонкости восточного происхождения. Прежде всего христианству ведомо: сама по себе истинность чего-либо совершенно без­различна, но в высшей степени важно, во что веруют как в истину. Истина и вера в истину — два крайне далеких, почти противоположных мира интересов, к ним ведут сов­сем разные пути. Ведать такое — значит на Востоке почти уже стать мудрецом: так разумеют дело брахманы, так ра­зумеет его Платон 25, да и всякий последователь эзотери­ческой мудрости. Вот, например, если счастье — в без­грешной жизни, то для искупления грехов важно не то, чтобы человек был грешен, а то, чтобы он чувствовал себя грешным. Итак, если вообще нужна вера, то необ­ходимо вызвать недоверие к разуму, познанию, исследова­нию: путь к истине оказывается тогда под запретом... Крепкая надежда куда лучше стимулирует жизнь, чем любое ставшее реальностью счастье. Поэтому надо под­держивать в страдающих надежду — такую, с которой ничего не может поделать сама действительность, такую, которая не кончится тем, что сбудется,— потому что это надежда на «мир иной» (как раз по той самой причине, что надежда водит за нос несчастного человека, греки считали ее бедою из бед, самым коварным бедствием,— когда опрокидывалась бочка всех несчастий, надежда все-таки оставалась в ней...). Чтобы можно было любить, бог обязан стать личностью; чтобы могли соучаствовать и самые низкие инстинкты, бог обязан быть молодым. Страсти женской можно предъявить прекрасного святого,

37


страсти мужской — деву Марию. Все это при условии, что христианство вознамерилось воцариться там, где культы Адониса или Афродиты 26 предопределили понятие культа. Требование целомудрия усиливает неистовство и проникновенность религиозного инстинкта — культ ста­новится теплее, душевнее, мечтательнее... Любовь — со­стояние, в котором человек обычно видит вещи не таки­ми, каковы они. Сила иллюзии — достигает своих вы­сот — все приукрашивает, преображает. Любя, перено­сишь больше, терпишь все. Итак, надо было придумать религию, в которой можно любить: тем самым уже возвы­шаешься над всем скверным, что есть в жизни,— просто больше не замечаешь ничего такого... Вот что можно пока сказать о трех христианских добродетелях — вере, надежде, любви; назову их тремя христиански­ми благоразумностями... Буддизм же для этого слиш­ком позитивистичен — он уже опоздал умнеть таким путем...

24

Лишь коснусь сейчас про­блемы происхождения _ ,' христианства. Вот пер­вый тезис к ее решению: христианство понятно лишь на той почве, на какой оно произросло,— это не движение против иудейского инстинкта, а закономерное его развитие, новое звено в его внушающей ужас логической цепочке. По формуле искупителя: «Спасение от Иудеев» 27... Второй тезис гласит: мы еще в состоянии разглядеть психоло­гический тип галилеянина, но лишь в полнейшем своем вырождении этот тип, одновременно изуродо­ванный и перегруженный посторонними чертами, мог по­служить тем, чем послужил,— типом искупителя челове­чества...



Иудеи — самый примечательный народ во всемирной истории: оказавшись перед необходимостью решать вопрос — «быть или не быть», они вполне сознательно предпочли во что бы то ни стало, любою ценою быть; ценою же была радикальная фальсификация природы, всего естественного, любой реальности мира внутрен-

него и мира внешнего. Они обособились от любых условий, при которых когда-либо мог жить, при которых когда-либо смел жить народ; они из самих себя вывели понятие, обратное понятию естественных условий; они поочередно вывернули наизнанку, превратив в противоре­чие их естественной ценности и неисцелимо извратив религию, культ, мораль, историю, психологию. С этим же феноменом мы встречаемся вновь: пропорции несказанно возросли, и тем не менее это всего лишь копия,— в от­личие от «народа святых» христианская церковь не может заявить ни малейших претензий на оригинальность. Вот почему иудеи и выступают как самый фатальный народ во всемирной истории: их воздействие внесло в человечество такую фальшь, что и сегодня христианин может быть настроен антииудейски, не понимая того, что сам он — конечный вывод иудаизма.

В «Генеалогии морали» я впервые психологически представил противоположность двух понятий — аристо­кратической морали и морали ressentiment'a, последняя возникла как Нет, произнесенное первому понятию. Иудейско-христианская мораль и есть целиком и без остатка такое Нет. Чтобы сказать Нет всему, что во­площает в себе движение жизни по восходящей линии — силе, красоте, здоровью, самоутверждению,— инстинкт ressentiment'a должен был, став гением, изобрести иной мир: глядя оттуда, можно было в любом акте жизнеутверждения видеть зло и порочность. Если психо­логически задним числом все расчесть, то выйдет, что иудейский народ наделен самой упрямой жизненной силой: в немыслимых условиях жизни он добровольно, следуя глубочайшему благоразумию самосохранения, принял сторону всех инстинктов decadence'a — не инстинк­ты владели им, но он угадал в них силу, с помощью которой можно отстоять себя в борьбе с целым «миром». Иудеи — это соответствие всем decadents *, им пришлось играть эту роль до возникновения полнейшей иллю­зии; благодаря поп plus ultra ** актерского гения, они встали во главе всех движений decadence'a (вроде христианства Павла28), создав из них нечто такое, что было сильнее любой партии жизни с ее Да жизнеутвержде-

* Декаденты (φρ.).

Крайняя степень (лат.).

ния. Для человека-жреца — того вида человека, который вожделеет власти в иудаизме и в христианстве,— decadence лишь средство: этот вид человека кровно заин­тересован в том, чтобы человечество болело и чтобы были вывернуты наизнанку понятия «добра» и «зла», «истины» и «лжи» — в смысле опасном для жизни и содержащем клевету на мир.

25

История Израиля неоце-нима как типичная исто-_ рия денатурализации цен­ностей природы — укажу пять фактов такого процесса. Первоначально, во времена царства, Израиль тоже обре­тался в правильном, то есть естественном, отношении ко всему. Яхве выражал сознание силы, радости, какую испы­тывал народ от себя самого, надежды на себя самого: от Яхве ждали побед, на него полагались, не сомневаясь в том, что природа даст все необходимое народу — прежде всего пошлет дождь. Яхве — бог Израиля и, следователь­но, бог праведный; вот логика, какой следует всякий народ, на стороне которого сила, а потому и чистая совесть. Обе стороны самоутверждения народа находят выражение в праздничных обрядах: народ благодарит бога за великие судьбы, позволившие ему достичь вершин, он благодарит бога за годичный цикл и преуспеяние скотоводства и земле­делия... Такое положение оставалось долгое время идеалом — и после того, как все печальным образом переменилось: в государстве анархия, извне грозит ас­сириец. Однако народ как высшее выражение своих чаяний сохранил видение царя — хорошего воина и стро­гого судии; он запечатлелся прежде всего у типичного пророка (то есть критика и сатирика на потребу дня), каким был Исайя 29... Но надежды не сбывались. Ветхий бог не мог ничего из того, на что был способен в прежние времена. Надо бы расстаться с ним. А что произошло? Изменили понятие бога — денатурализовали и такою ценою сохранили... «Праведный» бог Яхве — уже не в единстве с Израилем, он уже не выражение того, как ощущает себя сам народ; он бог лишь на известных



40

условиях... Понятие бога становится орудием в руках жрецов-агитаторов, которые толкуют теперь удачу как вознаграждение, несчастье — как кару за непослушание богу: вот бесконечно лживая манера интерпретировать будто бы «нравственный миропорядок» — раз и навсегда она выворачивает наизнанку естественные понятия «при­чины» и «следствия». Кары и вознаграждения изгнали из мира естественную причинность, но тогда появляется нужда в причинности противоестественной: всякая прочая ненатуральность следует по пятам. Теперь бог требует, а не помогает, не подает совета и не служит, по сути дела, лишь наименованием любых проявлений вдохновенного мужества и доверия к самим себе... И мораль перестала быть выражением условий, в которых произрастает и живет народ, мораль перестала быть глубочайшим жизненным инстинктом и сделалась абстрактной — противоположностью жизни... Мораль — принципиальное ухудшение фантазии, «дурной взгляд», коснувшийся вещей мира. Что такое иудейская, что такое христианская мораль? Это Случай, у которого отнята невинность, это Несчастье, замаранное понятием «греха», это благо­получие, понятое как опасность и «искушение», это физио­логическое недомогание, отравленное гложущей со­вестью...

26

Понятие бога подменено; понятие морали под-_ менено; иудейские жрецы



не остановились на этом. Вся история Израиля стала не­годной к употреблению — долой ее!.. Эти жрецы сотворили чудо фальсификации, и добрая часть Библии — доку­ментальное свидетельство содеянного ими: глумясь над преданием, издеваясь над исторической реальностью, они перевели прошлое своего собственного народа на язык ре­лигии, то есть изготовили из него тупой механизм спасения, состоящий из вины (перед Яхве) и наказания, из благоче­стия и награды. Мы, наверное, куда болезненнее восприни­мали бы этот позорный акт фальсификации истории, если бы церковная ее интерпретация не притупила в течение ты-

41

сячелетий наши требования благоприличия in historicis *. А философы вторили церкви: ложь относительно «нравст­венного миропорядка» проходит сквозь все развитие даже новейшей философии. Что означает «нравственный миро­порядок»? Что воля божия раз и навсегда предписывает человеку, что ему делать и чего не делать. Что ценность народа и отдельного человека измеряется степенью послушания их богу. Что в судьбах целого народа и отдельного человека во всем царит воля бога, который карает и вознаграждает по мере послушания ему. Реальность на месте этой жалчайшей лжи выглядит так: человек — паразит, жрец, процветающий лишь за счет здоровых жизненных образований, употребляет во зло имя божье; он называет «царством божьим» состояние, при котором он, жрец, определяет ценность всего; «волей божьей» он называет средства, с помощью которых достигается и поддерживается такое состояние; хладно­кровно и цинично он о народах, веках, отдельных лич­ностях судит по тому, насколько они способствовали или противились безграничной власти жрецов. Понаблюдайте за ними в деле: в руках иудейских жрецов великая эпоха в истории Израиля стала периодом упадка; плене­ние, великое несчастье, стало вечным наказанием за ту великую эпоху — время, когда жрец ничего еще не значил. Из могучих, весьма своенравных фигур истории Израиля они, по потребности, выделывали то мелких ханжей, то «безбожников», психологию великих событий они свели к упрощенной, идиотской формуле — «послушание или непослушание богу»... Новый шаг вперед: нужно, чтобы «воля божья», то есть условия сохранения власти жрецов, стала известна,— следовательно, необходимо «открове­ние». В переводе: потребовалась большая литературная фальшивка, и вот обнаруживается «священное писание» — сопровождается все это иератической помпой, покаянными днями и причитаниями по поводу застарелого «греха», и писание обнародуется. «Воля божья» давно была из­вестна; вся беда в том, что народ отпал от «священного писания»... Уже Моисею 30 была открыта «воля божья»... Что же произошло? Жрец строго и педантично сформу­лировал раз и навсегда, чем ему хочется владеть, «что такое воля божья»; он не позабыл больших и малых


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница