Сумерки богов




страница1/23
Дата14.07.2016
Размер5.3 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23

Библиотека

атеистической

литературы



Ф.Ницше, 3.Фрейд, Э.Фромм, А.Камю, Ж.П.Сартр

СУМЕРКИ БОГОВ














Москва

Издательство

политической

литературы

1990




ПРЕДИСЛОВИЕ


ББК 86.37 С89




Составление,

предисловие, перевод,

примечания и указатель

© Политиздат, 1989
Составление и общая редакция А. А. Яковлева

г 0402000000—134 0 _

С —079(02) _90— Заказ Союзкниги

ISBN 5-250—01275—2

В марксовой работе «К кри­тике гегелевской филосо­фии права. Введение», написанной в конце 1843 — начале 1844 г., мы встречаем тезис, до сих пор, по-видимому, в полной мере не оценен­ный. Маркс пишет: «...критика религии — предпосылка всякой другой критики» *. Религия для Маркса, как и для многих революционно настроенных демократов того вре­мени, представляла собой воплощение догматического, авторитарного, сковывающего мысли, чувства и дейст­вия духа. Преодолеть религию означало преодолеть догма­тизм, веру в безусловность тех или иных постулатов, вы­ливающуюся в безусловное подчинение существующим социальным институтам или лицам, их представляющим. В этом свете ясны и его дальнейшие слова: «Критика ре­лигии освобождает человека от иллюзий, чтобы он мыслил, действовал, строил свою действительность как освободив­шийся от иллюзий, как ставший разумным человек; чтобы он вращался вокруг себя самого и своего действи­тельного солнца. Религия есть лишь иллюзорное солнце, движущееся вокруг человека до тех пор, пока он не начи­нает двигаться вокруг себя самого» **. Логическим разви­тием этих представлений является классическое положе­ние марксизма о том, что в основе превратного, рабского мышления лежит превратный мир государства, общества. Именно они порождают мировоззрение человека, который

* Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 414. ** Там же, с. 415.

5


«или еще не обрел себя, или уже снова себя потерял» *.

Атеистическая мысль — хотелось бы подчеркнуть это особо — имеет исторические традиции, восходящие к древ­ности, она возникла задолго до марксизма и продолжает существовать в немарксистских формах и сегодня. Отли­чительная черта марксистского подхода к религии состоит в том, что критика религии ставится в связь с критикой практики, то есть социальных установлений, институтов, отношений и т. д., более того, опосредуется критикой прак­тики. Именно через преобразование общества можно воз­действовать и на религиозное сознание. Немарксистская же критика религии направлена непосредственно на само религиозное сознание и не затрагивает вопроса о преобра­зовании социальной действительности, его порождающей и воспроизводящей.

Своего рода примерами такой критики являются пуб­ликуемые в сборнике произведения классиков философии конца XIX — середины XX века Ф. Ницше, 3. Фрейда, Э. Фромма, А. Камю и Ж. П. Сартра **. Долгое время в на­шей литературе подчеркивали прежде всего «недостаточ­ность», «ограниченность» буржуазного атеизма и свободо­мыслия. Хотелось бы заметить, что классики марксизма-ленинизма рассматривали это явление более всесторонне, не столь однозначно. Так, Марксу принадлежит тезис (ча­сто, впрочем, цитируемый вне контекста критики религии): «Оружие критики не может, конечно, заменить критики .оружием, материальная сила должна быть опрокинута материальной же силой; но и теория (в данном случае имеется в виду атеистическая критика. Разр. моя.— А. Я·} становится материальной силой, как только она овладе­вает массами» ***. Известно, какое значение Маркс прида­вал «теоретической эмансипации», неоднократно подчер­кивая, что «политическая эмансипация не есть доведенный до конца, свободный от противоречий способ человеческой эмансипации» ****. В. И. Ленин прямо настаивал на союзе с немарксистами в деле атеистической критики, подчер­кивал позитивный смысл критики религии, скажем, со

* Маркс К-, Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 414.

** Краткие биографические сведения о Ницше, Фрейде, Фромме, Камю и Сартре читатель найдет в комментариях к сборнику. Там же рассказывается и об обстоятельствах написания публикуемых работ.

*** Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 422. **** Там же, с. 388.

6

стороны французских просветителей XVIII века, называл их произведения образцами атеистической литературы. В работе «О значении воинствующего материализма» он указывал, что «союз» с ними в той или иной форме, в той или иной степени «для нас обязателен в борьбе с господ­ствующими религиозными мракобесами» *.



Творчество знаменитого философа XIX века Фридриха Ницше, к сожалению, почти неизвестно современному чи­тателю в нашей стране, хотя в начале века в России ши­роко издавались его произведения (качество большин­ства переводов, впрочем, оставляло желать лучшего). Увлечение идеями и личностью Ницше во многом переда­лось итем поколениям философов, мыслителей, литерато­ров, которые принадлежат второй половине XX столетия. На Западе основные работы Ницше регулярно переизда­ются, предлагаются различные, иногда прямо противопо­ложные, интерпретации его идей. Короче говоря, Ницше продолжает оставаться современным философом. Дума­ется, что всестороннюю оценку его концепций с точки зре­ния марксизма еще предстоит дать после того, как они будут тщательно проанализированы, а основные произве­дения Ницше заново переведены и изданы. В «Антихри­стианине», одном из главных произведений позднего пе­риода творчества Ницше, содержится множество идей, ко­торые принято считать классическими для этого мыслите­ля. Рассмотрение всех его идей вышло бы за рамки задач данного предисловия, поэтому остановимся на одной, весь­ма важной и до сих пор вызывающей споры и частое осуж­дение — на известном положении Ницше: «Падающего — толкни».

Какой смысл вкладывал немецкий философ в этот сам по себе неприглядный тезис? Ницше прежде всего имел в виду критику христианства, которое считал религией слабых, униженных, рабов. Христианская религия отрица­ет свободу мышления, самостоятельность действий чело­века. Больше того, христианский догматизм, как и всякий другой, нуждается в слое подавленных людей, на кото­рый он мог бы опираться. За несколько десятилетий до Ницше Маркс писал по этому поводу: «Слабость всегда спасалась верой в чудеса; она считала врага побежден­ным, если ей удавалось одолеть его в своем воображении

* Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 45, с. 28.

посредством заклинаний, и утрачивала всякое чувство реальности из-за бездейственного превознесения до небес ожидающего ее будущего и подвигов, которые она наме­рена совершить, но сообщать о которых она считает пока преждевременным» *. Социальная база христианской религии — как раз люди внутренне несвободные, более того, превратившие собственную несвободу в идеал, сми­рение — в добродетель. Но человек — движется далее мысль Ницше — свободен, а смирение есть оковы, кото­рые надевает на людей лицемерная каста жрецов ради достижения собственной власти. Вывод Ницше выглядит парадоксальным: не свержение строя, порождающего несвободу, а возрождение идеала сильной и свободной личности — идеала античности и Возрождения, отказ от культа слабости и униженности, покаяния, жертвы и са­мопожертвования, навязанного религией лицемерия.

Нацизм в свое время ухватился за эти рассуждения Ницше, истолковав их на свой лад и объявив войну «сла·-бым», а именно тем, кого следовало бы поработить или уничтожить ради процветания «высшей расы». Но фашист­ская интерпретация идей Ницше, разумеется, до крайности искажала его мысли, превращала мыслителя в шовиниста и человеконенавистника, каким он не был. Вины философа в такой интерпретации его трудов нет, читатель сможет убедиться в этом, внимательно прочитав перевод «Анти­христианина».

Работы Зигмунда Фрейда, как известно, вызвали резко враждебное отношение в религиозных кругах. Как и пред­полагал основатель психоанализа, атака на это направ­ление в психологии и психотерапии началась после того, как психологическому исследованию стали подвергать религиозные убеждения, этот последний бастион слепой веры. По-видимому, именно в лоне религиозной критики был рожден, вылеплен образ Фрейда как некоего интел­лектуального чудовища, посягнувшего на святая свя­тых — мир интимной жизни человека. Дело не ограничи­лось нападками теологов. В нацистской Германии все про­изведения мыслителя были сожжены публично. Геббельс, руководивший в 1933 г. сожжением книг, неугодных ре­жиму, сопроводил акт уничтожения произведений Фрей­да следующими словами: «За разрушающую душу пере-

оценку сексуальной жизни и во имя благородства чело­веческого духа предаю пламени работы некоего Зигмунда Фрейда».

В нашей стране последние издания Фрейда датируют­ся началом 30-х годов. После этого происходившие в об­ществе негативные процессы, связанные с культом лично­сти Сталина, сделали невозможным не только развитие, но и само существование довольно сильной, с мировой известностью, советской психоаналитической школы. Вплоть до последнего времени идеи и методики психоана­лиза, как правило, объявлялись «иррационализмом», несмотря на всю необоснованность такого рода оценок. В статье «Будущее одной иллюзии» Фрейд предстает про­должателем как раз рац.ионалистической, просве­тительской линии в философии.

Собственно психологические идеи Фрейда стали уже при его жизни предметом научной критики, методики его были во многом пересмотрены, а сама школа психоанали­за претерпела значительную эволюцию. Поэтому с науч­ной точки зрения концепцию Фрейда можно оценить лишь как этап — хотя и важный — в развитии совре­менных представлений о феномене бессознательного и его роли в человеческом поведении. Однако выводы Фрей­да, касающиеся места религии и религиозных заблужде­ний в культуре, обществе и сознании человека, сам под­ход к религии как к феномену психики и в контексте изу­чения неврозов представляются интересными и в оп­ределенных моментах плодотворными, продолжающи­ми рационалистическую критику религиозного мировоз­зрения.

Эрих Фромм известен советскому читателю по книге «Иметь или быть?» *. Ученик Фрейда, один из классиков направления, получившего название «неофрейдизм», Фромм значительную часть своих работ посвятил популя­ризации идей учителя. Новое в его взглядах по сравнению со взглядами Фрейда состояло в большем внимании к со­циальным вопросам, что видно и по его книге «Психоана­лиз и религия», публикуемой в настоящем сборнике. Цент­ральное место в ней занимает различение «авторитарного» и «гуманистического» моментов (сторон) в религии. За­щищая гуманистические принципы, борясь против фети-



* Фромм Э. Иметь или быть? М., 1986.

9

* Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 8, с. 123.

8


шизма, Фромм пытается найти союзников повсюду, в том числе и в религии. Заметим, однако, что принцип «не уби­вай» — безусловно, гуманистический принцип — вовсе не является исключительной собственностью христианской религии, он существовал с зарождения цивилизации и является древней общечеловеческой нормой. Христианст­во лишь подхватило его, как, впрочем, и другие простые общечеловеческие правила нравственности, возвело в ранг «заповеди», данной людям свыше и якобы потому стоящей над человеческими отношениями, и в таком христиан­ски приукрашенном, назидательно-менторском виде внед­рило в общественное сознание.

Такими же нормами человеческих отношений являются некоторые другие заповеди, например: «не прелюбодейст­вуй», «не кради», «не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего», «почитай отца твоего и матерь твою», «не желай жены ближнего твоего и не желай дома ближ­него твоего». Марксизм в своем этическом учении вовсе не отрицает необходимости соблюдения этих правил че­ловеческого общежития, наоборот, настаивает на безус­ловном их выполнении.

В то же время в «нравственном законе» христианства имеются и такие заповеди, которые не могут не вызвать у современного человека недоумения. Действительно, как согласуется с принципом самого христианского учения — принципом любви к ближнему — такая заповедь: «Не де­лай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху и что на земле внизу, и что в водах ниже земли, не поклоняйся им и не служи им; ибо я господь, бог твой, бог ревнитель, за вину отцов наказывающий детей до третьего и четвертого рода, ненавидящих меня, и творя­щий милость до тысячи родов любящим меня и соблюдаю­щим заповеди мои» (Втор. 5:8—10). Точно по.смыслу эту так называемую нравственную заповедь следовало бы сформулировать так: «Если не будешь меня любить — накажу и тебя, и детей твоих». Именно такого рода сторо­ны в христианстве и других религиях Фромм называет авторитарными.

Среди идей, высказываемых Фроммом, можно встре­тить и марксистские по сути своей положения. Так, рас­суждения о «проекции» и «отчуждении» перекликаются с отдельными мыслями из «Экономическо-философских рукописей 1844 года»: «Чем больше вкладывает человек

в бога, тем меньше остается в нем самом» *; «...В религии самодеятельность человеческой фантазии, человеческого мозга и человеческого сердца воздействует на индивиду­ума независимо от него самого, т. е. в качестве какой-то чужой деятельности, божественной или дьявольской...» **.

Выделяя гуманистические моменты в религии, ее пози­тивное содержание, Фромм пытается найти форму компро­мисса, которая позволила бы объединить как можно боль­шее количество людей под знаменами общечеловеческих ценностей. И уже в этом отделении общих принципов религии от определенной формы их выражения налицо противоречие: ведь каждая религия полагает, что отли­чается от других своей особенной и единственно истинной сущностью.

Что касается позитивного содержания, заложенного в социальных принципах христианства, как таковых, взя­тых в отвлечении от общечеловеческих мотивов, то Маркс высказался на этот счет весьма недвусмысленно. «Соци­альные принципы христианства,— писал он,— оправды­вали античное рабство, превозносили средневековое кре­постничество и умеют также, в случае нужды, защищать, хотя и с жалкими ужимками, угнетение пролетариата.

Социальные принципы христианства проповедуют не­обходимость существования классов — господствующего и угнетенного, и для последнего у них находится лишь благочестивое пожелание, дабы первый ему благодетель­ствовал.

Социальные принципы христианства переносят на небо... компенсацию за все испытанные мерзости, оправ­дывая тем самым дальнейшее существование этих мерзо­стей на земле.

Социальные принципы христианства объявляют все гнусности, чинимые угнетателями по отношению к угне­тенным, либо справедливым наказанием за первородный и другие грехи, либо испытанием, которое господь в своей бесконечной мудрости ниспосылает людям во искупление их грехов.

Социальные принципы христианства превозносят тру­сость, презрение к самому себе, самоунижение, смирение, покорность, словом — все качества черни, но для проле-

* Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 88. ** Там же, с. 91.

И

тариата, который не желает, чтобы с ним обращались, как с чернью, для пролетариата смелость, сознание соб­ственного достоинства, чувство гордости и независимо­сти — важнее хлеба.



На социальных принципах христианства лежит печать пронырливости и ханжества, пролетариат же — рево­люционен.

Вот как обстоит дело с социальными принципами хри­стианства» *.

Критика Марксом христианства относится не только к протестантизму и католицизму, но и к иудаизму, и к ряду восточных религий, она направлена на религию в целом.

В научном анализе религиозного сознания Фромм, оче­видно, делает шаг назад по сравнению с Фрейдом, жерт­вуя научностью ради популярного, доходчивого изло­жения.

Работу Альбера Камю «Миф о Сизифе» иногда назы­вают «манифестом атеистического экзистенциализма», хотя для читателя, не знакомого с католицизмом, его ду­хом и догматами, будет не очень понятно, почему рассуж­дения мыслителя об абсурде, самоубийстве и «все дозво­лено» Достоевского вообще относятся к атеизму. Но во Франции 40-х годов это произведение Камю воспринима­лось как прямая атака на религию. Французский мысли­тель стремится проанализировать сознание человека, лишившегося религии, веры в бога, а именно такова судь­ба современного человека, как считает Камю. Это созна­ние находится на той грани, когда веры у человека уже нет, а новой точки опоры еще нет. Человеку в таком со­стоянии очень трудно примириться с мыслью о бессмыс­ленности поисков внешней опоры, с тем, что он должен рассчитывать только на себя. Это «разорванное» созна­ние — сознание абсурда — Камю и выразил в «Мифе о Сизифе». Если бога нет, стоит ли жизнь того, чтобы ее прожить? — задает мыслитель свой главный вопрос. Столкновение с бессмысленностью мира — делается вывод в книге — приводит нерелигиозного человека к единст­венному выходу, к надежде, которая заключена в нем са­мом, в творческой открытости его существования.

Хотелось бы только заметить, что подобно тому, как религиозное чувство «есть общественный продукт», так

* Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 4, с. 204—205.

12

и иррелигиозное чувство имеет вполне определенные со­циальные истоки, а именно стремление освободиться от духовных оков, связывающих человека с целью сохране­ния существующего социального порядка. Не случайно протест против догматизма принимает особенно резкие формы именно в периоды революционных преобразований.



К очерку Камю примыкает небольшая работа Жана Поля Сартра — одного из крупнейших философов XX ве­ка. Сартр четко и недвусмысленно ставит по крайней мере два важнейших философских вопроса: существует ли «природа человека» и каково отношение «свободы челове­ка» и «обстоятельств»? На первый вопрос мыслитель от­вечает в духе экзистенциализма, доказывая принципиаль­ное положение об открытости человека, о том, что чело­век — это не что иное, как тот проект, который им самим конструируется, это то, что каждый решается сделать со своей жизнью, это — самоопределение, а не предопределе­ние. Нет никакой «природной» или «божественной» сущ­ности, которая могла бы предрешать поведение и мышле­ние, тем более неверно было бы приписывать человеку предопределение свыше. За этими рассуждениями Сартра лежит максима экзистенциалистской морали — человек совершенно свободен в своей внутренней жизни, и никакие обстоятельства не могут поколебать этой его изначальной свободы, от которой, как парадоксальным образом выра­зил это Сартр, человеку не спастись. Но парадокс заклю­чен не только в способе выражения, но и в том, что Сартр, сам, видимо, того не желая, начинает строить совершенно определенную картину человеческого бытия, возвращаясь к концепции человека как существа, имеющего свое «ес­тество», а именно естество внутренней свободы. Кроме того, человек — и это понятно не только марксистам — не может довольствоваться только внутренней свободой. Изменение внешних обстоятельств, создание достойного людей образа жизни — важнейший принцип гуманизма.

Думается, читатель с интересом познакомится с идеями крупнейших западных философов XX столетия.

Почему публикация этих произведений стала возможна только сегодня, а не пять или более лет назад? Процессы демократизации, расширяющейся гласности, все то, что мы называем движением за перестройку, обновление на­шего общества, заставляет ставить по-новому и многие вопросы, связанные с отношением к мировому культурно-

13


му, в частности философскому, наследию. Учет опыта кри­тики религии, накопленного в развитии мировой филосо­фии в XIX—XX веках, без сомнения, продвинет наши пред­ставления о возможностях теоретического анализа рели­гиозного сознания. Тот уровень обсуждения проблем ре­лигии, на который выходят современные ее критики, а именно философский уровень позволяет ставить вопрос о нетождественности религиозного сознания — рели­гии. Первое гораздо шире и является определенной социально-психологической установкой, связанной с умонастроением довольно широких консервативно наст­роенных общественных слоев, страшащихся перемен, фе­тишизирующих определенные социальные институты и установления, превращающих в теоретические и прак­тические догмы собственно охранительные лозунги. Не случайно нередко наблюдающееся смыкание консерва­тивных групп с религиозными организациями, строящи­ми свою деятельность на безусловном «поклонении» и «служении» культовым символам.

Всякая революция, в том числе и наша, происходящая в стране сегодня революция, неизбежно ломает привыч­ные, устоявшиеся формы жизни и деятельности, поэтому содержащаяся в критике религиозного сознания крити­ка догматизма и рабской установки на подчинение фетишизируемым иллюзиям, порождениям мещанской боязни нового, несомненно, внесет свой позитивный вклад в утверждение складывающегося в ходе перестройки ре­волюционного образа социализма.

Хотелось бы сформулировать в заключение принци­пиальную позицию марксизма по вопросу об атеизме и немарксистской критике религии. В письме Арнольду Руге от 30 ноября 1842 года Маркс высказывает следующую мысль: «...религия сама по себе лишена содержания, ее истоки находятся не на небе, а на земле, и с уничтожением той извращенной реальности, теоретическим выражением которой она является, она гибнет сама собой... Поменьше щеголять вывеской «атеизма» (что напоминает детей, уве­ряющих всякого, кто только желает их слушать, что они не боятся буки) и лучше пропагандировать содержание философии среди народа» *. Противопоставление рели­гии как отсутствия содержания и философии как

содержательного рассуждения встречается в работах Маркса «Различие между натурфилософией Де­мокрита и натурфилософией Эпикура», «Передовица в № 179 «Kölnische Zeitung», «К критике гегелевской фи­лософии права», «Экономическо-философские рукописи 1844 года» и др. Маркс специально указывал, что все без исключения философские учения прошлого, каждое в свое время, обвинялись теологами в отступничестве от религии. Это ли не доказательство их противоположности религии? Хотя, уточняет он, противоположности и неистинной, по­скольку «философия постигает религию в ее иллюзорной действительности» *. Противоположность религии и фи­лософии, как критики религии, прекрасно выражена и в «Критике гегелевской философии права. Введении».

С другой стороны, Маркс проводил важное различие между атеизмом и коммунизмом, отмечал, что по отноше­нию к коммунизму, как реальному гуманистическому дей­ствию, атеизм вращается преимущественно в абстрактном, философском гуманизме. Подобно тому как «атеизм, в ка­честве снятия бога, означает становление теоретического гуманизма... коммунизм, в качестве снятия частной соб­ственности, означает требование действительно челове­ческой жизни, как неотъемлемой собственности человека, означает становление практического гуманизма; другими словами, атеизм есть гуманизм, опосредствованный с са­мим собой путем снятия религии, а коммунизм — гума­низм, опосредствованный с самим собой путем снятия частной собственности. Только путем снятия этого опос-редствования,— являющегося, однако, необходимой пред­посылкой,— возникает положительно начинающий с са­мого себя, положительный гуманизм» **.

Маркс подчеркивает, что атеизм есть теоретический, абстрактный гуманизм, поскольку его метод — просвети­тельство. В отличие от него коммунистическое переуст­ройство общества настаивает на необходимости утверж­дения гуманистических, общечеловеческих целей практи­ческим путем, через уничтожение системы эксплуатации человека человеком.

Таким образом, вырисовывается четкая марксова пози­ция по отношению к атеизму и критике религии. Атеизм,

* Маркс К-, Энгельс Ф. Соч., т. 27, с. 370.

14

* Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 169. ** Там же, т. 1, с. 322.



15

по Марксу, принадлежит к числу общечеловеческих за­дач освобождения, эмансипации человеческой сущности путем непосредственной критики ложного, заблуждающе­гося сознания. Как таковой, атеизм не может достичь сво­их целей, последние достижимы лишь на путях обществен­ного переустройства, создающего, в свою очередь, пред­посылки для раскрытия сущностных сил человека, для положительного гуманизма, который не сводится ни к теоретическому отрицанию отчуждения — в конкрет­но-исторической форме атеизма, ни к практическому его отрицанию, а есть творческое созидание человеком своей собственной сущности.

Публикуемые в этой книге произведения дают, конеч­но, лишь теоретическую критику, но и это шаг на пути к освобождению человека.



А. А. Яковлев

Фридрих Ницше

АНТИХРИСТИАНИН

Опыт критики христианства



ПРОКЛЯТИЕ ХРИСТИАНСТВУ ПРЕДИСЛОВИЕ



Эта книга для совсем не­многих. Возможно, ни _ одного из них еще вовсе

нет на свете. Быть может, они — те, что понимают мое­го Заратустру '; так как же смешивать мне себя с теми, кого и сегодня уже слышат уши?.. Мой день — послезавт­рашний; некоторые люди рождаются на свет «по­смертно».

Условия, при которых меня можно понимать,— а тогда уж понимать с неизбежностью,— мне они известны доско­нально, доподлинно. Необходима в делах духа честность и неподкупность, и необходимо закалиться в них,— иначе не выдержишь суровый накал моей страсти. Нужно свык­нуться с жизнью на вершинах гор,— чтобы глубоко под тобой разносилась жалкая болтовня о политике, об эгоизме народов. Нужно сделаться равнодушным и не задаваться вопросом о том, есть ли польза от истины, не окажется ли она роковой для тебя... Нужно, как то свойственно силь­ному, отдавать предпочтение вопросам, которые в наши дни никто не осмеливается ставить; необходимо мужество, чтобы вступать в область запретного; необходима пред­определенность — к тому, чтобы существовать в лабирин­те ". И семикратный опыт одиночества 3. И новые уши для новой музыки. И новые глаза — способные разглядеть

17


Φ. Ницше

наиотдаленнейшее. Новая совесть, чтобы расслышать истины, прежде немотствовавшие. И готовность вести свое дело в монументальном стиле — держать в узде энер­гию вдохновения... Почитать себя самого; любить се­бя самого; быть безусловно свободным в отношении себя самого.

Вот кто мои читатели, читатели настоящие, читатели согласно предопределению; что проку от остальных?.. Ос­тальные — всего лишь человечество... Нужно превзойти человечество силой, высотой души — превзойти его пре­зрением...

Фридрих Ницше

1

Взглянем в лицо самим | себе. Мы гиперборей­цы 4 — мы хорошо зна­ем, как далеко в стороне живем. «Ни по земле, ни по воде не найдешь ты пути к гиперборейцам» — это еще Пиндару было известно о нас. По ту сторону Севера, льда, смерти — там живем, там наше счастье... Мы открыли счастье, мы ведаем путь, мы вышли из лабиринта тысячелетий. Кто еще-то его нашел? Уж не «современный» ли человек?.. «Я в безысходности, я — это Все, что пребывает в пол­нейшей безысходности»,— вздыхает современный чело­век 5... Такой «современностью» мы переболели — худым миром, трусливыми компромиссами, добродетельной нечи­стотой современных утверждений и отрицаний, Да и Нет. Терпимость, largeur * сердца — все «понимать», все «про­щать» — это для нас сирокко. Лучше жить во льдах, чем среди современных добродетелей и прочих южных ветров!.. Мы были весьма мужественны, не щадили ни себя, ни других — но мы вовсе не знали, куда податься с нашим мужеством. Нами овладела мрачность, нас стали называть фаталистами. Наш фатум — он был пол­нотою сил, их напряжением, их напором. Мы жаждали



* Широта, великодушие (φρ.).

18

Антихристианин

молний и подвигов, куда как далеко от нас было счастье немощных — «покорность»... В воздухе запахло грозой, природа,— а это мы сами,— покрылась тьмою — ибо не было у нас пути. Формула нашего счастья: Да, Нет, прямая линия, цель...

2

Что хорошо? — Все, от че­го возрастает в человеке чувство силы, воля к вла­сти, могущество.



Что дурно? — Все, что идет от слабости. Что счастье? — Чувство возрастающей силы, власти, чувство, что преодолено новое препятствие.

Не удовлетворяться, нет,— больше силы, больше вла-. сти! Не мир — война; не добродетель, а доблесть (добро­детель в стиле Ренессанса, virtu 6,— без примеси мора-лина).

Пусть гибнут слабые и уродливые — первая заповедь нашего человеколюбия. Надо еще помогать им гибнуть. Что вреднее любого порока? — Сострадать слабым и калекам — христианство...

3

Проблема, что я ставлю, не в том, кто сменит че-_ ловека в ряду живых су­ществ (человек—конец), а в том, какой тип человека надлежит взращивать, какой наиболее высокоценен, более других достоин жизни, какому принадлежит бу­дущее 7.



Такой высокоценный тип в прошлом нередко существо­вал на земле — но как счастливый, исключительный слу­чай и никогда — согласно воле. Напротив, его более всего боялись, он, скорее, внушал ужас, и страх заставлял желать, взращивать и выводить обратное ему — домаш­нее, стадное животное, больное человеческое животное — христианина...

19


Антихристианин 6


Φ. Ницше 4



Чeлoвeчecтвo не разви­вается в направлении лучшего, высшего, более сильного — в том смысле, как думают сегодня. «Прог­ресс» — это просто современная, то есть ложная, идея. Европеец наших дней по своей ценности несравненно ниже европейца Ренессанса; поступательное развитие отнюдь не влечет за собой непременно возрастания, возвышения, умножения сил.

В ином отношении отдельные удачные феномены бес­престанно появляются — в разных частях света и на поч­ве самых различных культур; в них действительно воп­лощен высший тип человека — своего рода сверхчело­век в пропорции к человечеству в целом. Такие счастли­вые случаи были возможны и, вероятно, будут возможны · всегда. Даже целые поколения, племена, народы могут быть при известных обстоятельствах таким точным по­паданием.

5

Нечего приукрашивать христианство — оно вело _ борьбу не на жизнь, а на смерть с высшим типом человека, оно предало анафеме все основные его инстинкты и извлекло из них зло — лукаво­го в чистом виде: сильный человек — типичный отверже­нец, «порочный» человек. Христианство принимало сто­рону всего слабого, низкого, уродливого; свой идеал оно составило по противоположности инстинктам сохранения жизни, жизни в силе; христианство погубило разум даже самых сильных духом натур, научив чувствовать заблуж­дение, искушение, греховность в самых высших ценностях духовного. Самый прискорбный случай — Паскаль8, испорченный верой в то, что разум его испорчен первород­ным грехом, тогда как испорчен он был лишь христиан­ством!..



20



D

Предо мною ужасное, тя­гостное зрелище: я от­кинул занавес, скрывав­ший человеческую порчу. Слово это, когда произношу его я, не заподозрят хотя бы в одном — в том, что оно содер­жит моральное обвинение человечества. Еще раз под­черкну: в моих словах нет моралина, до такой степени нет, что порчу сильнее всего чувствую я там, где до сих пор сознательнее всего чают «добродетельного» и «бо­гоугодного». Порча — вы уже догадываетесь — это для меня decadence 9. Мое утверждение состоит в том, что ценности, в какие современное человечество вклады­вает максимум желательного для себя,— это ценности decadence'a.

Животное, целый животный вид, отдельная особь в моих глазах испорчены, если утратили свои инстинкты, если вредное для себя предпочитают полезному. История «высших чувств», «идеалов человечества»,— возможно, мне придется рассказать ее,— вероятно, почти все объяс­нила бы в том, почему человек так испорчен. Жизнь для меня тождественна инстинкту роста, власти, накопления сил, упрямого существования; если отсутствует воля к власти 10, существо деградирует. Утверждаю, что во­ля к власти отсутствует во всех высших ценностях чело­вечества,— узурпировав самые святые имена, господству­ют ценности гибельной деградации, ценности нигилисти­ческие.



7

Христианство называют религией сострадания... Сострадание противопо­ложно аффектам тонуса, повышающим энергию жизнен­ного чувства,— оно воздействует угнетающе. Сострадая, слабеешь. Сострадание во много крат увеличивает потери в силе, страдания и без того дорого обходятся. Сострада-

21

Φ. Ницше

ние разносит заразу страдания " — при известных обстоя­тельствах состраданием может достигаться такая совокуп­ная потеря жизни, жизненной энергии, что она становится абсурдно диспропорциональной кванту причины (пример: смерть назарянина). Вот одно соображение, а есть и дру­гое, более важное. Если предположить, что сострадание измеряется ценностью вызываемых им реакций, то жизне-опасный характер его выступает с еще большей ясностью. В целом сострадание парализует закон развития — закон селекции. Оно поддерживает жизнь в том, что созрело для гибели, оно борется с жизнью в пользу обездоленных и осужденных ею, а множество всевозможных уродств, в ка­ких длит оно жизнь, придает мрачную двусмысленность самой жизни. Люди отважились назвать сострадание доб­родетелью (для любой благородной морали сострадание — слабость), однако пошли и дальше, превратив сострада­ние в главную добродетель, в почву и источник всех иных,— правда, нельзя забывать, что так это выглядит с позиции нигилистической философии, начертавшей на своем щите отрицание жизни. Шопенгауэр '2 был по-сво­ему прав: сострадание отрицает жизнь, делает ее достой­ной отрицания, сострадание — это практический ниги­лизм 13. Скажу еще раз: этот депрессивный, заразный ин­стинкт парализует инстинкты, направленные на сохране­ние жизни, на повышение ее ценности,— он бережет и множит всяческое убожество, а потому выступает как глав­ное орудие, ускоряющее decadence. Сострадание — это проповедь Ничто!.. Но только не говорят — «Ничто», а вместо этого говорят — «мир иной», «бог», «подлинная жизнь», или нирвана, искупление, блаженство... Эта не­винная риторика из сферы религиозно-моральной идио­синкразии выглядит далеко не столь невинной, когда начинаешь понимать, какая тенденция маскируется воз­вышенными словами — враждебность жизни. Шопен­гауэр был врагом жизни, а потому сострадание сдела­лось для него добродетелью... Аристотель, как известно, видел в сострадании болезненное, опасное состояние, ког­да время от времени полезно прибегать к слабительному: трагедию он понимал как такое слабительное. Ради ин­стинкта жизни следовало бы на деле искать средство нане­сти удар по такому опасному, болезнетворному скопле­нию сострадания, как в случае Шопенгауэра (и, к со­жалению, всего нашего литературно-художественного

22

Антихристианин

decadence'a от Санкт-Петербурга до Парижа, от Тол­стого до Вагнера),— нанести удар, чтоб оно лопнуло... Нет ничего менее здорового во всей нашей нездоровой современности, чем христианское сострадание. Тут-то послужить врачом, неуступчивым, со скальпелем, в ру­ках,— наша обязанность, наш способ любить людей, благодаря этому мы, гиперборейцы, становимся фило­софами!..



8

Необходимо сказать, кого мы считаем своей проти-воположностью,—бого­словов и всех, в ком течет богословская кровь,— всю нашу философию... Надо вблизи увидеть эту фатальность, а лучше пережить ее самому и разве что не погибнуть от нее, чтобы уж вовсе не понимать тут шуток (вольнодумство гос­под естествоиспытателей и физиологов в моих глазах толь­ко шутка, им в этих материях недостает страсти, им недо­стает страдания). Зараза распространилась дальше, чем думают: богословский инстинкт «высокомерия» я обна­руживал везде, где люди в наши дни ощущают себя «иде­алистами» и в силу высшего своего происхождения при­сваивают себе право глядеть на действительность непри­язненно и свысока. Идеалист что жрец, все высокие по­нятия у него на руках (да и не только на руках!), он с благожелательным презрением кроет ими и «рассудок», и «чувства», и «почести», и «благополучие», и «науку»: все это ниже его, все это вред и соблазн, над которы­ми в неприступном для-себя-бытии парит «дух»... Как если бы смирение, целомудренность, бедность, од­ним словом, святость не причинили жизни вреда куда большего, чем самые ужасные извращения и пороки... Чистый дух — чистая ложь... Пока признается сущест­вом высшего порядка жрец, этот клеветник, отрицатель и отравитель жизни по долгу службы, не будет ответа на вопрос: что есть истина? Если истину защищает адвокат отрицания и небытия, она уже вывернута наиз­нанку...

Φ. Ницше 9

»бъявляю войну инстинк­ту теолога: след его обна-_ руживаю повсюду. У ко­го в жилах течет богословская кровь, тот ни на что не способен смотреть прямо и честно. На такой почве разви­вается пафос, именуемый верой: раз и навсегда зажмурил глаза, не видишь себя и уже не смущаешься своей неизле­чимой лживостью. Из дефектов зрения выводят мораль, добродетель, святость; чистую совесть ставят в зави­симость от ложного видения, требуют, чтобы никакой иной способ видения не признавался,— свой же соб­ственный назвали «искуплением», «вечностью», «бо­гом» и объявили священным. Но я везде докапывался до богословского инстинкта — до этой самой распространен­ной, по-настоящему «подпольной» формы лживости, какая только есть на свете. Если для богослова что-то истинно, значит, это ложь — вот вам, пожалуйста, критерий истины. Самый глубокий инстинкт самосохранения воспрещает богослову чтить или хотя бы учитывать реальность — ив самом малом. Куда только простирается его влияние, всюду извращены ценностные суждения, а понятия «ис­тинного» и «ложного» непременно вывернуты наизнанку: самое вредное для жизни называется «истинным», то же, что приподнимает, возвышает, утверждает, оправдывает жизнь, что ведет к ее торжеству, считается «ложным»... Если, случается, богословы протягивают руку к власти, воздействуя на «совесть» государей (или народов), мы мо­жем не сомневаться в том, что, собственно, происходит: рвется к власти воля к концу, нигилизм воли...

10

Немцы сразу поймут меня, если я скажу: философия _ испорчена богословской



кровью. Протестантский пастор — прадед немецкой фи­лософии, сам протестантизм — ее peccatum originale *. Вот

* Первородный грех (лат.).

24

Антихристианин

определение протестантизма — это односторонний пара­лич христианства — и разума... Достаточно сказать — «Тюбингенский институт» м, чтобы понять, что такое не­мецкая философия по своей сути — коварная, скрытная теология... Никто в Германии не лжет лучше швабов — те лгут с невинностью... Откуда это ликование, охватив­шее ученый мир Германии (на три четверти состоящий из пасторских и учительских сынков), когда выступил Кант? 15 Откуда эта убежденность немцев, еще и теперь находящая отклик, будто с Канта начался поворот к луч­шему? Богословский инстинкт немецкого ученого угадал, что отныне вновь возможно... Вновь открылась потайная тропа, ведущая к прежнему идеалу, вновь объявились понятие «истинного мира», понятие морали как самой сути мира (два самых злокачественных заблуждения, какие только есть!): благодаря лукаво-хитроумному скептицизму они если и не доказуемы, то уже и не опровержимы... Разум, права разума так далеко не простираются... Реаль­ность обратили в «кажимость»; от начала до конца лож­ный мир сущего провозгласили реальностью... Успех Кан­та — успех богослова, и только: подобно Лютеру 16, подоб­но Лейбницу '', Кант стал новым тормозом на пути немец­кой порядочности с ее и без того не слишком твердой по­ступью...

11

Еще слово против Канта-моралиста. Доброде- тель — это либо наша выдумка, глубоко личная наша потребность и орудие са­мозащиты, либо большая опасность. Все, что не обусловли­вается нашей жизнью, вредит ей: вредна добродетель, основанная на почитании понятия «добродетель», как того хотел Кант. «Добродетель», «долг», «благое в себе», бла­гое безличное и общезначимое — все химеры, в которых находит выражение деградация, крайняя степень жизнен­ной дистрофии, кенигсбергский китаизм. Глубочай­шие законы сохранения и роста настоятельно требуют ооратного — чтобы каждый сочинял себе добродетель, выдумывал свой категорический императив. Когда народ



25

смешивает свой долг с долгом вообще, он погибает. Ничто не поражает так глубоко, ничто так не разрушает, как «безличный долг», как жертва молоху абстракции... И по­чему только категорический императив Канта не восприни­мали как жизнеопасный!.. Только богословский инстинкт и взял его под защиту!.. Когда к действию побуждает инстинкт жизни, удовольствие служит доказательством того, что действие было правильным, a для нигилиста с христианской догмой в потрохах удовольствие служило аргументом против... Ничто так быстро не разрушает, как работа, мысль, чувство без внутренней необходимости, без глубокого личного выбора, без удовольствия, как автоматическое исполнение «долга»! Прямой рецепт decadence'a, даже идиотизма... Кант сделался идиотом... И это современник Гёте! Роковой паук считался — нет, все еще считается первым немецким философом!.. Умолчу о том, что думаю о немцах... Не Кант ли видел во французской революции переход от неорганической формы государства к органической? Не он ли задавался таким вопросом: бывают ли события, объяснимые лишь мораль­ными задатками человечества, так что тем самым было бы доказано «тяготение человечества k благу»? Ответ Канта: такое событие — революция. Ошибочный инстинкт во всем, противоестественность инстинктов, немецкий decadence в философском обличье — вот вам Кант!..

12

Вычту двух-трех скепти-ков — в истории филосо-фии это приличный тип; остальные не знакомы и с самыми элементарными требо­ваниями интеллектуальной благопристойности. Они как самки — все эти великие мечтатели и диковинные звери; у всех «прекрасные чувства» сходят за аргументы, взды­мающаяся грудь — за меха, раздуваемые божеством, убеждение — за критерий истины. Напоследок Кант попы­тался — по-немецки невинно — придать наукообразный вид этой форме порчи, этому отсутствию интеллектуаль­ной совести, он изобрел понятие «практического разу­ма» — особого разума, когда уже не надо беспокоиться о



разумности, коль скоро заявляет свои права мораль, коль скоро громогласно раздается требование: «Ты обязан!..» Если мы примем во внимание, что почти у всех народов фи­лософ наследует и развивает тип жреца, то нас уже не уди­вит эта привычка чеканить фальшивую монету, обманы­вая самого себя. Коль скоро на тебя возложены священные обязанности — как-то: совершенствовать, спасать, искуп-лять людей, коль скоро ты носишь божество в своей груди и выступаешь рупором потусторонних императивов, то ты со своей миссией недосягаем для чисто рассудочных оце­нок, тебя освящает обязанность, ты сам тип высшего по­рядка!.. Что жрецу знание! Он слишком высок для наук!.. А ведь до сей поры царил жрец!.. Он определял, что «истин­но», что «неистинно»!..

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница