Славяно-германская компаративистика




Скачать 350.57 Kb.
Дата17.06.2016
Размер350.57 Kb.
Славяно-германская компаративистика

Т. Е. Аникина, канд. филол. наук, Санкт-Петербургский государственный

университет (Россия)
Слово в эпоху бидермейера (Божена Немцова, Каролина Светлая)
Чешская литература первой половины XIX в. формировалась в непосредственной близости с литературами: русской, австрийской и немецкой. Русский сентиментализм и романтизм, немецкий романтизм не могли не оказать влияния на возрождающуюся чешскую литературу. Но особенно близок чехам оказался бидермейер — переработка ампира в угоду филистеру. Если стиль ампир представляет собой императорский стиль, с монументальностью, призванной нечто репрезентировать, с изысканностью и роскошью, отвечающей таким целям, с обращением к разуму, а не чувствам, с идеями государственности (искусство, согласно эстетике ампира, призывает воспитывать в человеке чувство долга, гражданственность, жизнь — это служение государству, отчизне, а не забава, наслаждение или развлечение), то аполитичный обыватель-филистер, озабоченный личным благоденствием, изменил мир ампира в духе интимности и домашнего уюта. Буржуа-филистер внешне стремится жить как аристократ, но, не будучи им, не соответствует идее государственности, заложенной в самом понятии аристократии. Поскольку аристократизм ампира с его гражданской направленностью недоступен кругозору буржуа, то он создает созвучное себе направление бидермейра, где «все в упрощенном и удешевленном виде как бы повторяет бытовой уклад аристократа рубежа XVIII—XIX вв., но дышит большим комфортом и опрятностью» [БСЭ]. Поскольку бидермейер возник в тот момент, когда реалистическое искусство, которое, в свою очередь, связано с появлением образа буржуа, оттесняет на задний план романтизм, «то… cвойственный романтизму интерес к исключительной личности в Б. вытесняется интересом к частному человеку, к маленьким радостям мелкого буржуа, интересом к обыденной жизни бюргеров и крестьян, к окружающей природе» [БСЭ].

Но стиль бидермейера нес в себе и особое отношение к слову. Анализируя рассказ А. Штифтера «Портфель моего прадеда», Мартин Хадеггер замечает: «Показывать истинно великое в малом, указывать вовнутрь незримого, притом сквозь само же лежащее на поверхности и повседневное в мире людей, давать услышать нескaзанное в сказанном, — вот что воздействует в слове поэта. Ибо он указывает вовнутрь того совершенно незримого, что, однако, заведомо и прежде всего определяет все, — этому незримому и обязан соответствовать человек в самой основе существования, если только должно быть так, чтобы он мог жительствовать на этой земле. Поэтически творящее слово указывает в глубь этого основания. Одной из основных черт стиля бидермайер является — описание вещи с целью показать великое в малом, величие простоты».

«Бабушка» Божены Немцовой — яркий пример чешского бидермейера. В повести описывается простая чешская крестьянка, которая приехала в тихое захолустье, к дочери, помочь ей в воспитании внуков, которых она и воспитывает в духе старинных национальных традиций и религиозной нравственности. Действие повести разворачивается на фоне идиллического пейзажа, ее герои простые, искренние души. В повести создается идеальный герой, живущий в единстве с природой. Сущность бытия для чешских писателей — это жизнь в своей скромной стране, в данный момент австрийской провинции, в единстве нежной природой, сохраняя народные традиции: и фольклорные и нравственные.

Одной из фольклорных традиций является особый тип сравнений: сравнение человека с природой, что соответствует и традиции обращения к идиллической природе, свойственной бидермейеру. Такие сравнения существенно отличаются от романтических клише. Эта и другие черты чешского бидермейера, выраженные в слове, и исследуются в докладе на примере творчества Б. Немцевой и К. Светлой.


Литература

Большая советская энциклопедия: В 30 т. М.: Советская энциклопедия, 1969—1978. Т. 3. С. 315 (БСЭ)

.

T. E Anikina



A word in the biedermeier epoch (Bozhena Nemtsova, Karolina Svetlaya)

The Czech literature of the first half of 19th century was formed in close relation with the Russian, Austrian and German national literatures. Russian sentimentalism and Romantic movement, as well as the latter in Germany could not influence the reviving Czech literature in any way. The Biedermeier with its interest to individual person, to small mercies of petty bourgeois, to everyday life of burghers and peasants, to setting appeared to be the most akin to Czechs. The Biedermeier style also stipulated for the special attitude towards a word. “The Grandmother” by Bozhena Nemtsova is the most vivid example of the Czech Biedermeier. The essence of being for Czech writers is living in their small country, in unity with its gentle nature, preservation of the customs, both folkloric and moral. The comparisons used in the novelet are, on the one side, in accordance with folkloric tradition of comparing the protagonist to the nature and setting, what, in turn, complies with the tradition of referring to idyllic nature, so characteristic of the Biedermeier. Such comparisons significantly differ from Romantic formulaic.

А. В. Аниконова, магистр, ст. лаб.,

Санкт-Петербургский государственный университет (Россия)



Восприятие романа словацкого писателя Петера Пиштянека «Rivers of Babylon» («Вавилонские реки») англоязычными читателями
Словацкая литература очень мало переводилась на английский язык, в основном это были переводы словацких авторов конца XIX — начала XX в., таких как Кукучин, Тимрава, Цигер-Гронски и т. д., сделанные американскими переводчиками словацкого происхождения второго-третьего поколения, которые пытались вернуться к своим словацким корням. Из современной словацкой прозы не переводилось почти ничего. Одним из исключений стал перевод на английский язык новеллы «Джин» (1987) Мартина Шимечка, сделанный писателем и переводчиком словацкого происхождения Петером Петро, который в 1968 г. эмигрировал в Канаду и в настоящее время является профессором славянской литературы в университете Британской Колумбии в Ванкувере. Это один из немногих переводов произведений словацкой литературы, который имел успех на Западе и получил престижную премию за лучший художественный перевод года.

В 2007 г. Петер Петро перевел на английский язык роман Петера Пиштянека «Rivers of Babylon» (1991), который был опубликован в Лондоне издательством «Гарнетт Пресс».

Петер Пиштянек (р. 1960) — известный словацкий прозаик. Является автором романов «Rivers of Babylon» (1991), «Молодой Дуонч» (1993), «Rivers of Babylon — 2, или Деревянная деревня» (1994), «Rivers of Babylon — 3, или Конец Фредди» (1999), сборников рассказов «Сказки о Владе для больших и маленьких» (1995), «Новые сказки о Владе для больших и маленьких» (1998), «Топором и ножом» (1999 — в соавторстве с Душаном Тарагелем), «Последние сказки о Владе» (2002), беллетризованных кулинарных рецептов «Рецепты из семейных архивов» (2003).

Произведения Петера Пиштянека, одни из немногих произведений современной словацкой литературы, были переведены и изданы в Хорватии, Турции, Чехии, Франции, Сербии и Великобритании.

Интерес англоязычных читателей к роману привлек нестандартный сюжет. Действие проходит в Братиславе, и на переднем плане описываются судьбы различных мелких жуликов, проституток и представителей городского преступного мира. Главный герой романа Рац — необразованный, примитивный деревенщина, который сбежал в город, чтобы найти работу. Он устроился работником котельной роскошного отеля «Амбассадор» и вскоре понял, что контроль отопления дает ему власть.

В романе с юмором и сарказмом описывается период, когда одна политическая система заменяется другой, а сила и власть переходит к маргинальной части общества, берущей под свой контроль финансовые потоки.

А. Г. Бодрова, канд. филол. наук, Санкт-Петербургский

государственный университет (Россия)


Между славянским и германским: проблема национальной идентичности в травелогах Альмы Карлин

Немецкоязычная писательница Альма Максимилиана Карлин (Alma Maximiliana Karlin, 1889—1950) была по происхождению словенкой. Она родилась в словенском городе Целье, который входил в состав Австро-Венгрии, затем Югославии, а ныне Словении. Однако словенский язык не стал для нее родным — в ее семье говорили только по-немецки.

С юности Карлин проявляет интерес к изучению иностранных языков (к 25 годам в Лондоне она получает диплом «Королевского общества поощрения искусств, промышленности и торговли» по восьми языкам, среди которых нет словенского), а также обычаев и культур других стран, мечтая о кругосветном путешествии. Свою мечту писательнице удается осуществить — в 1919 г. она отправляется в путь. За время восьмилетнего путешествия Карлин побывала в Перу, Панаме, Мексике, Сан-Франциско, на Гавайях, в Японии, Китае, Кореи, Австралии, Новой Зеландии, на Фиджи, Новой Каледонии, Каролингских островах, Новой Гвинее, в Индонезии, Таиланде, Бирме, Индии и других странах.

Травелоги «Одинокое путешествие» («Einsame Weltreise», 1929), и «Под чарами Южного моря» («Im Banne der Südsee», 1930) были опубликованы через несколько лет после ее возвращения домой. Проблема национальной принадлежности часто возникает в данных текстах. Писательницу принимали за немку, австрийку, славянку и даже за морского разбойника. Карлин, родившаяся в государстве, которое перестало существовать в 1918 г., всю жизнь ощущает свою «бездомность». Она путешествует с паспортом Королевства сербов, хорватов и словенцев, о существовании которого многие, кого встречает Карлин, слышат впервые, однако не может себя соотнести с этим новым государством и называет себя австрийкой. Автор утверждает, что у нее две родины — одна по паспорту, а другая по языку, фиксируя тем самым надындивидуальный кризис национальной и государственной идентичности, который был показателен для Европы периода «между двумя войнами».

В годы Второй мировой войны Целье, где жила Карлин, было оккупировано немецкими войсками. Писательница сотрудничала с партизанами, оказывавшими сопротивление нацистскому режиму. Карлин до конца жизни оставалась по паспорту югославкой.

Не только у самой писательницы возникали проблемы национальной самоидентификации, но и исследователям трудно соотнести ее творчество с определенной национальной традицией.

Так австрийские и немецкие ученые исследуют ее путевые заметки в ряду немецкоязычных авторов, например, Иды Пфайффер — писательницы-путешественницы из Вены.

В Словении интерес к творчеству Карлин обострился к 1990-м гг. Выходят в свет монографии о ней, организуются круглые столы, выставки, посвященные ее путешествиям. Хотя сама Карлин никогда не соотносила свое творчество со словенской культурой, ее произведения рассматриваются иногда в контексте словенской литературы (их включают в антологию путевых заметок) или в них видят образцы словенской автобиографической прозы ХХ в.

Существует также мнение, что Альма Карлин была «гражданкой мира». Такая позиция представляется, в свою очередь, проблематичной, поскольку тексты писательницы изобилуют расовыми предрассудками и национальными стереотипами.

Творчество Карлин интересно тем, что показывает условность категории нации и подтверждает перспективность изучения феномена национальности как конструкта, продукта дискурсивных практик.


A. G. Bodrova

Between the slavic and the german: problem of national identity in Alma Karlin’s travelogues

The German-speaking writer Alma Karlin is of interest for research thanks among other things to her boundary biographic situation. She doesn't keep within a framework of a certain national identity. Karlin was born in the Austrian-Hungarian Empire, became later a citizen of Yugoslavia, wrote in German. Karlin’s travelogues contain many examples of unsuccessful attempts to identify her nationality. The similar problem exists also in reception of her work. In the report Karlin's situation is considered as the proof of discursive nature of “nationality”.


Е. Е. Бразговская, д-р филол. наук,

Пермский государственный гуманитарно-педагогический

университет (Россия)
«Сад наук» Чеслава Милоша: Silva rerum ХХ века
Основные положения работы предопределяются подзаголовком. Она посвящена лингво-семиотическому анализу художественной формы Silva rerum. В этом контексте рассматривается «Сад наук» Ч. Милоша [Miłosz, 1979].

Первый проблемный вопрос — трансформационное развитие жанра «сильва» (лес вещей, сад) в польской литературе от эпохи барокко (A. Grabowski, A. Bartoszewski и др.) до конца ХХ в. (T. Konwicki, Cz. Miłosz). Особенности формы (жанрово-стилистическая неоднородность) определяются задачей такого рода книг. С семиотической точки зрения, сильва — это коллекция знаков, позволяющих реконструировать семейную хронику. В нее включались как вербальные тексты (упоминания о значимых событиях рода, семейные предания, анекдоты, фрагменты дневников, писем, стихи, прозаические фрагменты), так и вещные знаки пямяти (прядь волос, засущенный цветок). К сильвам примыкают и книги-«сады»: поэтические сборники, наставления («Вертоград многоцветный» С. Полоцкого).

Милошевская сильва, сохраняя традиционную стилистику означающего (prywatna księga różności), трансформируется в плане означаемого. Это сад наук, интеллектуальное пространство, где посаженное в культуру зерно мысли дает всходы в виде дерева, произрастающей идеи. «Сад наук» — не мертвый, а функционирующий объект искусства [Лихачев, 1991, с. 17], где «коллекцию идей» замещает их актуализация-эпифания. Среди основных интеллектуальных «предметов», произрастающих в саду наук Милоша, — реальность, власть языка и создаваемые им картины мира, интерпретация, идеальный читатель, форма, перевод, авторство. Каждое из этих понятий Милош рассматривает как философский предельный объект (rzecz ostateczna), связывая его с интеллектуальной историей (от эпохи барокко до ХХ в.) и одновременно адаптируя к пространству своей мысли.

Стилистически «Сад наук», по определению автора, есть пограничье между литературой, философией, филологическим исследованием и лекцией, что соотносится со стремлением Милоша-поэта создать форму, способную вместить в себя все пространство мысли (forma bardziej pojemna). «Сад наук» организован по типу барочного регулярного сада, включающего развернутые цитаты и выписки, стихотворные тексты других авторов, комментарии Милоша, его переводы. В самом факте «открытости» такого текста культуре заложены возможности его вероятностной интерпретации. Семантическое пространство книги — это сеть, перемещаться в которой можно как по горизонтальным линиям (история понятий, филиация идей), так и по вертикальным (перевод — переосмысление понятий, определяемый метаязыками эпох и отдельных авторов). Одновременно «Сад наук» можно рассматривать как род биографии (идей) и автобиографии (интеллектуальной истории самого Милоша).

В заключение анализируются когнитивные возможности современных silva rerum в контексте наиболее значимых концепций конца ХХ в. — аутопоэзис, коммуникация как селективный процесс и др.
Литература

Miłosz Cz. Ogród nauk. Paryż: Instytut literacki, 1979.

Nycz R. Sylwy współczesne. Problem konstrukcji tekstu. Kraków: Znak, 1996.

Zachara M. Szlacheckie sylwy i ich funkcje w życiu społecznym, kulturze i mentalności XVII wieku. Warszawa: PWN, 1985.

Коллинз Р. Социология философии. Глобальная теория интеллектуального изменения. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2002.

Лихачев Д. С. Поэзия садов. К семантике садово-парковых стилей. Сад как текст. СПб.: Наука, 1991.
E. E. Brazgovskaya

Ogród naukCzesława Miłosza: Silva rerum in XX century


The paper presents a semiotic analysis of Silva rerum as a literary form. Silva is a collection of signs for reconstrution of family chronicle. It included both verbal texts and signs-things. Miłosz retains the traditional Silva style (księga różności), transforming it in terms of the signified. Now it is a garden of Science, a collection of important concepts of human intellectual history: reality, the power of language, form, translation, the author.


М. М. Кондратенко, канд. филол. наук,

Ярославский государственный педагогический университет

им. К. Д. Ушинского (Россия)
«Выход» как обозначение времени

в славянских и немецких говорах
Одной из задач сравнительного изучения диалектных лексических данных является выявление тех компонентов их семантики, которые оказываются специфическими и ограниченными с точки зрения территории распространения. Особый интерес при этом вызывают факты, связывающие периферийные зоны изучаемых ареалов.

В словенском языке отмечены необычные для Славии обозначения весны: vigred,vilaž и, по-видимому, производное от последнего bivaž — при стандартном названии pomlad. Наибольший спектр значений, относящихся к календарному времени, представлен у существительного viležaj — 1) восход солнца, луны, 2) весна, 3) пасха. Объединяет эти словенские наименования общий принцип номинации — представление весны как чего-то выходящего вовне.

Такая семантическая особенность выглядит изолированной в ближайшем славянском окружении. Однако подобный образ весны представлен в южнонемецких диалектах — Auswärts, Hinauswärts. Эти лексемы отмечены в словаре баварских говоров и словаре говоров Каринтии в XIX в.; фиксируются они и в современных южнонемецких диалектных словарях. Кроме того, в южнонемецких говорах отмечено и параллельное обозначение осени как «входа» (в противоположность весне как «выходу») — Einwärts, Hineinwärts.

Такой словенско-южнонемецкий ареал принципа номинации с учетом большей системности его применения на немецкой языковой территории (а также вхождения в его границы Каринтии, области совместного проживания носителей словенских и немецких диалектов) позволяет говорить о данном обозначении весны как о немецком семантическом заимствовании в словенском.

Однако для заимствования должны существовать определенные условия. Одним из них может быть наличие в семантической структуре лексемы древнего компонента, связанного со временем.

Словенские диалекты традиционно относят к периферийным архаичным зонам Славии. Подобные зоны существуют и на севере славянского диалектного континуума. Здесь в отличие от центральных зон лексема выход зафиксирована во многих значениях, в том числе и связанных с периодизацией времени. Так, лексема выход отмечена в говорах Ярославской области в значениях: «время, период, смерть»; в архангельских говорах — это «время вступления в брак, истечение срока чего-либо», huchod в нижнелужицких говорах означает не только «выход, исход, отъезд», но и «смерть». Таким образом, есть основания предполагать, что лексема выход наряду с абстрактной пространственной семантикой обладала и временным значением, сохранившимся в периферийных северных и юго-западных славянских говорах и утраченным в говорах центра Славии.


Литература

Lexer M. Kärntisches Wörterbuch. Leipzig: Verlag von S. Hirzel, 1862.

Muka A. Słownik dołnoserbskeje rĕcy a jeje narĕcow. Вып. I. — Петроград: Академическая двенадцатая государственная типография, 1921. Вып. II. — Praha, 1928.

Pleteršnik M. Slovensko-nemški slovar. B. I—II. Ljubljana. — 1894—1895.

Wörterbuch von Mittelfranken. Eine Bestandsaufnahme aus den Erhebungen des Sprachatlas von Mittelfranken. — Würzburg: Königshausen&Neumann, 2001.

Архангельский областной словарь. Вып. 8. М.: Изд-во МГУ, 1993.

Ярославский областной словарь: учеб. пособие: В 10 вып. Ярославль: ЯГПИ им. К. Д. Ушинского, 1981—1991.


M. M. Kondratenko

As the designation of time in slavic and german dialects

The article investigates semantic parallels between designations of the word “spring” in the South German and Slovenian dialects, namely: representation of this season as “…………”. In this case the similar principle of the nomination can be interpreted as a semantic borrowing from German to Slovenian. However, the compared lexical material of the peripheral North Slavic dialects suggests of possible existence of an ancient semantic component, connected with the concept “time”, within the noun meaning “………”.


М. Ю. Котова, д-р филол. наук, Санкт-Петербургский

государственный университет (Россия)


Природа трагикомического

в романах Марины Левицкой
Романы британской писательницы с украинскими корнями Марины Левицкой (род. 1946), переведенные на десятки языков, по отзывам британской литературной критики, завоевали призы и популярность у читателей благодаря комизму их сюжетов об украинских иммигрантах в Великобритании. Разрыв восточноевропейской и западноевропейской культур, описанный в ее книгах, вызывает постоянную улыбку у британских читателей.

«Веселые, комичные, вызывающие смех», по словам британцев, романы М. Левицкой переведены и на некоторые славянские языки, и эти переводы мы также рассматриваем в докладе.

В размышлениях над лингвистической природой создания комического эффекта в романах М. Левицкой в докладе производится краткий обзор приемов создания комического в ее книгах.

Цитируя главного героя романа — Николая Маевского, «language is supremely important. In language are encapsulated not only thoughts but cultural values…».

Комическое в романах М. Левицкой оказывается обратной стороной другой категории эстетики — трагического.

Комизм М. Левицкой имеет не сатирическую, а скорее созерцательно-юмористическую природу, далекую от морализаторства и дидактичности, свойственных сатире. Объективность, почти документальность повествования, дистанцированность писательницы от оценки происходящего дает свободу читателю для восприятия сюжета на свой лад — западноевропейский или восточноевропейский, основанный на собственном культурном национальном фоне.

Отсюда — возможность двоякой интерпретации сюжетных перипетий романов между двумя эстетическими полюсами — комическим и трагическим.

Единственным однозначно комическим приемом является создание речевых портретов украинцев, поляков, русских, которые в англоязычной среде изъясняются по-английски с ошибками. Нелепость словоупотребления героев, часто ведущая к каламбурам, бесспорно, блестящий стилистический прием билингвальной писательницы Марины Левицкой, совмещающей в своем творчестве два культурных потенциала — британский и украинский.


M. Yu. Kotova

The nature of tragic and comic in the novels of Marina Lewycka

The English-speaking writer Marina Lewycka is a winner of several British prizes for Comic Fiction as an author of comic and funny books. She often uses her Ukrainian biographic heritage in her literary creative activity and focuses on the culture clash between eastern and western Europe. Her stories produce various types of reception, depending upon cultural background of the recipient.


М. Михлова, магистрант,

Карлов университет (Чешская Республика)


Три шотландских писателя периода романтизма и

отзвуки их творчества в Чешских землях
Период т. н. шотландского золотого века (вторая половина восемнадцатого столетия) дал миру такие личности, какими были экономист Адам Смит, поэт Роберт Бернс, химик Джозеф Блэк, врач Джон Резерфорд, философ Адам Фергюсон. Однако надо иметь в виду и то, что поражение шотландских якобинцев 1745 г. еще оставалось в живой памяти настолько, что о шотландской эмансипации не могло быть и речи. Атмосфера стала постепенно либерализовываться лишь в 70-е гг. XVIII в., с чем было связано позднейшее разрешение ношения традиционной шотландской военной одежды, называемой килт. Большой спрос отмечался на национально ориентированную литературу, и эту нишу на рынке наконец полностью заполнили книги Вальтера Скотта (1771—1832), прославившегося в самом начале XIX в. собранием народной поэзии, а позднее и собственным творчеством, написанным под впечатлением от фольклора. Уже в те времена верным другом и советчиком Скотта стал пастух, самозабвенный поклонник Бернса, народный бард Джеймс Хогг (1770—1835). Творчество Скотта и Хогга достигло своего апогея около 1820 г., когда Скотт получил всемирную признательность и славу благодаря своим историческим романам, а Хогг опубликовал роман «Исповедь оправданного грешника», который, однако, не был достаточно оценен современниками, а ждал своего принятия читателем целых сто лет. «Исповедь оправданного грешника» обращает внимание на недостатки пресвитарианства. В 1821 г. в британских книжных магазинах появился новый интересный роман «Адам Блэр» молодого автора Джона Гибсона Локхарта (1794—1854), который в это время уже был зятем Скотта, другом Хогга, а сегодня известен прежде всего как влиятельный критик главным образом молодых либеральных поэтов (т. н. «cockney school of poetry», или школы кокни). «Адам Блэр» (1821) относится к жанру психологической прозы, а в свое время выделялся из литературы данного периода и благодаря своей открытой позиции по отношению к табуированным темам. Однако первая книга Локхарта, написанная двумя годами раньше, имела совершенно другой характер, в ней он с помощью фиктивного рассказчика писал о специфике Шотландии, начиная с архитектуры и красот природы и заканчивая курьезами и известными людьми.

В Чешских землях интерес к шотландской литературе рос благодаря движению чешского Национального возрождения, которое черпало образцы в Шотландии. И хотя пароход «Дева озера» можно было осмотреть на реке Лабе, а вскоре и прочитать эту поэму Скотта в переводе Франтишека Ладислава Челаковского (1828), всеобщим достоянием литературное творчество Скотта стало в Чешских землях лишь к концу XIX в., когда он уже считался автором приключенческих романов для детей. На чешский язык не были переведены все его произведения, и сегодня его романы не имеют такой популярности, как, например, в России. Поэзия Хогга произвела большое впечатление и на Ярослава Врхлицкого, который переработал некоторые его произведения, опубликованные Врхлицким позднее в сборнике «Современные английские поэты». Роман «Исповедь оправданного грешника» в переводе Томаша Мики (1999) получил высокую оценку в подобии литературной премии Magnesia Litera. Биографии Скотта, Хогга и Локхарта были переработаны в беллетристическом духе в романе Марии Михловой «Смерть муз» (2012), написанном на чешском языке.


Литература

Anderson W. E. K. The Journal of Sir Walter Scott. Oxford, 1972.
Batho E. C. The Ettrick Shepherd. Cambridge, 2007.

Bradwell J. P. Sir Walter Scott, the Scottish Enlightenment and British romanticism. Edinburgh, 1993.

Broadie A. The Cambridge Companion to The Scottish Enlightenment. Cambridge, 2003.
Brown G. I. Abbotsford and Sir Walter Scott. Edinburgh, 2003.

Cosh M. Edinburgh The Golden Age. Edinburgh, 2003.
Crockett W. S. The Scott Country. London, 1930.

Cruikshank G. Pictorial illustrations of the novels of Sir Walter Scott. Edinburgh, 1871.

Cusac M. H. Narrative structure in the novels of Sir Walter Scott. Mouton, 1969.

Daiches D. Sir Walter Scott and his world. London, 1971.

Gifford D. James Hogg. Edinburgh, 1976.

Gordon G. S. John Gibson Lockhart. Glasgow, 1944.
Grierson H. The Letters of Sir Walter Scott. London, 1932—37. Vol. I—XII.
Hart F. R. Lockhart as Romantic Biographer. Edinburgh, 1971.

Hogg J. Altrive Tales. Edinburgh, 2005.
Hogg J. Anecdotes of Scott. Edinburgh, 2004.
Hughes G. James Hogg: A Life. Edinburgh, 2007.

Hughes G. The Collected Letters of James Hogg. Edinburgh, 2004.

Johnson E. The Great Unknown. London, 1970. Vol. I—II.
Kelly S. Scott-Land. Edinburgh, 2010.

Lang A. The Life and Letters of John Gibson Lockhart. London 1896, 1897. Vol. I—II.
Lochhead M. John Gibson Lockhart. London, 1954.

Lockhart J. G. The Life of Sir Walter Scott. Edinburgh, 1902. Vol. I—X.
Lockhart J. G. Peters Letters to his Kinsfolk. Edinburgh., 1819. Vol. I—III.

Macbeth G. John Gibson Lockhart: the Critical Study. Urbana, 1935.

MacCunn F. Sir Walter Scott´s Friends. New York, 1910.

Mackenzie R. S. Sir Walter Scott: the story of his life. Boston, 1871.

Mackie D. The Shirra o´ the Forest. Selkirk, 2006.

McLaren M. Sir Walter Scott: The Man and Patriot. London, 1970.

Pearson H. Walter Scott: His life and personality. London, 1954.

Phillipson N. The Scottish Enlightenment // R. Porter, M. Teich. The Enlightenment in National Context. Cambridge, 1981. P. 19—40.

Pittock M. The Edinburgh companion to Scottish romanticism. Edinburgh, 2011.

Strout A. L. The Life and Letters of James Hogg. The Ettrick Shepherd. Texas, 1946.

Wallace M. L. Enlightening Romanticism, Romancing the Enlightenment. Abingdon, 2009.
M. Michlova

Three Scottish Romantics and Their Reception in Czech Lands

Walter Scott, James Hogg and John Gibson Lockhart are very important authors of the Scottish Romanticism. W. Scott’s novels were translated into Czech numerous times since the mid-19th century, however he is not as famous and not as much read in the Czech Republic as in Russia. J. Hogg was rediscovered in the 20th century. The Czech translation of his novel won the Magnesia Litera literary prize. Scott, Hogg and Lockhart are main characters in a recent Czech novel Death of the Muses by Marie Michlova.

В. В. Мущинская, канд. филол. наук,

Санкт-Петербургский государственный университет (Россия)


Мюнхенский период выдающегося украинского филолога Ю. Шевелева

Юрий Владимирович Шевелев (1908—2002) — известный в мире славист, языковед и литературовед (библиография его трудов охватывает 872 названия), лауреат Национальной Шевченковской премии, академик Национальной академии наук Украины, почетный президент Украинской свободной академии наук.

Юрий Владимирович Шевелев родился 17 декабря 1908 г. в Харькове, здесь же провел детство и юность. Закончил Харьковский университет, учился в аспирантуре у выдающегося языковеда Леонида Булаховского. Впоследствии стал преподавателем университетской кафедры украинского языка, а в первые годы войны — ее заведующим. С конца 1943 г. определенное время работает под началом известного украинского лингвиста Василия Симовича во Львове. В течение 1944—1951 гг. преподает украинский и другие славянские языки в разных учебных заведениях Европы (Мюнхен, Люнд), активно участвует в общественно-культурной деятельности украинской диаспоры. В 1951 г. переезжает в США, где работает в Гарвардском и Колумбийском университетах. Ю. Шевелев является одним из основателей УВАН (Украинской свободной академии наук), президентом которой избирался дважды, а почетным остается и доныне. В 2000 г. Харьковский национальный университет им. В. Каразина присвоил Ю. Шевелеву звание почетного доктора университета.

В докладе рассматривается мюнхенский период жизни Ю. Шевелева.

В конце 1945 г. в Баварии образовалось литературного объединение МУР (Мистецький Український Рух), в который входили Юрий Шевелев, Игорь Костецкий, Виктор Петров, Иван Багряный, Юрий Косач, Иван Майстренко… Председателем МУРа избрали Уласа Самчука, однако роль идеолога объединения досталась Ю. Шевелеву. С июля 1947 г. по май 1948 г. включительно в Мюнхене выходил украинский «ежемесячник литературы, искусства и критики» под названием «Арка», который фактически стал печатным органом МУРа.

МУР — один из трех этапов в развитии эмиграционной литературы, что, с одной стороны, продолжал «Пражскую школу», творчество украинских литераторов межвоенного двадцатилетия с их ярким историософизмом, нациотворческим пафосом, стилевым синтезом, а с другой — готовил приход Нью-Йоркской группы, которая в эстетическом плане будет ориентироваться на поэтику модернизма.

С 1948 г. стал главным редактором «Арки» Юрием Шерехом (секретарем редакции был Яр Славутич). Следующие номера журнала были объединены одной главной темой.

Небольшой объем «Арки» ограничивал возможности знакомства читателей с крупноформатной прозой. В целом прозаиков «Арки» больше интересовало прошлое. Журнал охотно печатал исследования о классиках, но и следил за новейшими течениями в живописи, музыке, театре, архитектуре, кино.

Самое значительное в журнале — это статьи об искусстве, литературе и истории. Журнал, по сути, был детищем Ю. Шереха. В литературно-критическом разделе в основном были его статьи и рецензии. Наиболее концептуальные статьи он подписывал как Юрий Шерех. Для журнального «конвейера» появлялся под псевдонимом «Гр. Шевчук». Некоторые статьи подписаны как «Camera obskura». Часть своих программных докладов Ю. Шерех печатал в сборниках МУРа, но и в «Арке» он поместил несколько блестящих статей: «Року Божого 1946. Замість огляду українського письменства 1946 г.», «Етюди про «незрозуміле» в літературі (поезія Василя Барки», «Не для дітей» (о прозе В. Домонтовича), «Без металевих слів і без зідхань даремних (Олена Теліга)». Работы Ю. Шевелева в «Арке» — ценное наследие украинской литературной мысли, которое еще ждет своих исследователей.
V. V. Mushchinskkaya

The report examines the Munich period of creativity

of an outstanding Ukrainian slavist

During this period, he teaches the Ukrainian language, is a member of the literary Association MOORE, editor and author of the Ukrainian monthly literature, art, and criticism of «ARKA».

О. В. Раина, канд. филол. наук,
Санкт-Петербургский государственный
университет (Россия)
Джозеф Конрад — англоязычный польский писатель
Джозеф Конрад (псевдоним Юзефа Теодора Конрада Коженёвского, 3 декабря 1857БердичевКиевская губернияРоссийская империя3 августа 1924, Бишопсборн, близ Кентербери) — поляк по происхождению, он получил признание как классик английской литературы. Юзеф Коженёвский родился в семье польского дворянина, поэта Аполлона Коженёвского. В 1861 г. Аполлон Коженёвский с семьей был сослан в Вологду за участие в польском освободительном движении. В 1865 г. в связи с болезнью жены Аполлон Коженёвский добился перевода в Чернигов, где скончалась его жена. Отец с сыном переехали во Львов, затем в Краков, где в 1869 г. Аполлон Коженёвский умер. Опекуном мальчика стал дядя Тадеуш Бобровский. В 1874 г. 17-летний Юзеф уехал в Марсель, где поступил на морскую службу. В начале 1880-х гг. Конрад перебрался в Англию. На разных судах он был матросом, вторым помощником, в 1884 г. сдал экзамен на звание первого помощника, а в 1886 г. получил сертификат капитана. В том же году получил британское гражданство, официально изменив имя на Джозеф Конрад, и написал первый рассказ «Теневая черта». В январе 1894 г. Конрад вернулся в Лондон, решив покончить с морской службой.

Литературный дебют Конрада состоялся в 1895 г., когда был опубликован роман «Каприз Олмейера». За ним последовали романы «Изгнанник» (1896), «Негр с „Нарцисса“» (1897), «Лорд Джим» (1900), повесть «Сердце тьмы» (1902), роман «Ностромо» (1904) и другие произведения. Написал несколько политических романов, среди них «Тайный агент», «Тайный сообщник»(1907) и «Глазами Запада» (1911).

Он был хорошо знаком с наиболее важными работами польской литературы, начиная с произведений великого поэта XVI века Яна Кохановского. Переход «от отчуждения к взаимодействию», верность и предательство, честь и стыд, долг и побег были как постоянными темами польской романтической литературы (например, как в произведениях А. Мицкевича «Пан Тадеуш» и «Дзяды»), так и Конрада. [Найдер, 2007].

Многие исследователи творчества Дж. Конрода (З. Найдер, А. Буша и др.) обнаружили в его трудах, кроме общих составляющих польской культуры, также тематические, художественные мотивы произведений польской литературы. Польский язык также наложил свой отпечаток на прозу Конрада. Это проявляется не только в употреблении полонизмов, но и в ошибках в использовании времен.

В своем эссе «Самодержавие и война» (1905) Конрад наиболее последовательно и полно отразил свои взгляды на Россию. В нем Конрад пишет о Российской империи как о чудовищном порождении фантазии Петра Великого, изображает Россию в качестве некоей «черной дыры» посреди сообщества цивилизованных народов.[Амусин, 2007].

Рассказ «Князь римский» (1910) показывает историю князя, который присоединился к ноябрьскому восстанию против России в 1830 г. и был взят в плен и приговорен к каторжным работам в Сибири. Польша показана в качестве жертвы захватнической политики русского империализма.

Элиза Ожешко обвиняла Конрада в неверности своей родной стране, так как он писал на английском языке. После 1920 г. Конрад и польские писатели стали ближе. Он переписывался с несколькими писателями и переводчиками. В двадцатые и тридцатые годы Конрад оказал значительное влияние на польскую литературу, особую популярность приобрели его книги о море. Полное издание произведений Джозефа Конрада (27 томов) было опубликовано в Польше в 1972—1974 гг.
Литература

Найдер З. Джозеф Конрад: Биография. 2007.

Амусин М. Русская страда Джозефа Конрада. URL: http://magazines. russ. ru/neva/2007/12/am9. html

URL: http://conrad-centre. w. interia. pl/pages/conrad_life_pl. html
О. V. Raina
Jozef ConraD — a writer of polish origin, who wrote in english
Joseph Conrad (1857—1924) — the famous Polish-born English writer. He is known for his seascape works, which are devoted to the problems of loyalty and alienation, moral seeking of main characters, and the style is the result of great work on the English language, which he had learnt when he was already grown up, as well as the influence of Polish background.
Е. В. Рязанова, канд. филол. наук, Саратовский государственный

университет им. Н. Г. Чернышевского (Россия)


Концепт «дом» в английском и русском культурном контексте
Связь языка и культуры принято видеть в существовании концептуальной картины мира, выраженной вербально и невербально в виде концептов. В структуре концепта выделяют три основные составляющие — внутреннюю форму или этимологию концепта, пассивный или исторический слой и новейший слой концепта, который представляет собой некое коллективное достояние современной культуры.

«Дом» представляет собой один из базовых концептов человеческой культуры. Этимология концепта отражает представления, характерные для древнего сознания, — это не столько жилище, сколько своего рода центр мира, защищающее пространство, обеспечивающее выход вовне и контакты с внешним миром. Ср.: и.-е. Kerd — середина, лат. Cor — сердце, середина, др.-англ. Hus — дом; др. сев. Heimr — вселенная, англ. home [Маковский, 1996].

Английское house этимологически связано с др.-англ. husel — жертвоприношение, и индо-европейским keus — прятать, скрывать [Маковский, 2000].

В историческом слое концепта нашли свое непосредственное отражение древнее примитивное мышление, мифология, фольклор, обряды и табу, историческое развитие общества, правила поведения и т. д.

Проведенное исследование тезаурусного описания ключевых лексем, связанных с организацией семантического пространства дома в английской и русской народной балладе, позволило увидеть сходства и различия в концептуализации и лексико-семантическом оформлении данного концепта в фольклорной модели мира двух культур. В английской балладе помимо лексем house и home центральным сюжетообразующим локусом выступает лексема castle, для русской баллады наиболее частотна лексема терем, тезаурусное описание которых имеет как свои сходства, так и отличия. Эти понятия хоть напрямую и не связываются с представлениями о доме в современной картине мира, компоненты их значений отражаются и в современном концепте «дом».

В современном новейшем слое концепта можно наблюдать слияния старых, переживших века представлений о доме, с новыми, сравнительно недавними наслоениями смыслов. Для современного англичанина дом не перестает быть центром семьи и мироздания. Это отражается в лексеме home (‘Home, sweet home’). Дома-постройки (houses) в Англии имеют свои названия, этимология которых различна (топонимика, флористика, имена бывших владельцев и т. д.) Престижно иметь дом с историей, не лишенный своей индивидуальности. (The Coach House, Orchard House, Woodlands, Ivy Cottage.) Сравните с обезличенными русскими названиями: сталинка, хрущевка, многоэтажка, монолитка.

В то же время дом для англичанина не перестал быть крепостью (‘My home is my castle’). Как показывает анализ быта и поведения современных представителей английской культуры, неприкосновенность частной жизни сегодня не менее актуальна, чем это было представлено в народной балладе. В наблюдениях современных антропологов существует свидетельство того, как англичане пытаются затруднить доступ к своим домам.

Оппозиция «своего» и «чужого» пространства по-прежнему актуальна для концепта «дом» в двух культурах, но реализуется эта сема по-разному. Так, из анализа современных текстов объявлений о продаже домов видно, насколько большее значение в английской культуре отводится частным локусам, чем в русской (считается количество спален, а не общее число комнат, как это принято в России).


Литература

Маковский М. М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках. М., 1996.

Маковский М. М. Историко-этимологический словарь современного английского языка. М., 2000.

Фокс К. Наблюдая за англичанами. Скрытые правила поведения. М., 2008.
E. V. Ryazanova

The concept of home in English and Russian cultural background

The work deals with the idea of cultural concept of home/house, presented in the English and Russian languages. Analyzing the etymological and historical background of the concept structure in two different social and cultural environments, the author shows how ancient and mythological thinking causes common things and differences in the perception of modern concepts of Russian and English homes.

О. С. Сергиенко, канд. филол. наук,
Санкт-Петербургский государственный университет (Россия)
Англицизмы в чешской фразеологии и паремиологии
Сегодня многие исследователи отмечают активный процесс обогащения чешской паремиологии и фразеологии за счет заимствований из английского языка. Чаще всего они приходят в язык посредством публицистики. Другим источником такого рода заимствований, и это прежде всего касается крылатых слов и выражений, служат переводы — как произведений известных английских авторов (У. Шекспира, Б. Шоу, О. Уальда и др.): Celý svět je jeviště (англ. All the world is a stage); Ať přijde, co přijde! (англ. Come what come may!), так и кинопереводы (Já se vrátím — I’ll be back).

Устойчивые сочетания англоязычного происхождения можно часто услышать в разговорной чешской речи: být fit, být/nebýt fér, být cool, být in. Другие характерны для публицистического стиля. Так, чешский фразеолог Г. Српова приводит следующие примеры: kostlivec ve skříniskeleton in the cupboard/closet; světlo na konci tunelulight at the end of the tunnel; vyjít úkrytucome out of closet [Srpová, 2003, s. 138]. В данном случае мы имеем дело с кальками, т. е. дословно переведенными английскими фразеологизмами. По мнению М. Чеховой, влияние английского языка очевидно и в таких фразах, как vzít si autobus/vlak (от англ. take a bus/train) вместо привычного чешского jet autobusem [Čechová, 1993, s. 182]. В газетном тексте нередко встречаются и калькированные пословицы, например: Timothy Garton Ash v komentáři v Guardianu napsal, že staré pravidlo soužití různých civilizací «Když jsi v Římě, dělej to co Římané« už asi není možno dodržovat. Díky migraci a globalizaci už Řím není jen Řím, ale taky Tunis, Káhira nebo Tirana (Respekt, č. 8/2006).

М. Чехова в своей статье также приводит примеры употребления в современной коммуникации фразеологизмов, заимствованных из английского языка в исходной форме: who is wholast but not leastdon‘t worry, — и фразеологизмы с английским компонентом (vo co go) [Čechová, 1993, s. 181]. Такие единицы нашли свое отражение и в новом четырехтомном фразеологическом словаре Ф. Чермака «Slovník české frazeologie a idiomatiky» (2009): all right; come what come may; je to fifty fifty и др.

В одних случаях такими англицизмами авторы стремятся «оживить» текст, в других — просто не находят подходящего выражения в чешском языке и таким образом экономят языковые средства (know-how, talk show, window shopping).


Литература

Srpová H. Frazeologie a idiomatika jako zdroj aktualizace v žurnalistickém a reklamním diskursu. Parémie národů slovanských. Sborník příspěvků z mezinárodní konference konané u příležitosti 150. výročí úmrtí F. L. Čelakovského a vydání jeho díla Mudrosloví národu slovanského. Ostrava: Ostravská univerzita v Ostravě, Filozofická fakulta, 2003. S. 135—142.

Čechová M. Kulturní frazeologie v současné komunikaci, NŘ 76. 1993. S. 179—183.
O. Sergienko

Anglicisms in Czech phraseology and paremiology

The report vividly illustrates such an active process in Czech paremiology and phraseology as borrowing from English language. We’ll be speaking of expressions that are being adopted in their original form (all right, who is who, last but not least), expressions with an English component (vzít si taxi, být fit, vo co go) and calques (Celý svět je jeviště; Když jsi v Římě, chovej se jak Říman). These units have recently become so commonly used and understood in Czech that you can find them in the Czech National Corpus and in the latest phraseological and paremiological dictionaries.


Н. В. Сивенкова, ст. преп.,

Санкт-Петербургский государственный университет (Россия)


Некоторые штрихи к истории перевода

болгарской литературы конца XIX — первой половины XX века

на европейские языки

Культура Болгарии давно привлекала внимание западных исследователей. Но, к сожалению, их внимание было преимущественно сфокусировано на описании исторических и этнографических явлений. Уделялось внимание и фольклору, а также древнеболгарской литературе, болгарским иконописным традициям. В гораздо меньшем объеме представлены работы, посвященные литературному процессу, протекавшему в Болгарии после освобождения от Османского владычества (а именно с этого момента ведет отсчет современная болгарская литература). Отчасти это связано с тем, что процесс появления переводов с болгарского на английский и немецкий языки носил характер спорадических явлений и во многом зависел от личности переводчика (в то время как в Советском Союзе работа велась целенаправленно и имела системный характер). В докладе предпринята попытка обозначить некоторые вехи в истории появления переводов с болгарского на английский и немецкий языки произведений указанного периода (от И. Вазова до Н. Вапцарова).


N. V. Sivenkova

Some notes on the history of the translation of bulgarian literature (end XIX — first half XX cc.) in european languages

The works devoted to the literary process in Bulgaria after the liberation from the Ottoman yoke (modern Bulgarian literature) that are written in English and German are few. They are less than historical and ethnographical studies on the Bulgarian culture. One of the reasons for this fact is that during the long period the rare translations of some Bulgarian novels and poems into English / German had been sporadic. This report aims to outline some milestones in the history of the translations of some Bulgarian literary works written at this period (from I. Vazov to N. Vaptsarov).

Н. В. Штакельберг, асс.,

Санкт-Петерубргский государственный университет (Россия)


  1. Необидермейер Яхима Топола
    (на материале романа «Ночная работа»)


Популярный в Чехии и получивший широкую известность заграницей поэт и прозаик Яхим Топол (род. в 1962 г.) начинал на закате коммунистического режима как один из ярчайших представителей пражского «андеграунда». Он был автором текстов для нескольких рок-групп, являлся шеф-редактором важнейшего для культурной жизни страны журнала «Револьвер Ревю».

Уже в 1988 г. в «самиздате» — и через три года легально — вышел его поэтический сборник «Люблю до безумия» (Miluju tě k zbláznění, 1991), а затем и второй, «Во вторник будет война» (V úterý bude válka, 1992).

Прозаическим дебютом писателя стало двуязычное издание повести «Прогулка на вокзал» (Výlet k nádražní hale, 1994). За этим последовал монументальный роман «Сестра» (Sestra, 1994), удостоенный престижной в Чехии литературной премии и переведенный на ряд европейских языков, где автор впервые обращается к сквозной для его дальнейшего творчества теме — человеку тоталитарной и посттоталитарной эпохи. В дальнейшем писатель возвращается к менее крупным формам: романы «Ангел» (Anděl, 1995), «Ночная работа» (Noční práce, 2001), «Полоскать дегтем» (Kloktat dehet, 2005), «По студеной земле» (Chladnou zemí, 2009). Кроме того, отдавая дань своему этнографическому образованию, Топол опубликовал переложения сказаний североамериканских индейцев «Терновая девушка» (Trnová dívka, 1997), сборник небольших прозаических и драматических произведений под названием «Супермаркет советских героев» (Supermarket sovětských hrdinů, 2007) и фотокнигу с текстами «По дороге на восток» (Cestou na východ, 2008).

Ощущение театральной призрачности, неаутентичности жизни, особенно проявившееся в 1980—1990-х гг., нашедшее свое отражение в литературе постмодерна, многие исследователи связывают с необарочным мироощущением (см., напр.: [Ильин, 1998, с. 178]). Однако в процессе исследования романа Яхима Топола «Ночная работа» именно кризис аутентичности, прежде всего национальной, отсылает исследователя к другому культурному слою. Чешский бидермейер, сложившийся на рубеже XVIII и XIX вв. отличался от австрийского и немецкого, был тесно связан с эпохой Национального Возрождения. Чехия в составе Австро-Венгерской монархии была вынуждена отстаивать свою аутентичность. Историческими кулисами для романа Топола является лето 1968 г., чешская деревня, куда отец привозит сына Ондру из Праги, оккупированной войсками Варшавского договора. Деревня и взгляд на деревенский уклад городского мальчика также характерны для поэтики бидермейера. Страшные события 1968 г. в романе присутствуют в качестве приглушенного фона, в центре же повествования — лето, лирические переживания главного героя, его участие в играх и мистических обрядах деревенских ребят. Именно в этом стремлении автора показать великое через малое, выбрать самого маленького, самого слабого, но и самого чистого в своем мировосприятии героя — ребенка и заключается глубинная близость художественного мира романа поэтике бидермейера.

Разумеется, мы можем говорить лишь о чертах бидермейера в романе, о художественном приеме, прежде всего призванном подчеркнуть контраст между окружающим миром и внутренним миром героя.
Литература

Topol Jachym, Noční práce, 2001



Ильин И. П. Постмодернизм от истоков до конца столетия: эволюция научного мифа. М.: Интрада, 1998.
N. V. Stackelber

Neobidermaier of Jachym Topol in “Night Work” novel

In this paper I focus on the Jachym Topol\'s novel “Night Work”.

Even though postmodernism in literature is connected to neobarocco, in this novel one can spot some features of Bidermaier which style has deep tradition in Czech literature.

Being formed around 18—19 centuries, Czech Bidermaier was greatly influenced by the National Renaissance culture as Czech, while a part of the Austro-Hungarian Empire, had to assert its national identity.

The desire of the author to show big historical events through the eyes of little child with his naivete follows some very fundamental traits of Czech Bidermaier.

И. Ю. Ярош, асп.,

Дрогобычский государственный педагогический

университет им. И. Франко (Украина)


Бидермейеровские мотивы

в лирических произведениях Эдуарда Мёрике
Для лирических произведений немецкого писателя XIX в. Эдуарда Мёрике (Mörike) характерно жанровое, тематическое и стилевое разнообразие. В научных кругах Э. Мёрике принято считать поэтом-романтиком, хотя далеко не все в его творчестве вписывается в романтическую эстетику. В данном исследовании, посвященном анализу лирических произведений Э. Мёрике, мы попытаемся опровергнуть сформированное представление о нем как о романтическом авторе и доказать причастность его творчества к бидермейеровской литературной традиции.

Поэтическое творчество Э. Мёрике наполнено темами, актуальными для искусства времен бидермейера: семья, дружба, любовь; церковь и вера в Бога; безграничный оптимизм и крайний пессимизм.

Желание отгородиться от окружающего мира, поиски покоя и гармонии в себе становятся основой активной религиозности бюргеров. Духовная и религиозная тематика охотно используется лириками эпохи бидермейера. П. Клюкгон отмечает, что религиозность человека бидермейера отличается от религиозности романтиков, которые относились к духовным вещам слишком смело и высокомерно, желая сделать консервативные взгляды на религию более свободными [Kluckhohn, 1936, s. 27]. Бидермейер же пытался возродить и сохранить традицию. Проповедование высоких моральных ценностей, стремления к единению с Богом, проведение параллелей между человеческой жизнью и библейскими событиями встречаются во многих стихах Э. Мёрике, например: «Gebet», «Besuch in Urach», «Karwoche», «Im Weinberg», «Göttliche Reminiszenz».

Любовь к окружающему миру проявляется в упоении родной стороной, пейзажами, которые знакомы героям с детства. В бидермейеровской лирике преобладает тематика недалеких путешествий и прогулок. Внимание акцентируется на природной идиллии, на естественных законах и порядках, в то время как романтики описывали преимущественно величие и мощь природы, ее явлений. Стихи о природе составляют значительную часть поэтического наследия Э. Мёрике.

В изображении интимных чувств художники эпохи бидермейера также придерживаются отличных от романтиков принципов. Страсть больше не захватывает человека бидермейера. В художественных произведениях читателя восхищают нежные, невинные чувства, первые застенчивые встречи, семейное счастье. Поэты бидермейера изменили и образ женщины, сместили рейтинг женских черт, которые привлекают мужчин. В отличие от эмансипированных, капризных, корыстных героинь романтизма, мужчины начинают ценить простых женщин с «натуральной» внешностью, которые охотно исполняют обязанности хозяйки и матери. Бидермейеровский идеал человеческих отношений резко отличается от романтического индивидуализма, эгоцентризма и эгоизма. В сборнике стихов Э. Мёрике есть множество поэзий, посвященных такой особой семейной и любовной тематике. Наиболее показательны в этом плане, по нашему мнению, стихотворения «Rat einer Alten», «Josephine», «Der Knabe und das Immlein», «Der Jäger», «Die Schwestern», «Hochzeitlied», «Kinderszene».

Таким образом, наше короткое исследование открыло в лирике Эдуарда Мёрике ряд черт, мотивов и настроений, присущих литературному бидермейеру. Этот факт позволяет опровергнуть представление о Э. Мёрике как о романтическом авторе и доказать причастность его творчества к бидермейеровской литературной традиции. Конечно, отличительные черты романтической поэтики (афористичность, интеллектуализм, использование символических образов и мифологических элементов) здесь также присутствуют, но существенно превалируют именно бидермейеровские составляющие. Поэзия Э. Мёрике лишена эстетических и художественных тенденций, доминирующих в лирических произведениях периода расцвета романтического искусства. Поэтому ошибочно рассматривать личность этого автора сугубо с позиций романтизма.


Литература

Eduard Mörike // Deutsches Schriftstellerlexikon von den Anfängen bis zum Gegenwart / Hrsg. von Günter Albrecht. Weimar: Volksverlag, 1962. S. 411—413.



Kluckhohn P. Biedermeier als literarische Epochenbezeichnung // Deutsche Vierteljahrsschrift für Literaturwissenschaft und Geistgeschichte. Stuttgart, 1936. S. 1—43.

Mörike E. Werke in einem Band. München, Wien: Carl Hanser Verlag, 1977. 1054 s. (Die Bibliothek deutscher Klassiker; Bd. 42.)

Sengle F. Biedermeierzeit. Deutsche Literatur im Spannungsfeld zwischen Restauration und Revolution 1815 bis 1848. Bd. 3. Stuttgart: Metzler, 1980. 1140 s.
J. Yarosh

Biedermeier motifs in the lyric works of Eduard Mörike

In the article the connection of Eduard Mörikes lyric works with the Biedermeier literary tradition is determined by the identifying of the features of poetics and aesthetics of Biedermeier in his poetry. In the E. Mörikes lyrics the motifs and themes, which were typical to the literature of the Biedermeier era, are explored and their differences from the romantic tendencies are accented.


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница