Шок будущего




страница8/29
Дата26.02.2016
Размер6.73 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   29

Глава 5. ЖИЛИЩЕ: НОВЫЕ КОЧЕВНИКИ


Каждую пятницу в половине пятого вечера высокий и седой администратор с Уолл-стрит по имени Брюс Роб за­совывает груду бумаг в свой черный кожаный портфель, снимает с вешалки пальто и выходит из офиса. Все эти дей­ствия он регулярно проделывает вот уже три года. Сначала он спускается на лифте вниз с 29-го этажа и выходит на улицу. Затем он десять минут идет по заполненной людьми улице к вертолетной станции. Здесь он садится на вертолет, который через восемь минут доставляет его в аэропорт Джона Ф. Кеннеди. Пересев на самолет «Транс-Уолд Эрлайнс», он приступает к ужину, в то время как огромный воздушный лайнер покачивается над Атлантикой, затем делает вираж и берет курс на запад. Через час десять минут, если нет задер­жек, он торопливо выходит из здания аэропорта в Колумбусе, штат Огайо, и садится в поджидающий его автомобиль. Еще через 30 минут он прибывает на место, он дома.

88

Четыре ночи в неделю Роб проводит в одном из отелей в Манхэттене. Три другие — с женой и детьми в Колумбусе, за 500 миль от Нью-Йорка. Прекрасно устроившись в этом мире, имея работу в крупнейшем финансовом центре Аме­рики и проживая с семьей в довольно спокойном местечке Среднего Запада, он ежегодно преодолевает 50 000 миль, ездя туда и обратно.

Случай Роба довольно редкий, но не столь необычный. В Калифорнии владельцы ранчо каждое утро отправляются самолетом в свои хозяйства из жилищ, расположенных на Тихоокеанском побережье или в Сан-Бернардино, а вече­ром так же самолетом возвращаются домой. Один подрос­ток из Пенсильвании, сын разъезжающего инженера, регулярно летает к ортодонту во Франкфурт, в Германию. Философ Ричард Мак-Кен, профессор Чикагского универ­ситета, раз в неделю на протяжении семестра проделывает путь в 1000 миль, чтобы провести занятия в Новой школе социальных исследований в Нью-Йорке. Молодой житель Сан-Франциско каждый уик-энд видится со своей люби­мой девушкой, проживающей в Гонолулу, поочередно они летают друг к другу, пересекая 2000 миль через Тихий оке­ан. А одна почтенная мать семейства из Новой Англии ре­гулярно совершает поездки в Нью-Йорк, чтобы посетить своего парикмахера.

Никогда еще в истории расстояние не значило так мало. Никогда еще отношения человека с местом проживания не были столь хрупкими и недолговечными. Во всех технически развитых обществах, а особенно среди тех, кого я назвал «людь­ми будущего», совершать регулярные поездки на работу в го­род из пригорода, путешествовать и регулярно менять местожительство семьи стало второй натурой. Выражаясь фи­гурально, мы «используем» жилище и избавляемся от него во многом так же, как избавляемся от бумажного носового плат­ка или банки из-под пива. Мы являемся свидетелями того, как утрачивается для человека значение места проживания. Мы воспитали новую расу кочевников, и лишь немногие от­дают себе отчет, сколь многочисленна, повсеместно распрос­транена и существенна такая миграция.



89

КЛУБ ДЛЯ ПРОДЕЛАВШИХ ТРИ МИЛЛИОНА МИЛЬ


В 1914 г., по утверждению Бакминстера Фуллера, ти­пичный американец в среднем преодолевал в совокупности 1640 миль в год, из которых около 1300 миль занимали пе­шие переходы туда и обратно. Это означает, что только около 340 миль в год он преодолевал на лошади или механическом транспортном средстве1. Взяв эти 1640 миль за основу, можно прикинуть, что средний американец того времени проде­лывал в целом за свою жизнь путь в 88 560 миль*. В наше время средний американец преодолевает на автомобиле ежегодно 10 000 миль, а живет он дольше, чем его отец или дед. «В свои шестьдесят девять лет, — писал Фуллер несколь­ко лет назад, — я являюсь одним из группы в несколько мил­лионов человек, каждый из которых на протяжении своей жизни преодолел 3 000 000 миль или больше» — расстояние в 30 раз большее, чем преодолевал американец 1914 г.

Общие цифры поражают. Например, в 1967 г. 108 000 000 американцев совершили 360 000 000 экскурсий с ночевками более чем за 100 миль от дома. Все эти поездки составили 312 000 000 000 пассажиро-миль.

Даже без учета парка больших реактивных самолетов, грузовиков, автомобилей, поездов, метро и т. п. наш со­циальный вклад в мобильность поистине удивителен. Общая протяженность дорог и улиц с покрытием, допол­няющих американский пейзаж, возрастает невероятны­ми темпами — более 200 миль в день, так по крайней мере происходит ежедневно на протяжении последних 20 лет. Это составляет 75 000 миль новых дорог и улиц в год, т. е. достаточно, чтобы трижды опоясать земной шар. В то время как население Соединенных Штатов увеличи­лось за этот период на 38,5%, протяженность дорог и улиц возросла на 100%. Если взять другой пример, то цифры еще более впечатляющие: пассажироперевозки в преде-

* Это рассчитывалось, исходя из продолжительности жизни 54 года. В 1920 г. средняя продолжительность жизни белых муж­чин в Соединенных Штатах составляла 54,1 года.



90

лах Соединенных Штатов возросли по объему в шесть раз больше, чем население в последние 25 лет.

Это потрясающее увеличение движения через простран­ство происходило более или менее одновременно во всех тех­нически развитых странах. Всякий, кто видел напряженное движение в час пик по некогда спокойной Страндвег в Сток­гольме, остался под большим впечатлением. В Роттердаме и Амстердаме улицы, проложенные всего лишь пять лет назад, уже не справляются с транспортными потоками: число авто­мобилей увеличилось быстрее, чем предполагалось.

Помимо возросшего передвижения человека между до­мом и разными другими ближними местами, чрезвычайно увеличилось количество деловых поездок и путешествий во время отпуска с ночевками вдали от дома. Почти 1 500 000 немцев этим летом проведут свой отпуск в Испании, а еще сотни тысяч заполнят пляжи Голландии и Италии. Шведы ежегодно принимают более 1 200 000 туристов из нескандинавских стран. Более миллиона иностранцев посещают Соединенные Штаты, тогда как 4 000 000 аме­риканцев каждый год отправляются за границу. Автор одной из статей в «Фигаро» справедливо говорил о «ги­гантском человеческом обмене».

Такое оживленное перемещение людей — одна из ха­рактерных черт супериндустриального общества. Если срав­нивать, то доиндустриальные страны кажутся застывшими, замороженными, их население прочно привязано к одному месту. Специалист по перевозкам Уилфрид Оуэн рассуждал о «расхождении между неподвижными и мобильными на­циями». Он указывал, что для достижения той же пропор­ции соотношения протяженности дорог к общей площади, которая существует сегодня в Европейском Экономичес­ком Сообществе, Латинская Америка, Африка и Азия дол­жны наложить покрытие на 40 000 000 миль дорог2. Такой контраст дает глубокие экономические последствия, но су­ществуют также еле уловимые, оставляемые без внимания культурные и психологические последствия. Переселенцы, путешественники и странники совсем иные люди, чем те, кто живет на одном месте.

91

ФЛАМЕНКО В ШВЕЦИИ

Наверное, психологически самым важным перемеще­нием человека является смена географического места про­живания. Такая форма географической мобильности свойственна и Соединенным Штатам, и другим развитым странам. Говоря о Соединенных Штатах, Питер Друкер отмечал: «Самая многочисленная миграция в нашей ис­тории началась во время Второй мировой войны и про­должалась даже после нее с тем же темпом»3. А социолог Дэниел Элазар описывал большие массы американцев, которые «начали передвигаться с места на место внутри каждой [городской] зоны... сохраняя кочевой и в то же время городской образ жизни...»4

В период между мартом 1967 г. и мартом 1968 г. — за один только год — 36 000 000 американцев (без учета детей в возрасте менее одного года) сменили свое местожитель­ство. Это больше, чем население Камбоджи, Ганы, Гвате­малы, Гондураса, Ирака, Израиля, Монголии, Никарагуа и Туниса вместе взятых. Представьте, если бы все население этих стран внезапно поменяло место проживания. И такое массовое перемещение происходит в Соединенных Штатах ежегодно. Каждый год начиная с 1948 г. один из пяти аме­риканцев меняет свой адрес, забирает детей, кое-какие до­машние вещи и перебирается жить на новое место5. В сравнении с этой статистикой даже великие миграции мон­гольских орд или перемещение европейцев на Запад в XIX в. кажутся незначительными.

Несмотря на то что высокий темп географической мо­бильности в Соединенных Штатах, по-видимому, не имеет себе равного в мире (к сожалению, имеющиеся в распоря­жении статистические данные неоднородны), даже в более традиционных из развитых стран вековые связи между че­ловеком и местом были разрушены. Так, «New Society», из­даваемый в Лондоне социологический журнал, писал: «Англичане более мобильная раса, чем сами они, возмож­но, о себе думали... В 1961 г. почти 11% населения Англии и

92

Уэльса жили на одном месте менее года... Оказалось, что в некоторых частях Англии происходили бурные миграцион­ные процессы. В Кенсингтоне свыше 25% проживали в своих домах менее года, в Хэмпстеде — 20%, в Челси — 19%». А Энн Лапинг в другом номере того же журнала отмечала: «Новые домовладельцы в отличие от поколения родителей рассчи­тывают неоднократно сменить местожительство. Средний срок ипотеки — восемь или девять лет...» Это лишь немно­го отличается от того, что в Соединенных Штатах.

Во Франции дефицит жилья замедлил внутреннюю мо­бильность, но даже там, согласно утверждению социолога Ги Пурше, ежегодно от 8 до 10% французов меняют кварти­ры6. В Швеции, Германии, Италии и Нидерландах темп внутренней миграции возрастает. А вся Европа переживает волну массовой международной миграции, которой она не видела со времен Второй мировой войны. Экономическое процветание в Северной Европе создало повсеместную не­хватку рабочей силы (кроме Англии) и привлекло массы незанятых сельскохозяйственных рабочих из стран Среди­земноморья и Среднего Востока.

Они приезжали тысячами из Алжира, Испании, Порту­галии, Югославии и Турции. Каждую пятницу после полу­дня 1000 турецких рабочих в Стамбуле забирались в поезд, направлявшийся на север к земле обетованной. Похожий на пещеру железнодорожный вокзал в Мюнхене стал мес­том высадки многих из них; в Мюнхене теперь выходит газета на турецком языке. В Кельне на огромном заводе Форда четверть рабочих — турки. Другие иностранные ра­бочие осели в Швейцарии, Франции, Англии, Дании и даже на севере — в Швеции. Недавно в Англии, в городке Пэнбурн, история которого восходит к XII в., нас с женой об­служивали официанты-испанцы. А в Стокгольме мы посетили ресторан «Вивел». Расположенный в деловой час­ти города, он стал местом встречи испанских переселенцев, которые за обедом жаждали слушать музыку фламенко. Из шведов здесь никого не было, только несколько алжирцев И мы, все кругом говорили по-испански. Поэтому неудиви­тельно, что шведские социологи сегодня горячо спорят о



93

том, должны ли иностранные рабочие ассимилироваться в шведскую культуру или же следует поощрять их сохранять собственные культурные традиции, т. е. речь идет о том самом «тигле», о котором возбужденно толковали амери­канские социологи во время массовой свободной иммигра­ции в Соединенные Штаты.


МИГРАЦИЯ В БУДУЩЕЕ


Тем не менее имеется существенное различие между теми, кто перемещается по Соединенным Штатам, и теми, кого «подхватили» европейские миграции. В Европе значи­тельная часть миграции вызвана продолжающимся перехо­дом от сельского хозяйства к промышленности, от прошлого к будущему. Пока только малая часть связана с переходом от индустриализма к супериндустриализму. В Соединенных Штатах, напротив, продолжающееся перераспределение населения уже не связано в такой степени со снижением занятости в сельском хозяйстве. Скорее оно вызвано рас­пространением автоматизации и новым образом жизни, свя­занным с супериндустриальным обществом, будущим образом жизни.

Это становится понятным, если мы посмотрим, кто пе­реезжает на жительство в Соединенные Штаты. Верно то, что некоторые технически отсталые и находящиеся в бед­ственном положении группы (такие, как городские негры) отличаются большой географической мобильностью, одна­ко в пределах того же жилого района или округа. Но эти группы составляют лишь малую часть всего населения, и было бы серьезной ошибкой предположить, что географи­ческая мобильность в значительной степени соотносится с бедностью, безработицей и невежеством. Люди, за плечами которых хотя бы год высшего образования (а их количество возрастает), передвигаются больше и дальше, чем те, кто не имеет образования. Специалисты и промышленные рабо-



94

чие - наиболее мобильны. Возрастает число высокоопла­чиваемых должностных лиц, которые ездят далеко и часто. (Среди работников концерна «Интернэшнл бизнес машин» есть ходячая шутка, что IBM держится только благодаря Кочующим администраторам.) В нарождающемся суперин­дустриализме возрастает абсолютная численность специа­листов, промышленных рабочих и менеджеров, а также пропорциональное отношение к совокупной рабочей силе. Они придают обществу характерный отпечаток, как неког­да в прошлом рабочие ткацких фабрик.

Когда в Европе миллионы бедствующих и незанятых сельских рабочих совершают свой путь из сельскохозяй­ственного прошлого в индустриальное настоящее, тысячи европейских ученых, инженеров и техников перебираются в Соединенные Штаты и Канаду, наиболее супериндустри­альные страны. В Западной Германии профессор Рудольф Мосбауэр, лауреат Нобелевской премии в области физики, объявил, что он подумывает эмигрировать в Америку из-за разногласий с администрацией и в знак протеста против проводимой бюджетной политики. Европейские правитель­ства, тревожась о «технологическом отставании», беспомощ­но наблюдают, как «Вестингауз», «Олайд Кемикал», «Дуглас Эркрафт», «Дженерал Дайнэмикс» и другие крупные амери­канские корпорации засылают разведчиков на поиски талан­тов в Лондон или Стокгольм, которые соблазняют всех — от астрофизиков до инженеров по турбинам.

Но одновременно происходит «утечка мозгов» и внутри самих Соединенных Штатов; тысячи научных работников и инженеров движутся взад и вперед подобно частицам ато­ма. Это движение отлично просматривается. Существуют два больших потока, один с Севера, а другой с Юга, оба они сходятся в Калифорнии и других тихоокеанских штатах с промежуточной остановкой в Денвере. Другой большой поток движется с Юга в направлении Чикаго и Кембриджа, Принстона и Лонг-Айленда. Встречный поток несет людей к предприятиям космической и электронной промышлен­ности во Флориде7.



95

Вот типичный пример. Молодой инженер из числа моих знакомых оставил работу в космическом центре (RCA) в Принстоне и перешел в «Дженерал Электрик». Дом, кото­рый он приобрел только два года назад, был продан, его семья временно переехала во взятый внаем дом в пригороде Филадельфии, пока для них строился новый дом. Они пе­реберутся в этот новый дом — четвертый по счету за пять лет, — если он не перейдет или ему не предложат лучшую работу где-нибудь в другом месте. И все время его манит Калифорния.

Имеются менее яркие географические примеры пере­мещения людей, работающих в сфере управления, но, по­жалуй, текучесть среди них выше. Десятилетие назад Уильям Уайт в своей работе «Организационный человек» заявил: «Человек, который покидает дом, не является исключени­ем в американском обществе, а составляет его основу. По определению, организационный человек — это такой чело­век, который покидает дом и... продолжает перемещаться»8. Если его характеристика отвечала тому времени, то теперь она еще более верна. «The Wall Street Journal» пишет о «кор­поративном кочевом образе жизни» в статье, озаглавлен­ной «Как семья администратора приспосабливается к беспрестанному кочеванию по стране». В ней описывается жизнь М. Э. Якобсона, администратора сети розничной тор­говли Монтгомери. Ко времени появления газетного мате­риала ему и его жене было по 46 лет, за 26 лет совместной жизни они переезжали 28 раз. «Мне кажется, мы все время на колесах», — сказала его жена журналистам9. Несмотря на то что этот случай не типичен, тысячи таких же, как и они, в среднем раз в два года перебираются на новое место, причем их количество неуклонно возрастает. Это происхо­дит не только потому, что корпоративная необходимость гонит человека с места на место, главный администратор обычно считает частую перемену местожительства своих потенциальных преемников необходимой ступенью в их обучении.

Такое перемещение должностных лиц из дома в дом, словно шахматные фигуры в натуральную величину на дос-



96

ке размером с континент, заставило одного психолога в шут­ку предложить обменную систему под названием «Модульная семья». По этому проекту должностное лицо не только

покидает свой дом, но и свою семью тоже. Затем фирма на новом месте обеспечивает его подходящей семьей (тщательно подбираются кандидаты с теми же личностными характе­ристиками, чтобы «продублировать» оставленных жену и детей). А какой-то другой кочующий администратор «встав­ляется» в оставленную им семью. Похоже, никто не принял идею всерьез, но это пока.

Помимо большой группы специалистов, техников и ад­министраторов, которые вовлечены в постоянную круговерть переездов, имеются и другие достаточно мобильные слои общества. Многочисленной военной элите, включая десят­ки тысяч семей, и в мирное время, и во время войны при­ходится беспрестанно перемещаться. «Больше я не занимаюсь никаким украшательством дома, — с иронией в голосе заметила жена армейского полковника. — Занавески из одного дома никогда не подходят в другом, а ковер вечно не того цвета или размера. Теперь я украшаю свой автомо­биль». Десятки тысяч квалифицированных строительных рабочих дополняют этот поток, плюс более 750 000 студен­тов, посещающих университет далеко от дома, плюс к ним сотни тысяч тех, кто находится далеко от дома, но ощущает себя в родных стенах. Для миллионов людей, а особенно для «людей будущего», дом там, где они находятся.


САМОУБИЙЦЫ И ПУТЕШЕСТВУЮЩИЕ АВТОСТОПОМ


Такие приливо-отливные движения людей дают все виды редко подмечаемых побочных эффектов. Бизнесмены, на­правляющие почту непосредственно в дома клиентов, тра­тят огромные суммы, чтобы поддерживать свои списки адресов на должном уровне. То же относится и к телефон­ным компаниям. В Вашингтоне из 885 000 абонентов, вне-

97

сенных в 1969 г. в телефонную книгу, более половины по­меняли свои адреса. Различные организации и общества также испытывают большие трудности, сверяя списки сво­их членов. Только за прошедший год треть членов Нацио­нального общества программного обучения, организации, объединяющей педагогов-исследователей, сменили свое местожительство. Даже друзья с трудом поддерживают пе­реписку, лишь приблизительно зная местонахождение друг друга. Можно лишь посочувствовать сетованиям бедного графа Ланфранко Распони, сокрушавшегося, что путеше­ствия и переезды разрушили «общество». И нет в том ника­кого социального смысла, утверждал он. Высказывания милого графа стоят того, чтобы быть процитированными. «В прежние времена, если вам нужно было пригласить на обед двадцать человек, вы должны были приглашать сорок, теперь же предпочтительней 200».

Несмотря на подобные неудобства, свержение тирании географии дало возможность миллионам людей ощутить вкус свободы. Скорость, движение и даже смена местожительства повлекли за собой положительные последствия для мно­гих. Этим объясняется психологическая привязанность, проявляемая американцами и европейцами к автомоби­лям — техническому воплощению пространственной свобо­ды. Исследователь мотивации Эрнест Дихтер, который в свое время высказал немало ерунды фрейдистского толка, оказал­ся весьма проницателен, когда говорил, что автомобиль — «са­мое мощное орудие господства», имеющееся в распоряжении западного человека. Автомобиль стал современным символом инициации. Водительские права, выдаваемые с семнадцати лет, открывают доступ в общество взрослых».

В богатых странах, писал он, «большинство людей вполне сыты и достаточно хорошо обеспечены жильем. Достигнув этой тысячелетней мечты человечества, они тянутся к удовлетворению других потребностей. Они желают путеше­ствовать, совершать открытия, чувствовать свою самосто­ятельность. Автомобиль — подвижный символ мобиль­ности...»10 Действительно, при испытываемых финансовых трудностях всякая семья от автомобиля отказывается в



98

последнюю очередь, а самое худшее наказание, которому американские родители могут подвергнуть подростка, — это лишить его возможности пользоваться автомашиной.

Девушки в Соединенных Штатах, когда их спрашивают, что, на их взгляд, главное в молодом человеке, прежде всего называют автомобиль. 67% опрошенных в недавно проводи­мом исследовании считают, что автомобиль «необходим», а девятнадцатилетний юноша из Альбукерке, Нью-Мексико, Алфред Уранга уныло заметил, что «если у парня нет автомоби­ля, у него нет и девушки». Трагической иллюстрацией того, насколько глубоко пристрастие к автомобилям среди молоде­жи, явилось самоубийство семнадцатилетнего юноши из Вис­консина Уильяма Нэбела, отец которого запретил ему пользоваться автомобилем после того, как у него отобрали права за превышение скорости. Перед тем как выстрелить из винтовки 22-го калибра себе в голову, юноша написал запис­ку, которую закончил словами: «Без водительского удостове­рения у меня нет машины, а значит, и жизни для меня нет. Вот я и считаю, что лучше покончить с ней счеты сразу». Ко­нечно же, миллионы молодых людей по всему миру согласны с поэтом Маринетти, который еще полвека тому назад вос­кликнул: «Ревущий, рвущийся вперед автомобиль... прекрас­ней крылатой богини победы».

Свобода от закрепленного социального места настолько тесно связана со свободой от закрепленного географичес­кого места, что когда супериндустриальный человек чув­ствует, что жизненные обстоятельства тяготят его, его первым побуждением бывает поменять свое местонахожде­ние. Подобная мысль редко приходит в голову сельскому жителю, выросшему в глубинке, или работающему в забое шахтеру. «Масса проблем решается при перемещении с ме­ста на место. Надо постоянно быть в движении. Путеше­ствовать!» — сказал студент, изучающий горное дело, который стремился вступить в Корпус мира. Движение ста­ло позитивной ценностью само по себе, утверждением сво­боды, а не только реакцией на окружающее или бегством от него. Исследование, охватившее 539 подписчиков «Redbook»,



99

ставило целью выяснить, почему в истекший год у них сме­нился адрес. Среди таких причин, как: «Старый дом стал тесен для увеличившейся семьи» или «Желание жить в бо­лее приятном месте», 10% опрошенных указали: «Просто захотелось перемен».

Крайнее проявление страсти к перемене мест — путе­шествие женщин автостопом. «Голосующие» на дорогах стали составлять особую социальную группу11. Так, де­вушка-католичка из Англии оставила свою работу в жур­нале, где она продавала места для рекламных объявлений, и отправилась с подругой в путь, рассчитывая на попут­ных машинах добраться до Турции. В Гамбурге их пути разошлись. Первая девушка, Джекки, побывала на гре­ческих островах, в Стамбуле, а потом вернулась в Анг­лию и нашла работу в другом журнале. Она намеревалась заработать денег на очередную такую поездку, но дело шло медленно. Тогда она ушла из журнала и стала рабо­тать официанткой, от предложения стать старшей офи­цианткой она отказалась: «Я не собираюсь долго пробыть в Англии». В свои двадцать три года Джекки — заядлая путешественница. Останавливая проезжающие автомоби­ли, она неутомимо колесит по всей Европе с газовым пистолетом в рюкзаке, возвращается в Англию на шесть-восемь месяцев, а затем снова отправляется в дорогу. Рут, которой двадцать восемь лет, ведет такой образ жизни уже очень давно. Ее самое долгое пребывание в одном месте длилось три года. Путешествие автостопом как стиль жиз­ни — это прекрасно, считает она, поскольку встречи с людь­ми «не дают возможности погрязнуть в проблемах».

Особенно горячо стремятся к путешествиям девочки-подростки, возможно, чтобы вырваться из семьи, где, как они считают, ограничивают их свободу. Так, исследования, проведенные среди девушек, читающих «Seventeen», пока­зывают, что 40,2% опрошенных минувшим летом соверши­ли одно или более «больших» путешествий. 69% составили поездки за пределы родного штата, 9% — поездки за грани­цу. Но непреодолимое желание путешествовать возникает задолго до подросткового возраста. Так, когда Бет, дочь од-

100

ного нью-йоркского психиатра, узнала, что один из ее дру­зей вернулся из Европы, она была готова заплакать: «Мне уже девять лет, а я никогда не была в Европе!»



Положительное отношение к перемене мест отразилось в исследованиях, выявивших, что американцам присуще восхищаться путешественниками. Так, исследователи из Мичиганского университета установили, что респонденты часто называют путешественников «счастливыми» или «удач­ливыми» людьми. Путешествовать — значит добиться опре­деленного статуса, вот почему еще долго после возвращения из поездки многие американцы сохраняют бирки авиали­нии на своем багаже или атташе-кейсах. Один шутник ут­верждал, что некоторые даже отчищают и гладят старые этикетки, чтобы иметь репутацию путешественника.

Однако человеку, перебирающемуся с семьей на новое место, скорее высказывают сочувствия, чем поздравления. Каждый считает своим долгом порассуждать о неудобствах переезда. Но все говорит о том, что тот, кто однажды сме­нил местожительство, скорее всего будет переезжать еще в отличие от того, кто никогда не двигался с места. Француз­ский социолог Ален Турен объясняет: «Переселившись один раз и не будучи столь привязанными к окружающему, они более склонны к новой смене обстановки...»12 А англий­ский профсоюзный деятель Р. Кларк в своем выступлении на международной конференции заявил, что мобильность могла быть привычкой, сформированной еще в годы сту­денчества. Он обратил внимание, что те, кто учился вдали от дома, действуют в не столь ограниченных рамках, чем не имеющие образования и более привязанные к дому работ­ники физического труда. Люди с университетским образо­ванием не только более подвижны в своей последующей жизни, утверждал он, но свои жизненные установки, склон­ность к перемене мест они передают детям. Тогда как для многих рабочих семей переезд — это тягостная необходи­мость, вызванная безработицей или иным жизненным ис­пытанием, для среднего и высшего класса переезд большей частью ассоциируется с улучшением жизни. Для них пере­езд всегда радость. Повсюду в странах, переживающих пе-

101

реходный период к супериндустриализму, среди людей будущего движение является образом жизни, освобожде­нием от ограничительных рамок прошлого, шагом в свет­лое будущее13.


ПЕРЕСЕЛЕНЧЕСКАЯ ТОСКА


Однако же «не передвигающиеся» люди кардинальным образом отличаются друг от друга. Речь идет не только о заня­тых в сельском хозяйстве жителях Индии или Ирана, которые большей частью закреплены всю свою жизнь на одном месте. То же относится и к миллионам рабочих, в особенности к тем из них, кто трудится в отсталых отраслях промышленности. Когда технологические перемены врываются в передовые эко­номики, делая целые промышленные отрасли не соответству­ющими современности и с невероятной быстротой создавая новые отрасли, миллионы неквалифицированных и малоква­лифицированных рабочих оказываются вынужденными пере­бираться на новое место. Экономика требует мобильности, и большинство западных правительств, особенно таких стран, как Швеция, Норвегия, Дания и Соединенные Штаты, расхо­дуют значительные суммы, поощряя рабочих выучиться но­вой специальности и перебраться в места, где они могут найти себе применение. Для шахтеров в Аппалачах, как и для рабо­чих текстильных предприятий во французской провинции, это оказывается мучительно трудно. И происходящий в больших городах процесс обновления вынуждает рабочих переменить место жительства пусть не столь далеко от прежнего дома, но это воспринимается также болезненно.

По утверждению доктора Марка Фрида из Центра об­щественных исследований Главного госпиталя Массачусет­са, «вполне можно расценивать реакцию этих лиц как ощущение случившейся беды. Они испытывают чувство тягостной утраты, тоски, общей депрессии, крайней раз­дражительности, проявляют симптомы психологического,



102

социального или физического недомогания... испытывают чувство беспомощности, склонны идеализировать утрачен­ное место». Все это, констатирует он, «поразительно похо­же на скорбь по случаю потери близкого человека»14.

Социолог Моника Вьо из французского министерства социального обеспечения говорит: «Французы очень при­вязаны к местам, откуда они родом. Из-за работы они не­охотно, крайне неохотно переезжают километров за тридцать или сорок от родных мест. Профсоюзы называют такое пе­реселение «депортацией»15.

Даже некоторые образованные и состоятельные пересе­ленцы болезненно переживают переезд на новое местожи­тельство. Писатель Клифтон Фадиман, рассказывая о своем переезде из тихого городка в Коннектикуте в Лос-Андже­лес, жаловался, что вскоре после того как он прибыл на новое место, на него «навалилась беспрестанная череда странных недугов, физических и душевных... В течение по­лугода моя болезнь сошла на нет. Невролог... диагностиро­вал мое нездоровье как «культурный шок»16. Переселение человека пусть даже в лучшие условия сопряжено с труд­ной психологической приспособляемостью.

В известном исследовании канадского пригорода Криствуд Хайте социологи Дж. Р. Сили, Р. А. Сайм и Э. У. Лусли констатируют: «Скорость, с которой должен быть совершен переход, и сила его воздействия на личность таковы, что это требует чрезвычайной гибкости поведения и устойчи­вости личности. Мировоззрение, а порой и манера гово­рить, привычная еда, вкусы в оформлении должны сравнительно быстро перемениться, причем в отсутствие чет­ких ориентиров поведения»17.

О том, как люди приспосабливаются к происходящим переменам, пишет психиатр Джеймс С. Тайхерст из уни­верситета Британской Колумбии: «В области исследования людей, переживших иммиграцию, может быть обозначена несомненно стойкая модель. В начальной стадии человека больше всего заботит настоящий момент, когда он пытает­ся получить работу, заработать денег и найти крышу над



103

головой. В это время обычно проявляется нетерпение и воз­растающая психомоторная активность».

Когда усиливается чувство чужеродности и несовмести­мости с новым окружением, наступает вторая стадия — «пси­хологическое прибытие». «Его отличительной чертой являются возрастающая тревога и депрессия; глубокая оза­боченность часто с соматической рассеянностью и сомати­ческими симптомами; полный отход от общества по сравнению с предшествующей активностью, в некоторой степени враждебность и подозрительность. Чувство несхо­жести и беспомощности все усиливается, и данный период характеризуется явным дискомфортом и растерянностью. Этот период большего или меньшего смятения может длить­ся от одного до нескольких месяцев».

Потом наступает третья стадия. Человек относитель­но приспосабливается к новому окружению, привыкает или же, в крайних случаях, «развиваются более сильные нарушения, проявляемые в более тяжелом душевном со­стоянии, ненормальности психики и разрыве с реальнос­тью»18. Некоторые люди никогда в полной мере не приспосабливаются.


ИНСТИНКТ ВОЗВРАЩЕНИЯ ДОМОЙ


Тем не менее после переезда люди уже не те, что были прежде, поскольку всякий переезд по необходимости раз­рушает сложную, налаженную сеть взаимоотношений и со­здает круг новых связей. Подобный разрыв, в особенности если он происходит неоднократно, приводит к утрате «чув­ства причастности», которую многие писатели отмечали среди людей, часто меняющих места обитания. Постоянно переезжающий человек обычно недолго задерживается на одном месте, что мешает ему пустить тут корни. Так, когда администратора одной авиакомпании спросили, почему он преднамеренно уклоняется от участия в политической жиз-

104

ни своей общины, он ответил: «Потому что через несколь­ко лет я уже буду жить в другом месте. Я сажаю дерево и никогда не вижу, как оно растет».

Такую непричастность или, в лучшем случае, ограни­ченное участие резко критикуют те, кто видит в данной позиции угрозу традиционному идеалу установившейся де­мократии. Однако они упускают из виду важное обстоя­тельство: возможно, те, кто не дает в полной мере привлечь себя к участию в делах общины, проявляют больше мораль­ной ответственности, чем те, кто демонстрирует рвение, а потом уезжает. Переселенцы горячо поддерживают расцен­ки налогов, но избегают нести расходы, поскольку переби­раются в другое место. Они деятельно участвуют в школьных финансовых делах и оставляют детей других людей претер­певать последствия. Так не честнее ли остаться в стороне, чем поступать безответственно? Если человек устраняется от участия в общественных делах, отказывается вступать в организации, избегает сближения с соседями, иначе гово­ря, избегает связывать себя, что произойдет с общиной и с ним самим? Смогут ли люди и общество выжить в такой ситуации?

Ограничение свободы действия принимает множество форм. Одна из них — прикрепленность к месту. Понять значение мобильности можно, только признав сначала цен­тральность закрепленного места в психической структуре обычного человека. Многообразно проявление этой цент­ральности в нашей культуре. В самом деле, цивилизация как таковая началась с земледелия, что подразумевало осед­лость, окончание мрачных скитаний и миграций кочевни­ков эпохи палеолита. Слово «укоренение», которому мы уделяем столь много внимания, по своему происхождению связано с земледелием. Первобытный кочевник, вслушива­ясь в дискуссию о «корнях», вряд ли понял бы ее суть.

Понятие корней используется в значении закрепленно­го места, постоянного «дома». В суровом, скудном и опас­ном мире дом, пусть даже это всего лишь лачуга, всегда считался вросшим в землю убежищем, переходящим от по­коления к поколению, поддерживающим связь человека как

105

с природой, так и с прошлым. Незыблемость дома счита­лась сама собой разумеющейся, и литература насыщена бла­гоговейными упоминаниями об особом значении дома. «Ищи дом для отдохновения, ибо дом — лучшее, что есть», — говорится в «Наставлениях по домашнему хозяйству», по­собии XVI в. Томаса Тьюсера. «Дом человека — его кре­пость», «Ничто не может сравниться с домом», «Дом, милый дом...» Быть может, кульминационного момента излишняя восторженность в прославлении дома достигла в Англии XIX в., как раз когда индустриализм искоренял сельских жителей и превращал их в городскую массу. Томас Гуд, певец не­имущих, уверял нас: «Всякое сердце шепчет: дома, нако­нец-то ты дома...», а Теннисон дает доставляющую наслаждение картину:

Английский дом — серые сумерки разлились По покрытым росой пастбищам, влажным деревьям, Нежные, словно сон, — все на своих местах в Приюте древней тишины.

В мире, взболтанном индустриальной революцией, в котором все, несомненно, было «не на своем месте», дом был надежной опорой, неподвижной точкой в вихре урага­на». Только и можно было рассчитывать, что хотя бы он стоит на одном месте. Увы, это всего лишь поэзия, а не реальность, дом не смог сдержать напор, легко сорвавший человека с насиженного места.


КОНЧИНА ГЕОГРАФИИ


Кочевник прошлого двигался через снежные бураны и иссушающий зной, вечно гонимый голодом, он нес с собой палатку из шкуры буйвола, с ним были его жена, дети и остальное его племя. Он нес с собой свое социальное окру­жение и материальный образ того, что называл домом. Если сравнить с новыми сегодняшними кочевниками, то те вся-

106

кий раз оставляют материальный образ там, откуда уходят. (Это становится вхождением в мир, где происходит частая сменяемость вещей.) Все, кроме семей, ближайшего соци­ального окружения, они оставляют там, откуда ушли.

Снижение значения места, утрата привязанности к нему выражались разным образом. Самый свежий пример — ре­шение Айви Лиг Колидж в Соединенных Штатах перестать пользоваться при приеме студентов географическим прин­ципом. Обычно эти элитные учебные заведения руковод­ствовались географическим критерием, намеренно отдавая предпочтение мальчикам, проживавшим далеко от их кам­пусов, стремясь сделать более разнообразным состав своих студентов. В период между 1930 и 1950 гг. Гарвардский уни­верситет, например, наполовину сократил процентное со­держание студентов, проживавших в Новой Англии и Нью-Йорке. Сегодня, говорит служащий университета, «мы отступаем от такого географического подхода».

Теперь признано, что место не столь уж обусловливает различия. Несходство людей больше не возводится к тому, откуда они родом. Ведь адрес на бланке заявления о приеме может быть временным. Многие люди в наши дни не живут достаточно долго на одном месте, чтобы приобрести харак­терные региональные или местные особые черты. Человек, возглавлявший приемную комиссию в Йельском универси­тете, говорил: «Разумеется, мы отправляем преподавателей для поиска абитуриентов в отдаленные места, вроде Нева­ды, но Гарлем, Парк-авеню или Квинс ничем не отличают­ся в этом плане». По утверждению этого чиновника, Йельский университет фактически перестал использовать такой подход при отборе. А его коллега из Принстонского университета заявляет: «Действительно, важно не то, отку­да они, скорее мы обращаем внимание на несходство их происхождения».

Мобильность перемешивает все, как в тигле, существен­ные различия между людьми больше уже не зависят столь явно от места. Нежелание связывать себя, по замечанию профессора Пенсильванского университета Джона Дикма-

107

на, зашло так далеко, что «верность городу или штату у многих гораздо слабее выражена, чем верность корпорации, профессии или добровольческому обществу»19. Таким обра­зом, можно утверждать, что человек теперь испытывает обя­зательства не перед соотнесенными с местом социальными структурами (город, штат, страна или округ), а такими (кор­порация, профессия, общество друзей), которые сами по себе мобильны, изменчивы и по своим практическим це­лям независимы от места20.

Причастность соотносится с продолжительностью друж­бы. Мы все научились облекать эмоциональной сутью та­кие взаимоотношения, которые кажутся нам «вечными» или не подверженными переменам, но мы, насколько возмож­но, воздерживаемся от эмоций в кратковременных взаимо­отношениях. Разумеется, бывают исключения, например преходящий летний роман. Но в целом в широком разно­образии отношений проявляется соотнесенность. Таким образом, идущая на убыль привязанность к месту связана не с мобильностью как таковой, а с сопутствующим обсто­ятельством мобильности — более короткой продолжитель­ностью отношений с местом.

К примеру, в 70 крупных городах Соединенных Шта­тов, включая Нью-Йорк, в среднем пребывание на одном месте длится менее четырех лет21. Это составляет контраст с проживанием всей жизни на одном месте — характерной чертой сельского жителя. Более того, смена места житель­ства — решающий фактор в определении продолжительно­сти многих других отношений с местом, так как когда человек завершает свои отношения с домом, он обычно прерывает свои отношения со всем, что его окружает. Он меняет супермаркет, бензоколонку, автобусную остановку и парикмахерскую, обрывая таким образом всю цепь отно­шений с местом и домом. Следовательно, на протяжении жизни мы не только узнаем все больше мест, но и наша связь с каждым местом укорачивается.

Таким образом, мы начинаем более ясно представлять себе, как ускоряющиеся перемены в обществе затрагивают человека. Сокращение продолжительности отношений че-

108

ловека с местом точно соответствует сокращению продол­жительности его отношений с вещами. В обоих случаях че­ловек вынужден с большей быстротой рвать свои связи. В обоих случаях повышается степень быстротечности. В обо­их случаях он испытывает ускорение темпа жизни.



1 Оценки Фуллера см.: [146], Document 3, с. 28—29.

2 Транспортные проблемы развивающихся стран рассмотре­ны в: Immobility: Barrier to Development by Wilfred Owen в [243], с. 30.

3 Друкер: [140], с. 92.

4 Проблема кочующих городских жителей обсуждается в: Are We a Nation of Cities? by Daniel Elazar // Public Interest, Summer, 1966, c. 53.

5 Личности странствующих американцев взяты из: Population Characteristics, Series P-20, № 188. US Department of Commerce, August 14, 1969.

6 Французские данные из: A Cohort Analysis of Geographical and Occupational Mobility by Guy Pourcher // Population, March-April, 1966.

См. также: Supplement to Chapter Five, Les Moyens de Regulation de la Politique de l'Emploi by Thérèse Join-Lambert and François Lagrange // Review Française du Travail, January-March, 1966, с. 305-307.



7 Об «утечке мозгов» внутри США см. в: An Exploratory Study of the Structure and Dynamics of the R&D Industry by Albert Shapero, Richard P. Howell, and James R. Tombaugh // Menlo Park, California: Stanford Research Institute, June, 1964.

8 Уайт: [197], с. 269.

9 Историю Якобсона см.: Wall Street Journal, April 26, 1966.

Более недавнее исследование мобильности должностных лиц по­казало, что средний администратор предвидит возможность смены местожительства от одного раза в два года до одного раза в пять лет. Один управленец сообщил, что за 25 лет он переехал 19 раз. Восемь­десят процентов компаний предвидит увеличение темпа передвиже­ния. См.: William F. Glueck in the Journal of Management Studies, vol. 6, № 2 или summary in New Society, July 17, 1969, c. 98.



10 Замечание Дихтера см. [76], с. 266.

11 О путешественницах автостопом см.: Traveling Girls by Ellen Goyder // New Society, January 20, 1966, с. 5.

109


12 Турен цит.: по Acceptance and Resistance, [49], с. 95.

13 Кларк: [249], с. 26.

14 Эмоциональный ответ переселенца является темой Grieving for a Lost Home by Marc Fried в [241], с. 151, 160.

15 Интервью с Моникой Вьо.

16 Сообщение Клифтона Фэдимана появилось в его эссе «Mining-Camp Megalopolis» // Holiday, October, 1965, с. 8.

17 Об изучении Криствуда см.: [236], с. 360.

18 Утверждение Тайхерста взято из его статьи The Role of Transition States-Including Disasters-in Mental Illness // [33], c. 154.

19 Высказывание Дикмана взято из The Changing Uses of the City в [173], с. 154.

20 Кончина географии, конечно же, имеет важные последствия для будущего города. Как говорит Мелвин М. Уэбер, преподава­тель городского планирования в Беркли, «появляется новый тип крупномасштабного городского общества, которое все в большей степени независимо от города... Поскольку общества в прошлом были пространственно структурированы, а городские общества поступают так, будто они опираются исключительно на город, мы по-прежнему допускаем, что территориальность — необходи­мый атрибут социальных систем». Это, убеждал он, ведет нас к абсолютно неправильному пониманию таких городских проблем, как склонность к наркотикам, расовые волнения, душевные бо­лезни, нищета и т. д. См. его провокационное эссе The Post-City Age // Daedalus, Fall, 1968, с. 1091-1110.

21 Средняя продолжительность проживания взята из New Urban Structures by David Lewis в [131], с. 313.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   29


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница