Шок будущего




страница19/29
Дата26.02.2016
Размер6.73 Mb.
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   29

Глава 16. ШОК БУДУЩЕГО: ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ


Если бы следствием шока будущего были только физи­ческие заболевания, их можно было бы легко предупредить и излечить. Но шок будущего поражает и психику. В то время как тело разрушается под напряженным воздействи­ем окружающей среды, перегруженный «рассудок» не спо­собен принимать адекватные решения. При беспорядочных скачках механизмов изменений мы не только можем подо­рвать здоровье, отчего уменьшится степень адаптации, но и утратить способность рационально реагировать на эти из­менения.

Поразительные знаки нарушений работы психики, выз­ванных частичным затемнением сознания, мы видим во­круг себя: увеличение употребления наркотиков, рост мистицизма, периодические вспышки вандализма и неспро­воцированного насилия, политика нигилизма и ностальгия по тираническим режимам, болезненное равнодушие мил­лионов людей — все это может быть понято лучше, если выявить связь этих явлений с шоком будущего. Эти формы социального абсурда прекрасно отражают ухудшение спо­собности индивида к принятию решений, вызванное на­пряженным воздействием окружающей среды.

Психофизиологические исследования воздействия изме­нений на различные организмы показали, что адаптация проходит успешно, только когда уровень возбуждения (ве­личина изменения и новизны в окружающей среде) не слиш­ком низок и не слишком высок. «Центральная нервная система высших животных, — говорит профессор Д. Е. Бер­лин из университета г. Торонто (Канада), — способна спра­виться с воздействиями окружающей среды, которые производят определенные... возбуждения. Это, естествен­но, не относится к таким крайним воздействиям окружаю­щей среды, как перенапряжение и перегрузка организма». Он делает аналогичный вывод относительно воздействия

373

окружающей среды, когда она перевозбуждает организм1. Однако опыты с оленями, собаками, мышами и людьми недвусмысленно показали существование явления, которое можно назвать «предел адаптации», ниже которого и выше которого способность индивида справиться с воздействием просто разрушается.

Шок будущего — это реакция на сверхвозбуждение. Она возникает, когда индивид вынужден управлять своим пре­делом адаптации. Серьезные исследования были посвя­щены изучению воздействия несоразмерных изменений и новых впечатлений на поведение человека. Результаты исследования людей, находящихся на научных станциях в Антарктике в полной изоляции, людей, лишенных ор­ганов чувств, поведения заводских рабочих на рабочих местах сходны — везде при реакции на сверхвозбуждение показатель духовных и физических способностей падает. У нас есть косвенные данные о воздействии запредель­ных возбуждений, т. е. драматичных и тревожных собы­тий в нашей жизни.

ПЕРЕВОЗБУЖДЕННАЯ ЛИЧНОСТЬ


Солдаты во время сражения часто оказываются захва­ченными окружающей средой, быстро, непредсказуемо ме­няющейся и незнакомой. Солдата бросает туда-сюда. То, что обеспечивало защиту, угрожает со всех сторон. Пули беспорядочно пролетают мимо. Огненные вспышки озаря­ют небо. Громкие крики, призывы о помощи, стоны ране­ных и грохот взрывов... Все меняется каждое мгновение. Чтобы уцелеть, выжить в такой сверхвозбуждающей среде, солдат вынужден управлять самыми высокими уровнями своего предела адаптации. Временами его выталкивает за границы этого предела.

Во время Второй мировой войны бородатый солдат Чиндит, сражавшийся в войсках британского генерала Уингей-



374

та в тылу линии японской армии в Бирме, как это ни стран­но, уснул во время шквального пулеметного огня, букваль­но бушующего вокруг него. Более позднее исследование показало, что этот солдат не только не реагировал на физи­ческое утомление или недостаточный сон, а был сражен чувством сверхмощной апатии2.

Апатия, сопровождающаяся желанием умереть, действи­тельно столь обычна для партизан, которые проникают сквозь вражеские боевые линии, что английские военные врачи дали этому явлению собственное имя. Они опреде­лили его как глубоко проникающую нагрузку. Солдат, ко­торый страдал от такой нагрузки, по словам этих врачей, «не способен делать простейшие вещи для самого себя и выглядит как взрослый с интеллектом малого ребенка». Эта смертельная летаргия не ограничивается только партизан­скими войсками. Через год после случая с Чиндитом ана­логичные симптомы неожиданно возникли у большого количества солдат в войсках союзников, вторгшихся в Нормандию, и английские врачи-исследователи после изу­чения 5000 несчастных случаев среди английских и аме­риканских войск пришли к выводу, что эта странная апатия скорее всего является заключительной стадией сложного процесса психологического коллапса*3.

Душевное расстройство часто начиналось с утомления. Затем возникало крайнее волнение, частичное затемнение сознания и нервная раздражительность. Человек становил­ся сверхчувствительным к слабым возбуждениям вокруг него. Малейшее раздражение он сочтет «грязным покушением на свою жизнь». Он выказывает признаки замешательства. Он выглядит неспособным отличить звук вражеского обстрела от других, менее грозных звуков. Он становится напряжен­ным, чего-то опасающимся и яростно вспыльчивым чело­веком. Его начальство никогда не знает, когда он впадет в бешенство, даже в неистовство в ответ на самое незначи­тельное неудобство.

А затем наступает последняя стадия эмоционального истощения. Солдат теряет всякое желание жить. Он отка-

* от лат. collapsus — ослабевший. — Примеч. пер.



375

зывается бороться за собственное спасение, перестает вес­ти себя рационально во время сражения. Он становится, говоря словами Р. Свенка, возглавляющего английские ис­следования, «тупым, вялым и неповоротливым... духовно и физически заторможенным, захваченным своими мыслями»4. Даже его лицо тупо и апатично. Стремление приспособить­ся к обстановке рухнуло, иссякло. Наступила стадия пол­ного отказа, ухода.

Человек, который ставится в условия сильных изменений и новизны, ведет себя нерационально, явно действуя против своих собственных интересов. Это подтверждается и исследо­ваниями человеческого поведения во время пожара, наводне­ния, землетрясения и других стихийных бедствий и катастроф. Даже наиболее стойкие и «нормальные», физически здоровые люди могут быть ввергнуты в состояние, когда они не смогут адаптироваться. Зачастую, доведенные до полного замешатель­ства и помрачения рассудка, они не способны принять даже самое элементарное решение.

Так, в работе, посвященной изучению реакции людей на ураганы (торнадо) в Техасе, Г. Е. Мур пишет, что «пер­вой реакцией... может быть полубессознательное замеша­тельство, временами недоверчивое отношение или по меньшей мере отказ признать реальность факта. Это, как нам кажется, совершенно объясняет поведение отдельных людей и групп в г. Вако, когда он был опустошен ураганом в 1953 году... На уровне отдельных людей это объясняло, почему девочка забралась в музыкальный магазин через раз­битое окно, спокойно купила пластинку и вышла наружу, хотя стекла здания разбивались порывами ветра и осколки летали по воздуху внутри магазина»5.

В работе, посвященной урагану в г. Удол в штате Кан­зас, цитируется домохозяйка, которая рассказала: «Когда это накатилось, мы с мужем тут же оделись, выпрыгнули из окна и бросились бежать. Я не знаю, где мы бежали, но... я не волновалась. Мне просто хотелось бежать»6. Классичес­кая картина такого бедствия изображает мать, держащую на руках умершее или раненое дитя, ее застывшее лицо непро­ницаемо, как будто она совершенно не воспринимает ре-

376

альность вокруг себя. Иногда она изображается сидящей на ступеньках крыльца своего дома, нежно качая куклу вместо ребенка.

В стихийном бедствии, следовательно, как и во время военных действий, индивиды могут быть психологически подавлены. И снова письменные источники показывают высокий уровень воздействия окружающей среды. Жертва бедствия неожиданно оказывается в ситуации, в которой привычные вещи и связи совершенно изменились. Там, где стоял дом, нет ничего, кроме дымящихся руин. Человек может столкнуться с кабиной самолета, плывущей в потоке наводнения, или с лодкой, парящей в воздухе. Окружаю­щая среда полна изменений и новизны. И снова и снова реакцией будут удивление, замешательство, страх, раздра­жение и отторжение, переходящие в апатию.

Культурный шок (растерянность при столкновении с чу­жой культурой) — т. е. глубокая дезориентация, испытывае­мая путешественником, который без необходимых предварительных приготовлений погружается в чужую куль­туру, — третий пример нарушения механизма адаптации. Здесь нет явных аналогий с войной или стихийным бедствием. Си­туация может быть совершенно мирной и безопасной. И тем не менее ситуация требует повторяющейся реакции адапта­ции к новым условиям. Культурный шок, если следовать пси­хологу Свену Лундштедту, — это «форма личной слабой адаптации, которая есть реакция на временную безуспешную попытку приспособиться к новому окружению и людям».

Человек, испытывающий культурный шок, как солдат или жертва стихийного бедствия, усиленно пытается бороть­ся с непривычными и непредсказуемыми вещами, связями и событиями. Его обычный способ действий и обращения с вещами теперь не срабатывает даже при решении таких простых задач, как звонок по телефону. Незнакомое обще­ство меняется для него слишком медленно, для него все ново. Жесты, звуки и другие психологические сигналы об­рушиваются на него прежде, чем он может понять их смысл. Чистый опыт приобретает сюрреалистическую окраску. Каждое слово, каждое движение неопределенно.

377

В такой обстановке утомление возникает быстрее, чем обычно. В связи с этим наш путешественник, столкнувшийся с иной культурой, часто испытывает то, что Лундштедт на­зывает «субъективным чувством потери и ощущением изо­ляции и одиночества».

Непредсказуемость, возникающая от новизны, подры­вает его ощущение реальности. А он страстно стремится, как отмечает профессор Лундштедт, «в такую окружающую среду, в которой полное удовлетворение его основных пси­хологических и физических потребностей будет предсказу­емо и полностью определено». Он становится «страстно желающим, смущенным и часто впадающим в апатию». И Лундштедт заключает, что «культурный шок может рассмат­риваться как стрессовая реакция на потерю эмоционально­сти и интеллектуальности»7.

Тяжело читать эти (и многие другие) отчеты о наруше­ниях в поведении под действием различных стрессовых ситуаций — появляется острое желание понять их сходство. Пока мы уверены, конечно, в разнице между солдатом в сражении, жертвой стихийного бедствия и путешественни­ком в иную культурную среду. Все три случая связаны с большой скоростью изменения, высоким уровнем новизны или с обоими этими факторами. Во всех трех случаях требу­ется быстрая и многократная адаптация к непредсказуемым раздражителям. И можно провести параллель между всеми тремя видами реакции с точки зрения их ответа на сверх­возбуждение.

Первое: исследования засвидетельствовали смущение, потерю ориентации, искаженное восприятие реальности. Второе: проявления усталости, страха, напряженности и предельной возбудимости (раздражительности) одинако­вы. И третье: во всех случаях есть точка, после которой нет обратного хода, — точка апатии и потери эмоцио­нальности.

Короче, имеющиеся в нашем распоряжении данные сви­детельствуют: сверхвозбуждение может привести к стран­ному и неадаптивному поведению.



378

БОМБАРДИРОВКА СОЗНАНИЯ


Мы все еще очень мало знаем об этом феномене, чтобы авторитетно толковать о том, почему сверхвозбуждение, как представляется, вызывает неадекватное поведение. Однако мы собрали важную информацию, позволяющую признать, что перевозбуждение может сказаться по крайней мере на трех различных уровнях: восприятие, мышление (осозна­ние) и принятие решения*.

Легче всего понять уровень восприятия. Эксперименты с людьми, лишенными органов чувств, во время которых добровольцы были изолированы от нормальных возбудите­лей их органов чувств, показали, что отсутствие новых сен­сорных раздражителей может повлечь за собой эффект смущения, растерянности и ухудшения умственной деятель­ности8. Кроме того, слишком большая дезорганизация, от­сутствие четкости или хаотичность воспринимаемых раздражений могут иметь те же последствия. Это объясняет тот факт, что в профессиональной политической или рели­гиозной борьбе для «промывки мозгов» используются не только способы лишения сенсорных раздражителей (напри­мер, заключение в одиночную камеру или келью), но и бом­бардировка сознания: яркие вспышки ламп, быстрая смена цветовых пятен, хаотические звуковые эффекты — весь ар­сенал галлюциногенной калейдоскопии.

Религиозный пыл и причудливое поведение некоторых неумеренных поклонников хиппи могут вырасти не только из злоупотребления наркотиками, но и таких групповых «экспериментов», как лишение восприятия или бомбарди­ровка сознания. Монотонное пение мантр**, попытки фо­кусировать внимание индивида на внутреннем мире, своей

* Граница между каждым из этих уровней не совсем ясна даже психологам, но если мы просто, основываясь на здравом смысле, отождествим сенсорный уровень с ощущениями, осоз­нание с мышлением, а принятие решения с решением опреде­ленных задач, мы не будем слишком далеки от истины.

** Восточные, в основном кришнаитские заклинания. — При­меч. пер.

379

внутренней сущности, персональный опыт, позволяющий не допустить в себя идущих извне раздражений*, — все это попытки вызвать, стимулировать сверхъестественные и по­рой галлюцинаторные эффекты перевозбуждения.

На другом конце этой шкалы мы отмечаем затуманен­ный пристальный взгляд и оцепенение, лишенные выраже­ния лица юных танцоров в огромной рок-дискотеке, где вспыхивают световые пучки, движения повторяются на по­лиэкране, децибелы криков, воплей и стонов, гротескные костюмы и кривляющиеся разрисованные тела создают сен­сорную окружающую среду, характеризующуюся наличием высокой и экстремальной непредсказуемости и новизны.

Возможность организма справляться с ощущениями не зависит от его физиологической структуры. Природа орга­нов чувств и скорость, с которой импульсы проходят по нервной системе, создают биологические границы, приня­тые для количественных показателей сенсорных данных. Если мы будем измерять скорость передачи сигнала в раз­личных организмах, мы обнаружим, что чем ниже уровень эволюционного развития, тем медленнее распространяется импульс. Например, у яиц морского ежа нервная система как таковая отсутствует, сигнал распространяется вдоль мембраны со скоростью около одного сантиметра в час. Ясно, что с такой скоростью организм может реагировать только на очень ограниченную часть окружающей его сре­ды. По мере того как мы продвигаемся по лестнице эволю­ции к медузе, которая уже имеет примитивную нервную систему, сигнал распространяется в 36 тыс. раз быстрее: десять сантиметров в секунду. У червей эта скорость под­прыгивает до 100 см/сек. Среди насекомых и ракообразных нервный импульс распространяется со скоростью до 1000 см/сек. У антропоидов эта скорость доходит до 10 000 см/сек9. Эти примерные цифры не вызывают сомнения, они помо­гают объяснить, почему человек, бесспорно, — один из наи­более приспособленных живых существ.

У человека, который имеет скорость распространения нервного импульса около 30 000 см/сек., ограниченные

* йога. — Примеч. пер.



380

пределы системы впечатляют. (Заметим, что электрические сигналы в компьютере передаются в миллиарды раз быст­рее.) Ограниченные возможности органов чувств и нервной системы означают, что многие события, происходящие в окружающей среде, имеют скорости распространения сиг­нала слишком большие, чтобы мы могли их воспринять. Поэтому мы вынуждены в лучшем случае отбирать возбуж­дения. Когда сигналы поступают к нам регулярно и повто­ряясь, этот процесс отбора может дать довольно хорошее представление о реальности. Но когда степень дезоргани­зованности поступающей информации высока, когда вос­принимается новое и непредсказуемое, точность построения наших мысленных образов вынужденно снижена. Наше представление о реальности искажено. Этим можно объяс­нить, почему, переживая сенсорные сверхвозбуждения, мы испытываем крайнее волнение из-за того, что расплывает­ся линия раздела между иллюзией и реальностью.


ИНФОРМАЦИОННАЯ ПЕРЕГРУЗКА


Если сверхвозбуждение на сенсорном уровне увеличи­вает искажение, с которым мы воспринимаем реальность, то когнитивное (на уровне сознания) сверхвозбуждение со­здает помехи нашей способности «думать». Одни люди реа­гируют на новость непроизвольно, другие сначала осознают и обдумывают ее, и это зависит от способности впитывать, обрабатывать, оценивать и хранить информацию10.

Рациональное поведение, как правило, зависит от не­прерывного поступления потока данных от окружающей среды. Оно зависит от возможности индивида предсказать более или менее точно и честно последствия своих собствен­ных действий. Индивид должен быть способен предвидеть, как будет реагировать окружающая среда на его действия. Поэтому здравый ум как таковой строится на этой челове­ческой способности предвидеть свое непосредственное лич-



381

ное будущее, основываясь на информации из окружающей среды.

Однако когда индивид окунулся в быстро и хаотично меняющуюся ситуацию или в напичканную новостями сре­ду, точность его предвидения стремительно падает. Он не может больше делать разумные корректирующие оценки, от которых и зависит рациональное поведение.

Для того чтобы компенсировать это, чтобы поднять точ­ность своего предвидения до нормального уровня, человек должен схватывать и далее получать гораздо больше инфор­мации, чем до того. Он должен это делать с экстремально большой скоростью. Короче, чем быстрее возникают изме­нения и новизна в окружающей среде, тем в большей ин­формации нуждается индивид, чтобы наиболее эффективно реагировать и принимать рациональные решения.

Однако есть пределы восприятия сенсорной информа­ции, есть генетический ограничитель нашей способности перерабатывать информацию. Говоря словами психолога Джорджа Миллера из Рокфеллеровского университета, это «строгие ограничения на количество информации, которое мы в состоянии принять, обработать и запомнить». Класси­фицируя информацию, реферируя и «кодируя» различны­ми способами, мы в состоянии расширить эти пределы до тех пор, пока не получим веские основания считать, что наши возможности исчерпаны".

Для того чтобы обнаружить и измерить эти внешние пределы, психологи и специалисты в теории информации используют методы тестирования того, что они называют «пропускной способностью каналов» человеческого орга­низма. Для того чтобы осуществить эти эксперименты, они рассматривают человека в качестве «канала»*. Информация входит в него извне. Она воспринимается и перерабатыва­ется, затем «выходит» в виде поступка, основанного на при­нятом решении. Скорость и точность переработки человеком информации может быть измерена сравнением скорости подачи входной информации со скоростью и точностью выходной информации**.

* по которому проходит информация. — Примеч. пер.

** или выходных действий. — Примеч. пер.



382

Информация определяется и измеряется в особых еди­ницах, называемых бит*. Теперь эксперименты устанавли­вают скорость обработки информации, включая широкий круг заданий: чтение, печатание на машинке, игра на пиа­нино, чтобы создать числовые шкалы или вычислительное устройство. И поскольку исследователи расходятся в мне­ниях относительно точности получаемых данных, они строго договариваются о двух основных принципах: во-первых, что человек имеет ограниченную «пропускную способность»; во-вторых, что переполнение системы приводит к серьезным нарушениям в поведении.

Представим себе, например, рабочего сборочного кон­вейера на фабрике, производящей детские кубики. Его ра­бота — нажимать на кнопку всякий раз, когда красный кубик проходит перед ним по ленте конвейера. Пока лента кон­вейера движется с умеренной скоростью, у него не возни­кает серьезных трудностей. Его деятельность проходит со стопроцентной точностью. Мы знаем, что, если скорость слишком мала, его сознание будет рассеиваться, мысли блуж­дать и его деятельность будет ухудшаться. Мы также знаем, что, если лента движется слишком быстро, он будет рабо­тать неуверенно, пропускать моменты нажатия кнопки, пу­таться, возрастет несогласованность его действий и работы конвейера. Он станет напряженным и раздражительным. Он может даже ударить по машине — от полного бессилия. В конце концов он откажется участвовать в тестировании.

В этом случае требования к информации просты, но картина подходит и для более сложного испытания. Пусть теперь кубики, идущие по ленте конвейера, разноцветные. Рабочему полагается нажимать кнопку только тогда, когда появляется определенное сочетание цветов — ну, скажем, за желтым кубиком следуют два красных и один зеленый. В этом задании он должен получать и обрабатывать гораздо

* Бит есть величина информации, необходимая для того, чтобы сделать выбор между двумя равносильными (т. е. равно­вероятными. — Примеч. пер.) решениями типа альтернативы. Количество битов, на которое должно превышать выбираемое решение, удваивается.

383

больше информации, перед тем как решить, нажимать ли ему на кнопку. Все остальное остается прежним, и у него будут такие же трудности, возрастающие по мере ускоре­ния движения линии конвейера.

В еще более усложненном задании мы не только ставим рабочего в зависимость от количества данных, которые он должен переработать, перед тем как решить, нажимать ли ему кнопку, но мы заставляем его решать, какую из не­скольких кнопок ему нажать. Мы также меняем число на­жатий на каждую кнопку. Теперь его задание выглядит так: для набора цветов желтый-красный-красный-зеленый на­жми на кнопку номер 2 один раз; для набора зеленый-голубой-желтый-зеленый нажми на кнопку номер 6 три раза; и т. д. Такие задания требуют от рабочего обрабаты­вать большое количество информации, чтобы выполнить данное ему задание. Изменение скорости конвейера в этом случае сразу сведет на нет точность его работы12.

Подобные эксперименты были проведены для того, что­бы оценить влияние дополнительной степени сложности задания на поведение исполнителя. Тесты усложнялись, они включали световые вспышки, музыкальные звуки, письма, символы, разговоры и широкий круг других раздражителей. Испытуемых просили постукивать пальцами по столу, го­ворить отдельные фразы, решать головоломки, а также вы­полнять набор других заданий — это приводило их к полной неспособности что-либо делать.

Результаты недвусмысленно показали, что, независимо от характера задания, существует скорость предъявления, превысив которую, задание выполнить нельзя — и не про­сто из-за неадекватности мышечного усилия, отсутствия проворства, ловкости. Предел скорости чаще навязывался сознанием, а не мышечными ограничениями. Эти экспери­менты обнаружили также, что чем больше времени дава­лось испытуемому на выбор решения и доведение дела до конца, тем больше альтернативных линий поведения ему открывалось.

Ясно, что эти открытия могут помочь нам понять изве­стные формы психологических и даже психических рас-



384

стройств. Руководители озабочены требованиями быстро­го, непрерывного и комплексного принятия решений; люди завалены информацией, фактами и все время подвергаются тестированию; домохозяйки противостоят орущим детям, резким телефонным звонкам, сломанным стиральным ма­шинам, воплям рока из комнаты подростков и жалобному вою телевизора из маленькой гостиной. Способность лю­дей думать и действовать существенно ослаблена воздей­ствием, наплывом информации, сокрушающей их органы чувств. И более чем вероятно, что некоторые симптомы, отмеченные у солдат, попавших в состояние стресса во вре­мя сражения, у жертв стихийных бедствий и у путешествен­ников, испытавших культурный шок, родственны этому типу информационной перегрузки.

Один из пионеров изучения информатики, д-р Джеймс Г. Миллер, директор института исследования душевного здоровья при Мичиганском университете, решительно зая­вил, что «насыщение человека информацией в количествах, больших чем он в состоянии переработать... ведет к срыву». Он заявил, что уверен в том, что информационная пере­грузка может быть причиной различных форм душевных заболеваний13.

Например, одна из поразительных черт шизофрении — «неточная ассоциативная реакция». Идеи и слова, которые должны быть связаны по аналогии в мозгу субъекта, не со­единяются, и наоборот, соединяются те, которые у нормаль­ных людей совершенно не ассоциируются друг с другом. Шизофреник стремится думать в случайных или чересчур субъективных категориях. Если дать набор различных фи­гур — треугольников, кубов, конусов и т. п., — нормальный человек разберет их, исходя из их геометрических свойств. Шизофреник, которого попросят классифицировать их, скорее всего скажет: «Это все солдаты» или «Они все наво­дят на меня уныние».

В книге «Беспорядки в информации» Миллер описыва­ет эксперименты, в которых использовались тесты на ассо­циации слов, позволившие сравнить нормальных людей и шизофреников. Нормальные испытуемые были разбиты на

385

две группы, у них просили найти ассоциации различных слов с другими словами или понятиями. Одна группа ра­ботала в своем естественном ритме. Вторая работала под давлением ограничения по времени, т.е. в условиях убыст­ряющегося поступления информации. Испытуемые, нахо­дящиеся в условиях ограничения времени, выдали реакции, более похожие на реакции шизофреников, чем на реак­ции нормальных испытуемых, работавших в собственном ритме14.

Аналогичные эксперименты, проводившиеся психоло­гами Г. Уздански и Л. Чапменом, сделали возможным бо­лее тонкий анализ типов ошибок, которые совершали испытуемые, работавшие под давлением ограничения вре­мени и высокой скорости предъявления информации. Они тоже заключили, что возрастание скорости реакции среди нормальных людей дает ошибки того же характера, что и ошибки, характерные для шизофреников.

«Можно предположить одно, — заключает Миллер, — ...что шизофрения (как все еще непознанный процесс, воз­можно, связанный с дефектом метаболизма, который уси­ливает нервный «шум») снижает пропускную способность каналов, что включает в себя и обработку познавательной информации. Шизофреники, таким образом... испытывают трудности при получении информации, входящей с обыч­ными скоростями, точно так же как нормальные люди ис­пытывают трудности при получении информации с увеличенными скоростями. В результате шизофреники при обычных скоростях поступления информации делают та­кие же ошибки, какие делают нормальные люди при уско­ренных темпах поступления информации».

Короче, Миллер доказывает, что механизм человечес­кого поведения ломается под действием перегрузки инфор­мацией, что может быть связано с психопатологией, а это мы еще не начинали изучать. Но уже сейчас, не понимая ее потенциального влияния, мы увеличиваем скорости изме­нений в обществе. Мы давим на людей, заставляя их адап­тироваться к новым ритмам жизни, сталкиваться с новыми

386

ситуациями и справляться с ними за все более короткое время. Мы заставляем их выбирать быстро меняющиеся предметы. Другими словами, мы побуждаем их обрабаты­вать информацию с гораздо большей скоростью и в более быстром ритме, чем в медленно меняющихся обществах. Поэтому можно не сомневаться, что мы подвергаем по мень­шей мере некоторых из них перевозбуждению сознания. Какие последствия это будет иметь для душевного здоровья людей в технически развитых обществах — еще надо опре­делить.


СТРЕСС РЕШЕНИЙ


Соответствует или нет требованиям людей информаци­онная перегрузка, она влияет на их поведение негативно, подвергая их еще и третьей форме сверхстимуляции — стрес­су решений. Многие люди, воспитанные в скучном и мало­меняющемся окружении, стараются перейти на новые места работы, меняя роли, которые требуют от них все более бы­стрых и более сложных решений. Но среди людей будущего эти проблемы также будут. «Решения, решения...» — бор­мочут они, решая задачу за задачей. Они чувствуют себя опустошенными и расстроенными, потому что быстротеч­ные, совершенно новые ситуации и противоречивые требо­вания держат их мертвой хваткой.

Удар ускорения и его психологический двойник — ско­ротечность — вынуждают ускорять темп принятия реше­ний и в личном, и в общественном смыслах. Новые нужды, проявления новизны и кризисы требуют быстрого отклика.

Неожиданная новизна вносит почти революционные изменения в природу решений, которые необходимо при­нимать. Быстрые инъекции новизны в окружающую среду опрокидывают тонкий баланс «запрограммированных» и «незапрограммированных» решений в наших организациях и нашей личной жизни.

387

Запрограммированное решение привычно, повторяемо и легко выполняемо. Например, пассажир стоит на краю платформы, где в 8.05 должен остановиться поезд. Он подни­мается в вагон, как он делает это каждый день, из месяца в месяц, из года в год. С давних времен он решил, что 8.05 — традиционное начало рабочего дня, поэтому конкретное решение сесть в поезд является запрограммированным. Это даже более похоже на рефлекс, чем на решение вообще. Непосредственные критерии, на которых такое решение основывается, — простота и легкая различимость, а посколь­ку все окружение знакомо, он едва ли хочет задумываться о них. Ему не требуется обрабатывать большое количество информации. В этом смысле запрограммированные реше­ния имеют низкую психическую стоимость.

С этим контрастирует другой сорт решений, подобных тем, которые пассажир решает в городе. Должен ли он при­нять предложенную должность в корпорации X? Как он должен подать совету директоров свои предложения о рек­ламной кампании? Такие вопросы требуют нетривиальных ответов. Они подталкивают его делать единовременные и впервые принимаемые решения, которые требуют новых навыков и поведенческих стандартов. Многие факторы нуж­но изучить и взвесить. Огромное количество информации должно быть обработано. Эти решения нельзя запрограм­мировать. Они имеют высокую психическую цену.

Для каждого из нас жизнь является смесью этих двух составляющих. Если эта смесь содержит относительно много программируемых решений, мы не испытываем проблем, мы считаем жизнь однообразной и глупой. Мы ищем способы, порой бессознательно, внести новизну в нашу жизнь, таким образом изменяя пропорции реше­ний. Но если эта смесь содержит слишком много непрог­раммируемых решений, если мы постоянно находимся под прессом такого количества совершенно новых ситуаций, что программируемость невозможна, жизнь становится бо­лезненно неорганизованной, изнурительной и беспокой­ной. У доведенного до крайности человека в конце концов развивается психоз.



388

«Рациональное поведение..., — пишет специалист по теории организации Бертран М. Гросс, — ...сложная ком­бинация рутинности и творчества. Привычка является су­щественной... [поскольку она] освобождает творческую энергию для нового, неожиданного ряда проблем, для ко­торых рутинный подход — иррационален»15.

Когда мы не способны программировать большую часть нашей жизни, мы страдаем. «Не существует более жалкого человека, — писал Уильям Джеймс, — чем человек... для которого выкуривание каждой сигары, выпивание каждой чашки... начало каждого этапа работы являются объектом сомнения». Если мы не можем в достаточной степени про­граммировать наше поведение, мы растрачиваем по мело­чам огромное количество наших способностей по обработке и усваиванию информации. Вопрос заключается в том, что формирует наши привычки. Давайте взглянем, как некая комиссия прерывает свою работу для ленча и возвращается обратно в комнату заседаний: почти неизменно ее члены ищут те же места, которые они занимали ранее. Некоторые антропологи используют термин «территориальность» для объяснения такого поведения, когда человек требует «отре­зать для себя» защищенный и освященный им «кусок дерна». Проще говоря, программированное поведение предостав­ляет возможность переработки информации. Выбор одного и того же стула избавляет нас от необходимости просматри­вать и оценивать другие возможности.

В этом же контексте понятно, почему мы способны уп­равлять большей частью наших жизненных проблем с низ­кой психической стоимостью, если часто пользуемся программированными решениями. Изменение и новизна поднимают психическую цену принятия решений. Напри­мер, когда мы переезжаем на новое место жительства, мы вынуждены рвать старые связи и устанавливать новые. Это не может произойти без отказа от сотен запрограммирован­ных ранее решений и выработки полного набора новых, дорогих, первостепенных, еще не запрограммированных решений. В результате мы вынуждены полностью перепрог­раммировать самих себя. То же можно сказать и о неподго-



389

товленном визите в чужую культуру и о человеке, который, еще находясь в своем привычном обществе, попадает в вол­ну будущего, не подготовившись заранее. Новизна и изме­нения будущего делают все его болезненно связанные поведенческие привычки устарелыми. Он с ужасом обнаружи­вает, что привычные решения только усугубляют проблемы, что требуются новые и до сих пор не программированные ре­шения. Короче говоря, новизна нарушает пропорции, из­меняя баланс в сторону очень трудной и дорогой формы принятия решений.

Известно, что некоторые люди лучше приспособлены к новизне, чем другие. Оптимальные пропорции различны для каждого из нас. Однако число решений и их тип не нахо­дятся под нашим автоматическим контролем. Общество в основном определяет пропорции решений, которые мы дол­жны делать, и скорость, с которой их необходимо прини­мать. Сегодня в нашей жизни существует скрытый конфликт между давлениями ускорения и давлениями новизны. С одной стороны, от нас требуются быстрые решения, с дру­гой — решения твердые, требующие больше времени на обдумывание.

Беспокойство, вызванное этим столкновением в наших головах, сильно обостряется растущим разнообразием ре­шений. Неопровержимо доказано, что разнообразие выбо­ра, стоящего перед личностью одновременно, увеличивает количество информации, которое необходимо проанализи­ровать для принятия решений. Лабораторные тесты над людьми и животными также свидетельствуют, что чем боль­ше выбора, тем меньше время реакции16.

Острое столкновение этих трех несравнимых требова­ний и вызывает тот кризис принятия решений, который наблюдается сегодня в технически развитых обществах. Этот тройной прессинг соответствует термину «сверхстимуляция решений», который помогает понять, почему массы людей в этих обществах уже чувствуют себя опустошенными, бес­полезными и неспособными решать задачи ближайшего будущего. Убеждение, что мышиная возня слишком опас­на, что вещи находятся вне контроля, — неизбежное след-

390

ствие столкновения этих мощных сил. Неконтролируемое ускорение научных, технологических и социальных изме­нений неизбежно опрокинет усилия человека, который при­нимает разумные, компетентные решения относительно своей собственной судьбы17.


ЖЕРТВЫ ШОКА БУДУЩЕГО


Когда мы объединяем эффекты стресса решений с чув­ствительной и познавательной перегрузкой, мы произво­дим несколько общих форм плохой индивидуальной адаптации. Например, один из наиболее распространенных откликов на высокоскоростные изменения — это полное отрицание. Стратегия маленького человека заключается в «блокировании» себя от непрошеной реальности. Когда тре­бования принятия решений достигают пика, он решитель­но отказывается получать новую информацию. Подобно жертве стихийного бедствия, чье лицо «регистрирует» об­щее неверие, этот маленький человек также не может при­нять очевидность своих ощущений, т. е. он решительно заключает, что все — неизменно и что все доказательства изменений являются просто кажущимися. Он находит ус­покоение в таких клише, как «молодые люди всегда были бунтарями», или «ничто не ново под луной», или «чем больше вещи меняются, тем больше они остаются теми же».

Безымянная жертва будущего, маленький человек сам организует свою личную катастрофу. Его стратегия борьбы увеличивает вероятность того, что, когда он будет вынуж­ден адаптироваться, его столкновение с изменениями пере­растет в форму одиночного сильнейшего кризиса жизни, а не в последовательность поддающихся управлению и реше­нию проблем.

Другой типичный отклик жертвы шока будущего — это специализация. Специалист не блокируется от всех новых идей или информации. Он энергично пытается идти в ногу

391

с изменениями, но только в исключительно узком секторе жизни. Так, физик или финансист использует все послед­ние инновации в своей профессии, но остается совершенно закрытым для социальных, политических или экономичес­ких инноваций. Чем больше университетов захвачено паро­ксизмом протеста, чем больше вспышек восстаний в гетто, тем меньше он хочет знать об этом и тем больше он сужает щель, через которую смотрит на мир.

Внешне он справляется хорошо. Но он также стреми­тельно движется к разладу с самим собой. Он может однаж­ды утром проснуться и осознать, что его специальность устарела или неузнаваемо трансформировалась событиями, взрывающимися вокруг него.

Третий типичный отклик на шок будущего — это одер­жимость возвращением к ранее успешным шаблонам адаптации (реверсионизм), которые в настоящий момент неуместны и неадекватны. Реверсионист упорствует в сво­их предыдущих программируемых решениях и привычках с догматическим безрассудством. Чем сильнее изменение уг­рожает извне, тем методичнее он повторяет прошлые режи­мы действий. Его социальная перспектива регрессивна. Испытав удар будущего, он истерически пытается сохра­нить не соответствующий действительности статус-кво или требует в той или иной замаскированной форме возврата к успехам прошлого.

Барри Голдуотер и Джордж Уоллес апеллируют к его трясущимся внутренностям, используя политику носталь­гии. Они говорят, что полиция поддерживала порядок в прошлом, поэтому для поддержания порядка нам необхо­димо усилить полицию. Авторитарная обработка детей ра­ботала в прошлом, поэтому все сегодняшние несчастья от вседозволенности. Умеренно пожилые реверсионисты с правым уклоном тоскуют по простому, упорядоченному обществу небольших городков, где в размеренном социаль­ном окружении все их старые шаблоны были уместны. Вме­сто адаптации к новому они продолжают автоматически применять старые решения, увеличивая все больше и боль­ше разрыв с реальностью.

392

Если старый реверсионист мечтает о восстановлении прошлых небольших городков, молодой реверсионист с ле­вым уклоном мечтает даже о возрождении старой системы. Это объясняет некоторое очарование сельской общины, сельского романтизма, которыми наполнена поэзия хиппи и субкультура пост-хиппи, обожествление Че Гевары (отож­дествляемого с горами и джунглями, а не с урбанистичес­кой и постурбанистической окружающей средой), почитание дотехнологических обществ и преувеличенное презрение к науке и технике. Все эти красочные требования изменений, разделяемые по крайней мере некоторыми левыми течени­ями, соответствуют тайным страстям Уоллесов и Голдуотеров по прошлому.

Их завиральные идеи такие же древние, как и их ин­дейские головные повязки, их плащи эпохи короля Эду­арда, их оленья охотничья обувь и обрамленная золотом посуда. Терроризм начала века и эксцентричный черный флаг анархии неожиданно вновь вошли в моду. Руссоист­ский культ благопристойных дикарей процветает вновь. Старые идеи марксизма, применяемые в лучшем виде во вчерашнем индустриальном обществе, выдаются как бе­зусловные рефлекторные ответы на проблемы завтраш­него сверхиндустриального общества. Реверсионизм маскируется под революционность.

И, наконец, мы имеем Сверхупростителя. После того как свергнуты старые герои и институты, на фоне забасто­вок, бунтов и демонстраций, пронзающих его сознание, он ищет простого, изящного уравнения, которое сможет объяс­нить весь комплекс новизны, угрожающий его поглотить. Беспорядочно хватаясь за те или иные идеи, он временно становится истинно верующим.

Это помогает объяснить неистовую интеллектуальную придурковатость (фаддизм), которая уже угрожает опере­дить темп изменения мнений. Маклюэн? Пророк элек­трического поколения? Леви-Строус? Браво! Маркузе? Сегодня я вижу это все! Махариши Вотчмакаллит? Фантас­тично! Астрология? Проникновение в сущность вечности!

393

Этот Сверхупроститель, отчаянно продвигаясь ощупью, принимает любую идею, к которой он случайно приходит, часто приводя в замешательство ее автора. Увы, идея моя или твоя не объясняет все на свете. Но Сверхупростителю нужны ответы на все случаи. Максимизация выгоды объяс­няет Америку. Коммунистический заговор объяснят расо­вые бунты. Демократия участия является самым верным ответом. Вседозволенность (или доктор Спок) — причина всех бед.

Этот поиск унитарного решения на интеллектуальном уровне имеет свои параллели в действии. Поставленный в тупик озабоченный студент, пинаемый родителями, неуве­ренный в своем статусе, измученный стремительно отжива­ющей образовательной системой, вынужденный заботиться о будущей карьере, системе ценностей и стоящем стиле жизни, неистово ищет способы упростить свое существова­ние. Прибегая к ЛСД, героину и другим наркотикам, он выполняет нелегальный акт, который имеет по меньшей мере одно достоинство — объединить его несчастья. Он выдает множество больных, кажущихся неразрешимыми проблем за одну большую проблему и таким образом радикально, но временно упрощает свое существование.

Девочки-тинэйджеры, которые не справляются с ежед­невно накручиваемым клубком стрессов, могут выбрать дру­гой драматический акт сверхупрощения — беременность. Подобно наркотикам, беременность может очень сильно усложнить ее жизнь позже, но сегодня беременность делает все ее другие проблемы незначительными.

Насилие также предлагает «простой» способ борьбы с растущей сложностью выбора и всеобщего сверхвозбужде­ния. Для старых поколений и политических организаций полицейские дубинки и военные штыки кажутся заманчи­вым лекарством, способом покончить раз и навсегда с разногласиями. И черные экстремисты, и белые дружины самоуправления используют насилие для сужения выбора и «очищения» своей жизни. Тем, кто потерял понимание ок­ружающего, ясную программу, кто не может справиться с новизной и сложностью ослепляющих изменений, терро-

394

ризм заменяет необходимость думать: терроризм не может свергнуть режимы, но он избавляет от сомнения.

Многие из нас могут быстро распознать эти образчики поведения в других и даже в самих себе, не понимая их причин. Ученые-социологи воспринимают отрицание, спе­циализацию, реверсию и сверхупрощение как классичес­кие способы борьбы с перегрузками.

Все они опасно отрицают сложности взаимосвязей. Они искаженно изображают действительность. Чем больше че­ловек отрицает, чем больше он самоограничивается ценой более широких интересов, чем более механически он воз­вращается к шаблонам прошлого в поведении или полити­ке, чем более отчаянно он сверхупрощает, тем сильнее не соответствует действительности его реакция на новизну и выбор, заполняющие его жизнь. Чем более он полагается на подобную стратегию, тем больше в его поведении про­являются неуправляемые и неустойчивые шараханья и об­щая нестабильность.

Каждый ученый — специалист по теории информации знает, что многие из этих стратегий могут быть необходи­мыми в условиях перегрузки, однако, если человек неясно понимает действительность, если у него нет четкой иерар­хии ценностей, возлагать надежды на такие методы нельзя, адаптивные трудности будут только усугубляться.

Эти предварительные условия все труднее и труднее удов­летворять. Таким образом, жертва шока будущего, которая действительно использует эти стратегии, испытывает всеуглубляющееся чувство смятения и неопределенности. Зах­ваченный турбулентным потоком изменений, вынужденный принимать значительные, быстро следующие друг за дру­гом решения, он чувствует не просто интеллектуальное за­мешательство, а дезориентацию на уровне персональных ценностей. По мере того как скорость изменений возраста­ет, к этому замешательству подмешиваются самоедство, тре­вога и страх. Он становится все напряженнее, он устает. Он может заболеть. Поскольку давление неумолимо усилива­ется, напряжение принимает форму раздражительности, гнева, а иногда выливается в бессмысленное насилие18.



395

Небольшие происшествия получают несуразный отклик, а серьезные происшествия вызывают неадекватную реакцию.

И. П. Павлов много лет назад описал этот феномен как «парадоксальную фазу» в поведении собаки, с которой он проводил известные эксперименты19. Последующие иссле­дования показали, что люди, когда их раздражают, тоже проходят через эту стадию под ударами сверхстимуляции, и это может объяснить, почему бунты иногда случаются даже без серьезных провокаций, почему без какой-либо види­мой причины тысячи тинэйджеров во время своих сборищ начинают неожиданно неистовствовать, разбивая окна, бро­сая камни и бутылки, ломая автомобили. Это может объяс­нить, почему бессмысленный вандализм стал проблемой во всех технически развитых обществах, серьезность которой редактор японской газеты «Japan Times» объяснил на не очень правильном, но эмоциональном английском: «Мы никогда до этого не видели чего-либо подобного по широте размаха, с которым эти психопатические акты сегодня доз­воляются»20.

И наконец, мимолетное замешательство и неопределен­ность, новизна и разнообразие — все это может объяснить глубокую апатию, которая выключает из общественной жизни миллионы людей, безразлично — старых или моло­дых. Это неизученные, вырванные из жизни чувствитель­ные индивиды, которые нуждаются в тихой безветренной жизни по крайней мере до тех пор, пока они снова не стол­кнутся со своими проблемами. Это общая и полная капиту­ляция перед напряжением принятия решения в условиях неопределенности и сверхвыбора.

Особенно много людей уходят в себя в период истори­ческого перелома. Семейный человек, который проводит свой вечер с помощью небольшого количества мартини и позволяет телевизионным фантазиям усыпить себя, по край­ней мере работает целый день, выполняя некие социальные функции, от которых зависят другие люди. Он только час­тично убивает время. Но некоторые (не все) хиппи, многие праздные мечтатели уходят в себя полностью и навсегда.

396

Связь с остальным обществом может быть у них только че­рез отпустивших их родителей.

На острове Крит, на берегу Матала, около тихой откры­той солнцу деревни, есть сорок или пятьдесят пещер, кото­рые заняли сбежавшие из дома американские троглодиты, молодые мужчины и женщины, которые большей частью отказались от каких бы то ни было попыток бороться со стремительно нарастающими жизненными сложностями. Их выбор до предела сужен и в пространстве, и во времени. У них нет проблемы сверхстимуляции. Им не нужно что-либо понимать и даже чувствовать. Репортер, посетивший их в 1968 г., принес им новость об убийстве Роберта Ф. Кенне­ди. Их реакция: молчание. «Ни шока, ни ярости, ни страха. Это что — новый феномен? Побег из Америки и побег от эмоций? Я понимаю невовлеченность, разочарованность, даже нежелание иметь какие-либо обязательства. Но куда подевались все чувства?»21

Репортер сможет понять, куда делись все чувства, если поймет воздействие сверхстимуляции, апатию партизана Чиндита, стертое лицо жертвы стихийного бедствия, ин­теллектуальный и эмоциональный уход в себя жертвы культурного шока. У этих молодых людей и у миллионов других — загнанных в тупик, неистовых и апатичных — уже видны симптомы шока будущего. Они — первые его жертвы.


ОБЩЕСТВО, ПОРАЖЕННОЕ ШОКОМ БУДУЩЕГО


Невозможно вызвать шок будущего у огромного числа индивидуумов без воздействия на рациональность общества как целого. Сегодня, если прислушаться к словам Даниэля Мойнигана, главного консультанта Белого дома по город­ским делам, США «так воздействует на индивидуума, что это ведет к нервному срыву». Общее влияние сверхстиму­ляции на чувства, мышление и принятие решений, не гово-

397

ря уж о физическом влиянии перегрузок на нервную или эндокринную систему, порождает в нас болезнь22.

Эта болезнь отражается на нашей культуре, нашей фи­лософии, нашем отношении к реальности. Не случайно, что немало обычных людей относятся к окружающему нас миру как к «сумасшедшему дому»; тема умопомешательства ста­ла последнее время основной в литературе, искусстве, теат­ре и кино. Петер Вайс в своей пьесе «Преследование и убийство Жан-Поля Марата, представленное актерской труп­пой госпиталя в Шарантоне под руководством господина де Сада» нарисовал турбулентный мир, видимый глазами обитателей психиатрической лечебницы Шарантон. В филь­мах типа «Морган» жизнь духовная, внутренняя важнее ок­ружающего мира. В фильме М. Антониони «Blow-Up»* кульминация наступает тогда, когда герой принимает учас­тие в игре в теннис, в которой игроки бьют по несуществу­ющему мячу, летающему туда-сюда над несуществующей сеткой. Это символическое отношение к воображаемому и иррациональному показывает, что он больше не в состоя­нии распознавать и делать выбор между иллюзией и реаль­ностью. Миллионы зрителей в этот момент могут быть идентифицированы с героем фильма.

Заявление, что мир «обезумел», надписи на стенах: «ре­альность — это костыль», интерес к галлюциногенным нар­котикам, тяга к астрологии и мистике, поиск истины в сенсациях, экстаз и желание проводить рискованные опы­ты, крайний субъективизм, нападки на науку, растущая, как снежный ком, уверенность в том, что разум покинул чело­века, — все это отражает ежедневный опыт массы обычных людей, которые больше не могут разумно противостоять изменениям.

Миллионы чувствуют, что воздух буквально пропитан патологией, но не понимают корней этого явления. Корни надо искать не в той или иной политической доктрине, еще менее — в некоей мистической сущности страдания или

* Название это не переводится, это термин фотографов, обо­значающий резкое увеличение при проявлении снимка. — При­меч. пер.



398

уединения, будто бы присущей «условиям человеческого существования». Корни скрыты не в науке, технике и рели­гиозных требованиях к социальным изменениям. Они про­слеживаются в неконтролируемой, неупорядоченной природе нашего проникновения в будущее. Они кроются в нашей неспособности осознанно и разумно направить движение к сверхиндустриальному обществу.

Таким образом, несмотря на свои экстраординарные успехи в искусстве, науке, интеллектуальной, моральной и политической жизни, США являются страной, в которой десятки тысяч молодых людей спасаются от действительно­сти, выбирая наркотическое отупение; страной, в которой миллионы взрослых ввергают себя в постоянный телевизи­онный ступор или в алкогольный туман; страной, в кото­рой легионы пожилых людей прозябают и умирают в одиночестве; в которой бегство из семьи и от принятой от­ветственности становится массовым; в которой широкие массы подавляют свои страстные желания различными тран­квилизаторами и психотропными препаратами. Такая стра­на, известно это или нет, пострадает от удара шока будущего.

«Я не вернусь обратно в Америку, — говорит Рональд Бьерл, молодой реэмигрант в Турцию. — Если вы можете создать для себя стабильное нормальное психическое со­стояние, вы не должны тревожиться о нормальном психи­ческом состоянии других людей. И поэтому так много американцев, которые готовы побивать камнями душевно­больных»23. Многие разделяют столь неприятное мнение об американской действительности. Европейцы, японцы или русские еще самодовольны в своем душевном спокойствии, однако и их было бы неплохо спросить, не просматривают­ся ли и у них подобные симптомы. Уникальны ли амери­канцы в этом отношении или они просто первыми пострадали от нового удара на психику, от которого вскоре закачаются и другие страны тоже?

Социальная рациональность предполагает наличие ин­дивидуальной рациональности, а она, в свою очередь, зави­сит не только от определенного биологического (т. е. физического и душевного) снаряжения, но и от непрерыв-

399

ности, упорядоченности и регулярности окружающей сре­ды. Это предполагает наличие определенной корреляции между темпом и сложностью происходящих изменений, с одной стороны, и способностью человека принимать реше­ния, с другой. Увеличивая скорость изменений, уровень новизны и широту выбора, мы бездумно вмешиваемся в эти непременные экологические условия рациональности. Так мы приговариваем несчетные миллионы людей к воздей­ствию шока будущего.



1 Ограничения нервной системы обсуждаются в статье Curiosity and Exploration by D.E. Berlyne // Science, July 1, 1966, c. 26.

См. также важную статью Psychophysiological Response to the Mean Level of Environmental Stimulation: A Theory of Environmental Integration by Bruce L. Welch. Она опубликована в [32]. Уэлч оп­ределяет основной уровень возбуждения, который он назвал MLES (Mean Level Environmental Stimulation) и показал, как флуктуации от этого уровня могут вызывать явные психологические и пове­денческие изменения в людях и животных.

Эффекты недовозбуждения исследовались в статье Adaptation of Small Groups to Extreme Environments by E.K. Eric Gunderson and Paul D. Nelson // Aerospace Medicine, December, 1963, c. 1114.

См. также:

Biographical Predictors of Performance in an Extreme Environment by E.K. Eric Gunderson and Paul D. Nelson // Journal of Psychology, 1965, № 61, c. 59-67.

Emotional Health in Extreme and Normal Environments by E.K. Eric Gunderson. Статья представлена на Международном конгрессе профессионального здоровья, Вена, 19—24 сентября 1966 г.

Performance Evaluations of Antarctic Volunteers by E.K. Eric Gunderson, Report № 64—19, US Navy Medical Neuropsychiatrie Research Unit, San Diego, Calif.

2 Случай с солдатом Чиндитом описан в Daily Telegraph (London), August 30, 1966.

3 Исследование, проведенное в Нормандии, опубликовано в статье Combat Neurosis. Development of Combat Exhaustion by R.L. Swank and E. Marchand // Archives of Neurology and Psychiatry, LV, 236; 1946. Более раннее сообщение можно найти в статье Chronic Symptomatology of Combat Neurosis by R.L. Swank and B. Cohen, War Medicine, VIII, 143; 1945.

400

4 На Свенка ссылаются в: [25], с. 38-39.

5 Бедствие в г. Вако описано в: [23], с. 311.

6 Случай в г. Удол рассмотрен в: [16]. Для более общего изу­чения поведения во время стихийного бедствия см.: [54].

7 О культурном шоке см.: Personality Determinants and Assessment by Sven Lundstedt // Journal of Social Issues, July, 1963, c. 3.

8 Эксперименты на потерю чувствительности описываются в статье Sensory and Perceptual Deprivation by Thomas I. Myers [32].

См. также:

Effects of Experiental Deprivation Upon Behavior in Animals by John L. Fuller. Статья представлена на Третьем всемирном кон­грессе психиатров, Монреаль, 1961. Более короткую версию мож­но найти в [31].

Emotional Symptoms in Extremely Isolated Groups by E.K. Eric Gunderson // Archives of General Psychiatry, October, 1963, c. 362-368.

Summary of Research in Sensory Deprivation and Social Isolation by Howard H. McFann, NATO Symposium on Defense Psychology, August, 1961.

9 Скорость нейронной реакции описывается в статье Biological Models and Empirical Histories of the Growth of Organizations by Mason Haire, [37], c. 375, а также в [279], с. 107.

10 Понятное введение в теорию информации можно найти в статье Coping with Administrators' Information Overload by James G. Miller // Mental Health Research Institute, University of Michigan. Статья представлена в The First Institute on Medical School Administration, Association of American Medical Colleges in Atlanta, Georgia, October, 1963.

11 Ограничения способности обработки информации у людей обсуждаются в: [22], с. 41—42.

12 Нарушение исполнительности работника описано в: [6], с. 47-53.

См. также:

Automation: Some underlying Psychological Processes by E.D. Poulton // Transactions (Journal of the Association of Industrial Medical Officers), 15 (3), c. 96-99, 1965.

О ментальных, а не физических ограничениях упоминается в статье Components of Skilled Performance by Michael I. Posner // Science, June 24, 1966, c. 1712-1718.



13 Информационное насыщение обсуждается в статье А Theoretical Review of Individual and Group Psychological Reactions to Stress by James G. Miller, [14], c. 14.

401

14 Возможная взаимосвязь перегрузки с ментальными болез­нями исследована в Disorders of Communication, vol. XLII, Research Publications, Association for Research in Nervous and Mental Disease, 1964, c. 98-99.

См. также:

Schizophrenic-like Responses in Normal Subjects Under Time Pressure by G. Usdansky and L.J. Chapman // Journal of Abnormal and Social Psychology, 60, 1960, c. 143-146.

15 Цитата Гросса из его статьи The State of the Nation: Social Systems Accounting, [313], c. 250.

16 Время реакции обсуждается в: Information Processing in the Nervous System by D.E. Broadbent // Science, October 22, 1965,

c. 460.

17 Для серьезного обсуждения режимов организационного от­клика на условия перегрузки см.: Information Input Overload: Features of Growth in Communications-Oriented Institutions by Richard L. Meier, [41], c. 233-273.

См. также:

Some Sociological Aspects of Message Load by Lindsey Churchill, [41], c. 274-284.

Стратегии отрицания, специализации, реверсии и сверхупро­щения — аналоги некоторых близких к организационным реак­ций, обсуждавшихся в этих статьях.



18 Насилие как реакция на стресс обсуждается в статье Violence and Man's Struggle to Adapt by Marshall F. Gilula and David N. Daniels // Science, April 25, 1969, c. 404.

19 Парадоксальная фаза описывается в: [25], с. 30-32, 44.

20 Japan Times, July 3, 1966.

21 История о критских троглодитах рассказана в Crete: A Stop in the New Odyssey by Thomas Thompson // Life, July 19, 1968, c. 23.

22 Аналог нервного расстройства взят из Has This Country Gone Mad? by Daniel P. Moynihan // Saturday Evening Post, May 4, 1968, c.13.

23 Высказывание Бьерла взято из истории, рассказанной Томп­соном в Life, July 19, 1968, с. 28.
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   29


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница