Сергей Ермаков Литературное поле чудес




Скачать 100.45 Kb.
Дата16.07.2016
Размер100.45 Kb.
Сергей Ермаков

Литературное поле чудес



Место

Литературное поле Бурдье легко может вызвать головокружение у кого угодно. Или же вскружить голову кому угодно. И есть от чего. На первый взгляд это поле представляет собой пульсирующий фрактал, с постоянно изменяющимися очертаниями и площадью. Внутри фрактала непрерывно происходит перемещение масс и пучков интенсивности, конденсация и разрежение, все это, однако, вокруг хоть и подвижного, но обладающего константной функцией единого центра – кочующей олимпийской деревни l’art pour l’art. Несмотря на все трансформации, в любой данный момент опытный агроном-землемер может измерить площадь поля и длину его границы, так как оно, и Бурдье это неоднократно повторяет, сущностно конечно, а следовательно, замкнуто, и это –независимо от количества пополняющих поле новых элементов.1 Также агроном может описать все виды шампиньонов, произрастающих на этом поле – это слово более точное по сравнению с термином «агент» – и картографировать расположение их грибниц. Не будем задаваться вопросом о том, что происходит при расширении с окружающими литературу полями – например, уменьшаются ли они, теряют ли свои элементы, или они вообще не лежат с литературой в одной плоскости, правда, в таком случае отпадает возможность создания вразумительной карты. So far so good. Главное, что до этого момента модель поля вполне поддерживает режим репрезентации – все это вполне можно представить. Дальше начинаются проблемы. Поле литературы, как известно по Бурдье, это поле гоббсовской войны всех против всех, с постоянно возникающими и разрушающимися альянсами. Но призом в этой войне, наградой за победу над врагами является… право определять врага.2 Борьба за «дефиницию писателя» – это в первую очередь борьба за дефиницию не-писателя, за право на «символическое убийство». Логикой поля литературы является известно чем пахнущая шмиттовская логика исключения. Вопрос в том, как это увязать со следующими высказываниями Бурдье:



«Тот, кто вызывает в поле некоторый эффект, уже существует в поле, даже если речь идет о простейших реакциях сопротивления или отторжения.»

и

«Защита существующего в поле порядка предполагает охрану границ и контроль за доступом в поле.»

И вот мы сталкиваемся с парадоксальной фигурой исключенного, не-писателя, homo litteras sacer. Парадоксальной, потому что он одновременно внутри – ради его определения разыгрываются все внутриполевые битвы – и снаружи, как нечто подлежащие исключению. В другой своей работе Бурдье утверждает, что «социальный агент может занимать только одно место в социальном пространстве, что исключает возможность занятия им позиции в другом месте, и в этом смысле социальное пространство как пространство дифференцированных позиций может быть описано через относительное положение места агента по сравнению с другими местами в пространстве». В поле литературы это, как мы видим, не совсем так, и синхронное нахождение в двух местах является условием функционирования самого поля. Чтобы снять целый ряд вопросов, которые ставит непроясненный статус этого исключенного агента, выразимся точнее: сама позиция исключенного, само место находится в двух местах одновременно. Усугубляет этот агротопологический парадокс то, что исключенному – не суть важно, авангардист ли это, взрывающий Республику Словесности или коммерческий текстбилдер, несущий ее на базар, к потомкам некрасовских крестьян, – не нужно даже написать хоть одну строчку, чтобы стать исключенным (об этом чуть ниже).

Все это обрушивает поддержку режима Воображаемого, ресурсами которого (а именно, терминологией позиций, взаиморасположения, позиционных иерархий, консистентности поля и т.п.) Бурдье, однако, хочет пользоваться и дальше. Но замкнутое поле, выворачивающееся наизнанку непредставимо (вспомним анекдот про известного математика, который, после доклада своего коллеги о торах, целый пытался представить, как это бублик выворачивается наизнанку через свою дырку). Можно, конечно, для поддержки зримости, предложить некоторую гипотезу предбанника, карантина, выжженной земли или сточной канавы вокруг поля; эта сумеречная зона и будет местом исключения, где будут находиться претенденты в ожидании пропуска. Но, очевидно, что эта гипотеза предбанника, из-за того, что борьба будет вестись за определение и его границ, предполагает наличие пред-предбанника и так до самой дурной бесконечности.

Логика парадокса «наружи» находящейся «внутри», или же места в двух местах сразу пускает свои метастазы на другие уровни анализа. Например, на вопрос об артистических революциях. Здесь нужно заметить, что, несмотря на все изобличения мистифицирующих терминов «творец» и «творение» (видимо, большое и актуальное дело в 1982 году…) и замену их на триплет агент/позиция/диспозиции и манифестацию соответственно3, Бурдье оставляет нетронутой традиционную логику отношений между ними. Это вполне платоническая логика выражения, экспрессии, о чем говорит сам термин «манифестация». Итак, Бурдье:

«Радикальные трансформации пространства манифестаций (литературные или артистические революции) возникают только в результате трансформаций в конституирующих пространство позиций силовых отношениях; эти последние трансформации сами, в свою очередь, становятся возможными благодаря встрече бунтарских устремлений некоторой фракции производителей с ожиданиями некоторой фракции внешней или внутренней публики, т. е. благодаря трансформациям в отношениях между культурным полем и полем власти.»

Несколькими страницами выше Бурдье критиковал понятие адресата и его употребление традиционным социологическим подходом, здесь же адресат обретает полную творческую силу. Складывается интересная ситуация коммуникации до коммуникации: контакт, причем удачный, о чем говорит слово «встреча» с неким адресатом произошел еще до того, как бунтари-авангардисты трансформировали пространство манифестаций, то есть написали хоть строчку, и этот контакт наперед определяет то, что они напишут, то есть то, как они действительно вступят в литературную коммуникацию. Должны ли мы тогда мыслить авангардиста по модели профессионального маркетолога, изучающего неравномерности спроса и предложения на рынке с целью наиболее выгодных инвестиций? Кажется, Бурдье подталкивает именно к этому, говоря об обязательном для авангардиста знания всей истории поля.4 Но тогда опять же получается, что авангардист ищет во «встрече» с адресатом свое еще-ненаписанное, то есть адресат некоторым образом уже-прочитал то, что напишет авангардист. Может быть, эта ситуация поддается рациональному объяснению в духе деконструктивистской логики зова, в духе «вначале был телефон» Деррида5, но логика зова исключает какого-либо четкого адресата, определимого по позициям и диспозициям до текста.6



Возможное

Как мы уже сказали, литературное поле, по Бурдье, конечно по своей сути. Наиболее откровенная цитата:

«Входящий в поле культуры овладевает специфическим кодом поведения и выражения и обнаруживает конечную вселенную ограниченных свобод и объективных потенций: планов, ожидающих осуществления, проблем, ожидающих разрешения, стилистических и тематических возможностей, ожидающих воплощения и даже революционных разрывов, ждущих своего часа

И еще:


«Для того, чтобы кто-нибудь смог замыслить самую смелую инновацию или революционный эксперимент, необходимо чтобы они существовали в виде потенций внутри системы уже реализованных возможностей: как структурные лакуны, ожидающие и требующие заполнения; как потенциальные направления развития, возможные пути экспериментирования.»

Даже в современной физике не мыслят возможное в виде просто еще-не-действительного, как это делает Бурдье. И даже самый малочувствительный слух отметит эту детерминистскую телеологию с навязчиво религиозными обертонами. Отличие здесь от классического структурализма – с его ультрапросвещенческой идеей единой таксономии, в которой будут пустые клетки для всех еще ненаписанных произведений – в том, что структурализм хотел прийти к этому «приличным», индуктивно-дедуктивным путем, конкретнее – построением чего-то вроде универсальной грамматики, Бурдье же эту сетку задает догматически, сразу и целиком.

Поле Бурдье, при всех своих растяжениях и сжатиях, – при том, что его «пространство возможного» изменяется при каждом колебании баланса сил, – тем не менее, всегда замкнуто, а «новое возможное» целиком определяется предшествующей логикой поля. «Оболочка» поля, сшитая по подобию современного футбольного мяча – без швов – структурно не способна на малейший разрыв именно по причине того, что все уже дано, в том числе все возможное. А следовательно, все поле не способно на малейшую катастрофу – ни от внутренних, ни от внешних причин. В этой вселенной невозможны вопросы вроде маллармеанских «как писать стихи во время кризиса стиха», «как писать стихи, когда лиризм себя исчерпал» или же, вопрос из прошлого века, «как писать стихи после Освенцима». В лучшем случае, на такие вопросы будет навешен ярлык приманки, обходного маневра, кокетства, придающего дополнительную, если не главную, ценность тем стихам, которые все-таки будут написаны. То, почему такие вопросы исторически привели к тектоническим сдвигам в стихосложении, теория Бурдье объяснить не может, впрочем, раз все уже задано, то это и не нужно.

Теория поля показывает, помимо всего прочего, что там, где мыслят при помощи категории «перманентной революции», а у Бурдье это постоянное взаимосвержение «держателей» и «претендентов», а также борьба между автономным и гетерономным принципами, никакой революции произойти не может. По крайней мере, если понимать «перманентность» завязанной на хронологическое развертывание7, а именно так ее понимают и Троцкий и Бурдье, то она запрещает революцию как таковую, назначая ей тотализирующую фигуру и конечность.



Различие

Литература, по Бурдье, – дело рессентиментное par excellence. В отличие от ницшевского «да», которым господин утверждает свое отличие, или бадьюанского «да» событию, которым активист запускает процедуру верности, бурдьеанский «новичок» действует по модели раба, начиная с отрицания:



«…отличительную ценность придает манифестации ее негативное отношение ко всем остальным, сосуществующим с ней манифестациям, с которыми она объективно соотносится и которые, гранича с нею, определяют ее границы.»

Сложно не заметить здесь цитату из Соссюра, перенесенную из анализа конститутивных особенностей языка на уровень поэтической «речи». Только в отличие от уровня языка, где пресловутая значимость является условием и продуктом структуры, у Бурдье отрицание – еще и базовая операция самосозидания литературной субъективности. Есть такая книжка в жанре подвальной историософии за авторством некоего Леонида Кучмы – «Украина – не Россия». Это высказывание, скажем без малейшего нарушения политкорректности – один конституэнтов вот уже двадцать лет нарождающегося украинского самосознания. Таким образом, если в литературоведении мы-таки хотим заниматься «отличительной ценностью», то подлинными темами работ должны быть ««Винни-Пух» – не «Мумми-тролль»» для авторской сказки, ««Война и мир» – не «Унесенные ветром»» для жанра эпопеи и т.д.

Бурдьеанский Авангардист, оказываясь в данном сосчитанном-за-одно культурном множестве, проводит каталогизацию всех наличных, т.е. уже реализованных в поле возможностей8 и выстраивает свое множество, где на каждое α будет ~α, на каждое β будет ~β и так вплоть до исчерпания культурного капитала агента. Правда, сомнительно, чтобы в таком сложно формализуемом пространстве, как «пространство манифестации» свойства выстраивались в простые взаимоотрицающие оппозиции – вовсе не факт, что нелинейное повествование, если допустить что-то подобное существующим, относится в отношениях негации к линейному повествованию, или, например, что верлибр отрицает дольник.

Здесь логику поля по диагонали снова пересекает парадокс «наружи-внутри»; в этот раз он сближается с проблематикой нарратива об интерпелляции, выявленной Джудит Батлер у Альтюссера9:



«В универсуме, где "быть" значит "быть отличным, непохожим", т. е. занимать особую, отличную от всех остальных позицию, новички существуют лишь в той мере, в какой им удалось – не обязательно сознательно преследуя эту цель – утвердить свою индивидуальность, т. е. "отличность" от остальных, добиться того, чтобы о ней узнали и ее признали (т. е. "сделать себе имя").»

Проблема, как и у Альтюссера, в том, кто же, «непоименованный», делает себе имя, ведь для того, чтобы его делать в поле, необходимо там уже быть, но если агент там есть, значит – см. цитату выше – он уже поименован, так как вызывает реакцию в поле и т.д. То есть, необходима гипотеза субъекта до субъекта, агента с диспозициями, но без позиции, короче говоря, гипотеза, коррелятивная нашему предбаннику.

Но наша цитата развертывает дальше свою реактивную логику:

«И достичь этого можно, только навязав полю новые формы мысли и экспрессии, которые, не совпадая с господствующим способом выражения, не могут не приводить в замешательство своей "неудобопонятностью" и "немотивированностью".»



Функция темноты, «шумов в канале связи», герметизма, а главное, новизны – коннотировать некое литературное «я», то есть, в данном случае, дуплет агент/позиция. У Барта в «S/Z» денотация является последней, самой утонченной коннотацией, у Бурдье же денотация – возможность быть указанным в поле – является продуктом сложения множества коннотаций. Джазовая поговорка, вскрывающая парадоксы импровизации «имитируй, пока не получится», в качестве кредо для шампиньона должна звучать как «коннотируй, пока не получишься». Важнее здесь то, повторимся, что смысл и значимость служат лишь пустому жесту указания. Цель «неудобочитаемости» в том, чтобы быть опознанной как таковая и (обязательно) быть проассоциированной с именем агента. Сколько бы не говорили о редукционизме понятий остранения и затрудненного восприятия, они все же сохраняли, как утверждает Кристева, некую познавательную установку – остраненный предмет показывал невидимые ранее грани, да и удовольствие от форсирования внутритекстовых заграждений придавали «неудобочитаемости» ее raison d'être. Бурдье же утверждает остранение ради остранения. Изобличенные «целеполагание без цели» и «прием ради приема», совершив немыслимый кульбит, возвращаются, причем не только в качестве приманок-погремушек, относящихся к Illusio, но и как полноценные операции, правда, находящиеся в парадоксальном подчиненном положении по отношению к прагматике полевой борьбы.


1 Между конечностью, замкнутостью и постоянным пополнением поля новыми элементами нет никакого противоречия, если только мы не пытаемся, как Декарт, получить бесконечность, прибавляя ко всем известным звездам еще одну.

2 Следовательно, главным боевым лозунгом любого шампиньона является «Мои враги неправильно определяют моих врагов».

3 Или же пару производитель-произведение.

4 Здесь Бурдье мыслит в шаблонах постмодернистских претензий к авангарду, с их утверждением, что авангард насквозь историчен вопреки его устремлениям к «новому началу».

5 Отсылаем к Ж.Деррида, «Улисс граммофон»

6 Чудеса, на которые способно бурдьеанское поле, доходят до того, что оно приемлет даже парадокс брадобрея: Бурдье утверждает, что деление поле на «элитное» и «массовое» суб-поля происходит внутри элитного суб-поля. Возможно, этот парадокс удалось бы снять, если бы был объяснен онтологический статус этого деления, или же было показано, что слово «элитный» употребляется в двух разных смыслах.

7 Сложнее вопрос с так сказать перманентными революциями «на месте», вроде той, что обнаруживает Деррида в «Безумии дня» Бланшо. См. J.Derrida, La loi du genre в сборнике Parages.

8 Эта операция коррелятивна зондированию литературного рынка.

9 L.Althusser, Idéologie et appareils idéologiques dEtat и Дж.Батлер, Подчинение у Альтюссера.


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница