Секция «Русский язык и языкознание» агнонимы как одно из лексических средств создания речевой характеристики литературного героя




страница3/4
Дата13.08.2016
Размер0.62 Mb.
1   2   3   4

4.2. Агнонимы в романе Т. Н. Толстой «Кысь».

4.2.1. Абсолютные агнонимы и их роль в романе.

На рубеже веков в русской литературе появляется роман-антиутопия Татьяны Толстой «Кысь», где агнонимы становятся главным языковым средством создания образа главного героя. Надо заметить, что язык этого произведения вообще отличается совершенно необыкновенной пестротой. Литературный критик Лев Данилкин замечает: «Кысь» - лингвистическая фантастика. Очень смешной роман ведь получился: радостно и мышей хочется… Футуристический эпос Т. Толстой строится прежде всего на языке. Главное последствие Взрыва - мутация языка. Вместо нормального литературного русского - что-то дремучее, не то из сказок Афанасьева, не то из повестей про милорда глупого и Ваньку Каина. Грамматика - и та словно в детство впала: вместо глаголов – «русский перфект»: я поемши, а он свалимшись. «Кысь» - даже не стилизация под допушкинский язык; этот сказ - вполне оригинальная разработка ненавистного писательнице деградировавшего, туземного, не тронутого ни одной культурной инвестицией языка. Так синтезируют яд, чтобы попробовать, насколько сильно противоядие»13.

Главная проблема произведения «Кысь» заключается в поисках утраченной духовности и внутренней гармонии. Т. Толстая демонстрирует нам мир, в котором царит полный хаос и неразбериха. В этом мире духовные ценности не имеют никакого значения, культура гибнет, а люди не понимают элементарных вещей. Единственным источником знаний являются книги, однако и они находятся под запретом. А тех, кому вздумается хранить у себя старопечатные книги, ждет наказание. Поэтому голубчикам ничего не остается делать, как слепо доверять Федору Кузьмичу, который самовольно приписал себе все заслуги.

В тексте можно встретить слова из различных пластов языка: от высокого стиля до просторечий. В романе также присутствуют авторские неологизмы, которые отражают негативные процессы, происходящие в культуре и обществе. Изменения в языке напрямую связаны с основной проблемой произведения – духовным забвением.

Главный герой романа Бенедикт вращается в языковой среде, которая наполнена большим количеством незнакомых ему слов. Он взахлёб читает, читает практически без остановки, сам процесс чтения становится для него настоящим наслаждением, и мы, читая книгу, ждём, что вот-вот произойдёт процесс духовного изменения и становления героя – ведь должны же количественные изменения перейти в качественные! Но этого не происходит. Механическое, неосознанное и неосмысленное чтение всего подряд не может дать никакого образовательного и просветительского эффекта. Чтобы показать это, Т.Толстая использует очень интересные приёмы создания речевой характеристики героя, ведущим из которых становится употребление агнонимов.

Слова, встречающиеся в книгах, почерпнутые из разговоров и рассказов Прежних, завораживают Бенедикта, ему нравится читать их, слушать, произносить. Но большинство абстрактных существительных, встречающихся в речи героя (да и не только абстрактных), ему непонятны. Т.е. они являются для героя агнонимами. Произносить – он произносит, понимать – не понимает.

Опираясь на критерии В.В. и А.В.Морковкиных, выделим сначала в тексте слова, которые соответствуют первому критерию, т.е. являются абсолютными агнонимами.

«Эх-х-х, размечтаешься другой раз!.. Да вышло по-матушкиному. Уперлась: три, говорит, поколении ЭНТЕЛЕГЕНЦЫИ в роду было, не допущу прерывать ТРОДИЦЫЮ. Эх-х-х, матушка!!! К Никите Иванычу бегала шушукаться, и в избу его за рукав приволакивала, чтоб вместе на отца давить, и руками перед носом крутила, и в визг ударялась. Отец и плюнул: да оййй…»

В этом фрагменте содержатся два агнонима – Толстая выделяет эти слова крупным шрифтом и прописывает их с нарушением орфографической нормы, чтобы ярче показать непонимание Бенедиктом их значения. Перед нами искаженная косвенная речь, которую герой воспроизводит механически. Это лишний раз доказывает, что Бенедикт вращается в языковой среде, которая наполнена незнакомыми ему словами.

В тексте романа встречается множество подобных примеров:

«Чаю, говорит, допреждь всего, РИНИСАНСА духовного, ибо без такового любой плод технологической цивилизации обернется в ваших мозолистых ручонках убийственным бумерангом, что, собственно, уже имело место. Засим, говорит, не смотри на меня аки козел, исподлобья, взглядом тухлым; когда слушаешь, рот широко не раззявывай и ногу об ногу не заплетай».

Здесь Бенедикт употребляет термин «Ренессанс» в искаженном виде. БОльшая часть фрагмента снова содержит в себе косвенную речь. Из описания реакции Бенедикта на слова о духовном возрождении нам сразу становится ясно, что он не понял ровным счетом ничего. Для него это не просто что-то, чего он не понимает. Для него это вне зоны досягаемости, но только потому, что он даже не стремится понять значения услышанных им слов. Он просто бездумно слушает.

Подобных примеров употребления абсолютных агнонимов в тексте достаточно много:

«— Вы что это, Никита Иваныч?

— МEТ ем.



Какой МEТ?

— А вот что пчелы собирают.

— Да вы в уме ли?!

— А ты попробуй. А то жрете мышей да червей, а потом удивляетесь, что столько мутантов развелось.»



«А это точно, он водил. Будто бы на Муркиной Горке МОЗЕЙ был в Прежнее Время, и будто бы там в земле камни белые закопаны, срамные».

«Вот и кто после этого кроманьон? Кто не ВРАСТЕНИК-то?»

Здесь герой не просто неправильно употребляет слова по нормам языка, но даже разбивает его на две части речи: частицу «не» и существительное «врастеник». Здесь речь может идти только о глубинном непонимании значения употребляемого слова.



«Теперь говорит: вода пинзин, — сама вода, а сама горит. Где же видано, чтоб вода горела?»

«— Как живете? — Варвара слабым голосом. — Я слышала, вы женаты. Поздравляю. Замечательное событие.

— Мезальянс, — похвастался Бенедикт.

— Как это должно быть прекрасно… Я всегда мечтала…»

«— Вот, знаете, читаешь в книгах: флердоранж, фата… букетик фиалок, приколотый к поясу… фимиам

— Да, эти все на букву «ферт», — сказал Бенедикт. — На этот ферт, я заметил, ни одногошенька слова не понять. <…>



Варвара Лукинишна плакала единственным глазом.

— …алтарьпевчие… «голубица, гряди»… паникадило…

— Да-да. Ни слова не разберешь!»

«А все улицы, говорит, были ОСФАЛЬТОМ покрыти. Это будто мазь такая была, твердая, черная, ступишь – не провалишься».

«Это внутрях чего-то уклоняется, а может, как Никита Иваныч говорит, это ФЕЛОСОФИЯ».

«Вот и сегодня, к вечеру, в аккурат на самом рабочем месте, невесть с какой причины у Бенедикта внутрях ФЕЛОСОФИЯ засвербила».

Сам язык для Бенедикта не способ общения, а система знаков, в которой нет смысла.



-Тебе рано. Азбуку еще не освоил. Дикий человек.

-Я не освоил?! – поразился Бенедикт. –Я?! Да я!..Даить!.. Да знаете, сколько книг перечитамши? Сколько переписамши?

-…хоть тыщу, все равно. Читать ты, по сути дела, не умеешь, книга тебе не впрок, пустой шелест, набор букв. Жизненную, жизненную азбуку не освоил!

А Бенедикт так и не понимает, о чем говорит ему Прежний – он начинает вспоминать азбуку. После Прежние перечисляют ему «азбуку жизни», куда включают чуткость, сострадание, великодушие, права личности, честность, справедливость и т.д. Бенедикт мыслит однобоко: для него азбука – это буквы.

Таким образом, можно утверждать, что именно агнонимы, выделяющиеся по первому критерию (полное непонимание смысла употребляемых слов), становятся в тексте романа Т.Толстой главным средством создания не только речевой характеристики, но и в целом образа главного героя.

4.2.2. Концептуальный агноним «Пушкин».

Однако в тексте романа Т.Толстой есть несколько слов-агнонимов, на которые мне хотелось бы обратить более пристальное внимание. Дело в том, что это не просто слова, значение которых не понимает Бенедикт. Это в определённом смысле концептуальные понятия, непонимание которых свидетельствует о бОльшем, нежели механическое и однобокое чтение.

Концепт – это содержательная сторона словесного знака, за которой стоит понятие, относящееся к умственной, духовной или материальной сфере существования человека, закрепленное в общественном опыте народа, имеющее в его жизни исторические корни, социально и субъективно осмысляемое и — через ступень такого осмысления — соотносимое с другими понятиями, ближайше с ним связанными или, во многих случаях, ему противопоставляемыми14.

Первый так называемый концептуальный агноним, который я бы хотела выделить в романе, – это слово «Пушкин».

За этой фамилией для русского человека стоит не только поэт и его произведения, но и весь русский народ. «Пушкин – наше всё» - даже в романе звучат эти слова А. Григорьева. Только там они звучат при абсолютном непонимании их значения. Для русского человека понятия «Пушкин» невозможным представляется существование нации в целом. За этим словом скрывается наш современный русский язык, наша культура и наш менталитет.

В сознании многих поколений Пушкин являл и являет собой идеальный образ национального поэта, с наибольшей полнотой воплотившего в своей деятельности вершинные и непреходящие духовные ценности своего народа. Общественный и нравственный облик Пушкина, полная драматизма биография поэта воспринимались в неразрывном единстве с его творчеством, обнаружившим огромные возможности поэзии, глубину и силу воздействия ее на формирование личности, на воспитание в ней высоких качеств человека, гражданина и патриота. Русское общество в лице лучших своих представителей с первых шагов Пушкина в литературе внимательно следило за его поэтическим развитием. Интенсивное воздействие личности и творчества великого поэта не прекратилось и после его смерти, оно только обрело новые формы15.

Как утверждает на основе экспериментального исследования Латышева В.Л., образ Пушкина существует в сознании русского человека как эталон гениального писателя, как один из «национальных прецендентных феноменов».16

Доктор философских наук, культуролог литературовед Кондаков И.В утверждает: «Несомненно, что Пушкин нередко воспринимается как выражение самого существенного, самого глубокого, самого постоянного, непреходящего, вечного в русской культуре; это метаисторическая мера русской культуры, мера русскости в культуре, воплощение самого менталитета русской культуры».17 При этом он замечает ещё одну важную интересную особенность: Пушкин как множество интерпретаций, смыслов, оценок, значений, связанных с его творчеством и его местом в русской культуре, обладает удивительным свойством смыслового самовозрастания, расширения, углубления по мере нашего удаления от пушкинской эпохи.

В тексте романа Т. Толстой слово «Пушкин» буквально не сходит со страниц. Проследим за его употреблением.

Во многих фрагментах романа Бенедикт воспринимает Пушкина исключительно как статую, которую он должен извлечь из куска дерева:



«…Пушкина, что ли, опять пойти подолбить. <…> Дался ему этот пушкин. Дрожит над ним, и Бенедикту дрожать велит, вроде как благоговеть. Много, говорит, он стихов понаписамши, думал, не зарастет народная тропа, дак только если не пропалывать, так и зарастет».

Фамилия Пушкина написана не с заглавной буквы. Это признак отсутствия понимания значимости и глубины понятия, кроющегося за фамилией великого русского поэта.

Кроме того, можно обратить внимание, как Бенедикт воспринимает метафору «не зарастет народная тропа»? Он воспринимает это в буквальном смысле, отмечая, что нужно полоть, чтобы тропа-то не заросла. Он мыслит поверхностно. В его суждениях нет глубины. Бенедикту чужд в принципе язык поэзии, построенный на переносном значении слов.

«Этот пушкин-кукушкин тоже небось жениться не хотел, упирался, плакал, а потом женился – и ничего. Верно? Вознесся выше он главою александрийского столпа. В санях ездил. От мышей тревожился. По бабам бегал, груши околачивал. Прославился: теперь мы с него буратину режем».

К фамилии великого русского поэта добавляется рифмующееся приложение. Надо отметить, что Бенедикт в принципе понимает, кто такой Пушкин – поэт («прославился»). Т.е. перед нами не абсолютный агноним. Однако смысла это в себе не несет ровным счетом никакого, если не брать в расчет замысел Толстой: она играет с данным концептом как может. А всё для того, чтобы продемонстрировать крайнюю степень невежества и абсолютного отсутствия внутренней образованности. Обратим внимание, что при всем при этом главный герой читал произведения Пушкина. Он обращается в своей фразе к тексту стихотворений «Памятник» («Вознесся выше он главою непокорной Александрийского столпа»), «Зимняя дорога» («По дороге зимней, скучной тройка борзая бежит»), «Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы» («Жизни мышья беготня... что тревожишь ты меня?»). Значит, тексты этих стихотворений ему знакомы, раз цитаты отпечатались в его памяти. Но очевидно, что он не понимает смысла этих строк. Достаточно просто обратить внимание, в каком контексте он употребляет эти цитаты. Толстая искусно создает образ героя, страдающего абсолютным, глубинным непониманием концептуальных понятий: «Пойду пушкина долбить. Пушкин – это наше всё!»

Каждое поколение по-своему прочитывало поэта, находило в нем то, что наиболее отвечало требованиям эпохи, и стремилось запечатлеть собственное истолкование его личности и творчества. В способах постижения облика творца, в закреплении интерпретаций образа Пушкина преломлялись социально-философские, мировоззренческие установки общества, отражался общий потенциал знаний о человечестве, представления о художнике как таковом, о творчестве. Но Бенедикт не сознает значения сказанных им же слов. Что для него значит это «наше всё»? Он и сам этого не понимает.

«Пушкина ездил проведать. Перед самой свадьбой, за неделю, Бенедикт решил: ну, хватит, считай, готов. Куда еще».

«Пальцев он сразу вырезал шесть. Никита Иваныч опять возмущался, филиппики выкрикивал, но Бенедикт уже к его крикам привык и разъяснил спокойно, что так по столярной науке всегда полагается: лишнее про запас никому не мешает».

«А Никита Иваныч кручинился и выбрать не мог… как же он, дескать, своевольно и кощунственно, по собственной прихоти, дерзнет обрубить поэту руки? Добро бы хвост, а то – руки!!!»

Во всех этих цитатах явно прослеживается глубинное непонимание агнонима-концепта «Пушкин». Для главного героя это всего лишь статуя, которую дальше в тексте он назовет идолом:



«Волокли вшестером – наняли холопов, рассчитывались мышами. Из Прежних – приятель Никиты Иванычев помочь взялся, Лев Львович, из диссидентов. Идола одобрил».

Только напрашивается вопрос: а чей это идол? Я думаю, что Бенедикт отнес Пушкина к идолам Прежних, т.к. все они трепетали перед его величием, а Бенедикт бегал снимать с него бельевые веревки, потому что работу свою жалко.



«Был пушкин, - подтвердил Бенедикт. – Тут, в сараюшке, он у нас и завелся. Головку ему выдолбили, ручку, все чин чинарем. Вы же сами волочь помогали, Лев Львович, ай забыли?»

Главный герой романа не задумывается над смыслом стихов Пушкина, не ценит и не понимает его значимости для русского человека. Тогда как в нашем сознании за фамилией «Пушкин» стоит вся наша нация с нашей культурой и ценностями. Для нас это концептуальное понятие, отражающее всю сущность русского народа. Бенедикт этого не понимает.

Лишь ближе к концу романа появляется свербящее душу героя «ФЕЛОСОФСКОЕ» размышление: «Ты, пушкин, скажи! Как жить? Я же тебя сам из глухой колоды выдолбил, голову склонил, руку согнул: грудь скрести, сердце слушать: что минуло? что грядет? Был бы ты без меня безглазым обрубком, пустым бревном, безымянным деревом в лесу; шумел бы на ветру по весне, осенью желуди ронял, зимой поскрипывал: никто и не знал бы про тебя! Не будь меня — и тебя бы не было! Кто меня верховной властью из ничтожества воззвал? — Я воззвал! Я!

Это верно, кривоватый ты у меня, и затылок у тебя плоский, и с пальчиками непорядок, и ног нету, — сам вижу, столярное дело понимаю. Но уж какой есть, терпи, дитятко, — какие мы, таков и ты, а не иначе! Ты — наше все, а мы — твое, и других нетути! Нетути других-то! Так помогай!».

Читая, мы понимаем, что что-то проснулось в душе героя, что-то, что не даёт ему покоя и заставляет мучиться неразрешимыми вопросами (недаром цитируется одно из знаменитых пушкинских философских стихотворений – и цитируется к месту!). И проснулось это нечто благодаря именно Пушкину! Но всё опять замыкается на себе – и на мире, где «нетути» других. Так, с помощью концептуального агнонима «Пушкин» Толстая рисует перед нами мир бездуховности и мрака, и, читая, мы задаёмся вопросом: а не такими ли были бы мы без Пушкина? А понимаем ли мы сами всю глубину смысла и значения образа Пушкина для русского человека?..



4.2.3. Концептуальный агноним «память».

Концепт «память» имеет особое значение в культуре и занимает важное место в языковой картине мира социума. Память коллектива рассматривается в исследованиях по семиотике как пространство культуры, как «пространство некоторой общей памяти, то есть пространство, в пределах которого некоторые общие тексты могут сохраняться и быть актуализированы». В пространстве культуры память как способность к передаче следующим поколениям знаний, традиций выполняет функцию экологической ниши, позволяющей сохранять положительный опыт, накопленный людьми. Д. С. Лихачёв пишет об экологии культуры, не менее значимой для существования человечества, нежели экология природы, следовательно, культивирование традиций, сохранение их в памяти коллектива является необходимым условием его выживания18. Обратимся к статье Ю. М. Лотмана.

По его словам, «каждая культура определяет свою парадигму того, что следует помнить (то есть хранить), а что подлежит забвению». В жизни человека память как «способность сохранять и воспроизводить в сознании прежние впечатления» также имеет большое значение, так как позволяет ему сохранять и использовать накопленный самостоятельно или кем-либо опыт.

Память культуры не только едина, но и внутренне разнообразна. Это означает, что ее единство существует лишь на некотором уровне и подразумевает наличие частных «диалектов памяти», соответствующих внутренней организации коллективов, составляющих мир данной культуры.

Если позволить себе известную степень упрощения и отождествить память с хранением текстов, то можно будет выделить «память информативную» и «память креативную (творческую)». К первой можно отнести механизмы сохранения итогов некоторой познавательной деятельности. Но с точки зрения хранения информации, в этом случае активен лишь результат, итоговый текст. Память этого рода имеет плоскостной, расположенный в одном временном измерении характер и подчинена закону хронологии.

Примером творческой памяти является, в частности, память искусства. Культурная память как творческий механизм не только панхронна, но противостоит времени. Она сохраняет прошедшее как пребывающее. С точки зрения памяти как работающего всей своей толщей механизма, прошедшее не прошло. Поэтому историзм в изучении литературы, в том его виде, какой был создан сначала гегельянской теорией культуры, а затем позитивистской теорией прогресса, фактически антиисторичен, так как игнорирует активную роль памяти в порождении новых текстов.19

В то время как концептуальное значение слова «память» (как пример творческой памяти) гораздо важнее, главный герой романа Толстой способен осознать только память информативную.

«-А какой смысл в вашей, с позволения сказать, деятельности? В столбах?

-То есть как? – память!

-О чем? Чья? Пустой звон! Сотрясание воздуха! Вот сидит молодой человек, - покривился на Бенедикта Лев Львович. – Вот пусть молодой человек, блестяще знающий грамоте, ответит нам: что и зачем написано на столбе, воздвигнутом у вашей избушки, среди лопухов и крапивы? <…>

Бенедикт высунул голову в окно, прищурился, прочел Прежним всё, что на столбе: «Никитские ворота», матерных семь слов, картинку матерную, Глеб плюс Клава, еще пять матерных, «Тута был Витя», «Нет в жизне щастья», матерных три, «Захар – пес» и еще одна картинка матерная. Все им прочел.

-<…>И никакой «фиты» там нет. «Хер» - сколько хотите, раз, два…восемь. Нет, девять, в «Захаре» девятый. А «фиты» нет.

-А вот и есть! – закричал ополоумевший Истопник, - «Никитские ворота» - это моя вам фита, всему народу фита! Чтобы память была о славном прошлом! С надеждой на будущее! Все, все восстановим, а начнем с малого! Это же целый пласт нашей истории! Тут Пушкин был! Он тут венчался!

-Был Пушкин. <..>Вы же сами волочь подмогали, Лев Львович, ай забыли? Память у вас плохая! Тут и Витя бы»л.

Прежние говорят о культурной памяти – памяти искусства. Они обсуждают Пушкина, историю, желая донести знания о прошлом и уважение к культуре до нынешнего поколения, до потомков. Прежние хотят сохранить прошедшее как пребывающее.

Каждая культура определяет свою парадигму того, что следует помнить (т. е. хранить), а что подлежит забвению. Последнее вычеркивается из памяти коллектива и «как бы перестает существовать». Но сменяется время, система культурных кодов, и меняется парадигма памяти-забвения. То, что объявлялось истинно-существующим, может оказаться «как бы не существующим» и подлежащим забвению, а не существовавшее - сделаться существующим и значимым. Именно с этим сталкиваются Прежние.

Бенедикт не способен понять этого. Для него память – орган чувства, в котором хранится информация. Он не может осознать глубинного смысла этого концепта. Его память имеет плоскостной характер.



-Суть в том, что эта память, - следи внимательно, Бенедикт! – может существовать на разных уровнях…

Бенедикт плюнул.

-За дурака держите! Как с малым ребятенком!.. Ежели он дылдастроеросовая, так у него и уровень другой!

Становится очевидным, что понимание еще одного концепта для Бенедикта находится за гранью возможного. Его глубинное непонимание центральных концептов в жизни русского человека, «Пушкин» и «память», демонстрирует изломанное сознание героя. Агнонимы в этом случае – яркое свидетельство «плоскостного» понимания концептуальных понятий.



4.2.4. Концептуальный агноним «свобода».

Наконец, мы подошли к самому значимому понятию, являющемуся для главного героя агнонимом – понятию «свобода».

«Россия – страна бытовой свободы, неведомой передовым народам Запада, закрепощенным мещанскими нормами... Русский человек с большой легкостью... уходит от всякого быта, от всякой нормированной жизни. Тип странника так характерен для России... Странник - самый свободный человек на земле... Величие русского народа и призванность его к высшей жизни сосредоточены в типе странника... Россия – фантастическая страна духовного опьянения... страна самозванцев и пугачевщины... страна мятежная и жуткая в своей стихийности»20, - писал в своих трудах русский философ Н. Бердяев.

«Русская же душа прежде всего, есть дитя чувства и созерцания. Ее культуро-творящий акт суть сердечное ведение и религиозно-совестливый порыв. Любовь и созерцание при этом свободны, как свободно пространство, свободна равнина, как живой орган природы, как молящийся дух, - вот почему русский нуждается в свободе и ценит ее, как воздух для легких, как простор для движения. Русская культура построена на чувстве и сердце, на созерцании, на свободе совести и свободе молитвы. Это они являются первичными силами и установками русской души, которая задает тон их могучему темпераменту»21, - замечал И. Ильин.

У каждого человека есть собственное понимание свободы, но если обобщить мнения, мы увидим, что для русского человека важнее свобода духовная, чем свобода физическая. Внутренне не свободный русский не сможет долго спокойно существовать. Для нашего народа понятие «свобода» имеет концептуальное значение, ведь без свободы не будет существовать нашей нации. Важность этого концепта едва ли не больше, чем важность ранее рассматриваемых концептов «Пушкин» и «память».

Впервые концептуальное понятие «свобода» встречается в тексте романа Т. Толстой во фрагменте спора Прежних и Бенедикта об азбуке:



«-…Читать ты, по сути дела, не умеешь, книга тебе не впрок, пустой шелест, набор букв. Жизненную, жизненную азбуку ты не освоил!

-<…>Вот уж сказали…То есть как же? Азбуку-то… Вот есть «аз»… «слово», «мыслете»… «ферт» тоже…

-Есть и «ферт», а есть и «фита», «ять», «ижица», есть понятия тебе недоступные: чуткость, сострадание, великодушие…

-Права личности, - подъелдыкнул Лев Львович, из диссидентов.

-Честность, справедливость, душевная зоркость…

-Свобода слова, свобода печати, свобода собраний, - Лев Львович».

Обратим внимание на реакцию Бенедикта на данный разговор:



«-Нет «фиты», - отказался Бенедикт: мысленно он перебрал всю азбуку, напугавшись, что, может, упустил что, - ан нет, не упустил, азбуку он знал твердо, наизусть, и на память никогда не жаловался.- Нет никакой «фиты», а за «фертом» идет сразу «хер», и на том стоим. Нету».

Бенедикт просто пропускает мимо ушей мысль Прежних о том, что существует жизненная азбука. Перечисление человеческих качеств и мысль о человеческих свободах никак не находят ответа в сознании главного героя. Он слишком увлечен тем, что механически вспоминает азбуку, содержащую в себе набор знаков и символов, в котором нет смысла. Язык в сознании героя перестал существовать как способ общения. На данном примере это отчетливо просматривается.

Чуть позже в тексте встречается упоминание о свободе в разговоре Бенедикта с тестем в тот момент, когда они планируют устроить революцию, государственный переворот.

«-Он мне еще указывать будет! Кто освободитель? Я! Гнать его в шею, - рассердился тесть. – Дверь закрой и не пускай никого. Мы тут, понимаешь, судьбоносные бумаги составляем, а он под руку суется. Давай, Зам. Пиши: Указ Второй.

-Написал.

-Так…Свободы…Тут у меня записано…памятка…не разберу. У тебя глаза помоложе, прочти-ка.

-Э-э-э…Почерк какой корявый…Кто писал-то?

-Кто-кто, я и писал. Из книги списывал. Консультировался, все чтоб по науке. Читай давай.

-Э-э-э…свобода слева…или снова…не разберу…

-Пропусти, дальше давай.

-Свобода…вроде собраний?

-Покажи-ка. Вроде так…Ну да. Значит, чтоб когда соберутся, чтоб свободно было. А то набьется дюжина в одну горницу, накурят, потом голова болит, и работники из них плохие. Пиши: больше троих не собираться».

Обратим внимание на то, как называет себя Кудеяр Кудеярыч – Освободитель. Так называют революционеров, свергнувших властвующих тиранов. Разве подходит это наименование к поступку тестя Бенедикта? Вряд ли. Но ни Кудеяр Кудеярыч, ни Бенедикт не понимают этого, так как они не понимают глубинного значения этого понятия.

Далее обратим внимание, что памятка, по которой герои решили написать указ, из книги выписана, «все чтоб по науке». Но смысла написанных слов герои Толстой не понимают. Этот факт ярко демонстрирует то, что пункт «свобода слова» из-за неразборчивой записи в указ вносить не стали, а просто пропустили. Также обратим внимание на толкование понятия «свобода собраний».

Свобода собраний — право проводить митинги, пикеты, демонстрации. Герои же растолковывают данный термин как простор в помещении, занося в Указ правило: «больше троих не собираться». Обоснованием этому служит мнение тестя о том, что в помещениях тесно, когда много народу. И где же понимание концептуального значения слова «свобода»?

Далее герои начинают разговор об очередном важном понятии свободы – о свободе печати:

«-Дальше: свобода печати.

-Это к чему бы?

-А должно, чтоб старопечатные книги читали. Тесть подумал.

-Можно. Хрен с ними. Теперича без разницы. Пущай читают».

Бенедикт записал: «старопечатные книги читать дозволяется». Подумал и приписал: «но в меру». Еще подумал. Нет, все-таки как же получается: это каждый бери да читай? Свободно доставай из загашника, раскладывай на столе, а там, может, пролито чего али напачкано? Когда книгу читать запрещено, так каждый свою бережет, чистой тряпицей оборачивает, дыхнуть боится. А когда дозволено читать, так небось и корешок перегибать будут, а то листы вырывать! Кидаться книгами вздумают. Нет! Нельзя людям доверять. <…>

Вдруг почувствовал: понимаю государственный подход!!! Сам, без указа, - понимаю!!! Ура! Вот что значит в Красном Тереме сидеть! Бенедикт расправил плечи, засмеялся, высунул кончик языка и аккуратненько перед «дозволяется» приписал «не».

Свобода печати — конституционные гарантии независимого функционирования СМИ в отдельно взятой стране. Имеет кардинальное значение для построения демократии и поощрения гражданской активности. Трактуется как политическое право граждан свободно учреждать средства массовой информации и распространять любую печатную продукцию. Одно из старейших конституционно закрепляемых личных прав человека, являющееся составной частью более общего права — свободы информации.

Понимание данного термина в сознании героев искажено. Для них свобода печати – возможность читать «старопечатные» книги. При этом тесть Бенедикта соглашается с тем, что у народа должны быть возможность и разрешение на прочтение этих книг, а вот сам Бенедикт тайком от тестя пишет в Указе, что читать старопечатные книги не дозволяется. В словосочетании «свобода печати» понятие «свободы» так и остается за гранью осознания.

Третий тип человеческой свободы, свободы вероисповедания, герои решают даже не вносить в указ, как и сделали они со «свободой слова».



«-Так…Свобода вероиспо…испо… исповедания.

Тесть зевнул.

-Да чего-то надоело. Хватит свобод.

-Тут еще немного.

-Хватит. Хорошенького понемножку».

Это понятие вообще за гранью понимания героев, они не могут объяснить его даже примитивно, так, как они пытались сделать это с другими «свободами».

Но самый, пожалуй, комичный и одновременно грустный эпизод, где понятие «свобода» выступает как агноним, представлено в разговоре Бенедикта и Льва Львовича почти в самом начале романа:

«— У меня интересные, — соблазнял Бенедикт. — Про баб, про природу… наука тоже… всякое сообчают… А вот вы про свободы говорите, — так и про свободы пишут, про что хочешь пишут. Учат, как свободу делать. Принести? Но только чтоб аккуратно. 

— Но?.. — заинтересовался Лев Львович. — Чья книга? 

— Моя. 

— Автор, автор кто? 



Бенедикт подумал. 

— Сразу не вспомню… На «Пле» как-то… 

— Плеханов? 

— Не… 

— Неужто Плеве? 

— Не, не… Не сбивайте… А! — «Плетення». Да! «Плетення жинкових жакетов». — «При вывязывании проймочки делаем две петли с накидом, для свободы движения. Сбрасываем на правую спицу, не провязывая». 

Потрясающий по глубине непонимания и грустному комизму пример!

Таким образом, подводя итог сделанному анализу, мы можем сделать следующие выводы.

1) В романе Т.Толстой «Кысь» так называемые абсолютные агнонимы становятся не «одним из» (как у М.Зощенко), а ведущим лексическим средством создания образа главного героя; использование их помогает автору показать главное качество Бенедикта – его абсолютную неспособность к образному, объёмному, многомерному восприятию мира в силу примитивности его сознания. При этом роль агнонимов в создании комического эффекта в повествовании отходит на второй план, в отличие от рассказов М.Зощенко.

2) Более значимыми для Толстой становятся три ключевых понятия-агнонима («Пушкин», «память», «свобода»), которые являются важными концептами в сознании русского человека, но агнонимами для Бенедикта; через них Т.Н.Толстая выражает ключевую идею романа-антиутопии: в обществе абсолютной несвободы эти понятия, являющиеся контекстуальными синонимами, исчезают из сознания людей. Перед нами общество без памяти, без Пушкина и, как следствие, без свободы.


1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница