Сборник о «Маленьких трагедиях» А. С. Пушкина




страница3/3
Дата26.02.2016
Размер0.56 Mb.
1   2   3

У Пушкина — прямо противоположная реалистическая картина:

«... одно кладбище не пустеет, не молчит».



Еще интереснее при сопоставительном анализе оказался «гимн» Председателя. Вильсон начинает ее описаниями двух кораблей, сражающихся на море, и двух армий, бьющихся на земле, бедствия и страсти которых противопоставляются ощущениям заразы. Председатель пира у Вильсона поет песню, подхватываемую хором и полную растянутых сравнений (картина гибели двух армий и двух флотов), обращений к персонифицированным Безумию, Слабоумию, Лихорадке, Чахотке, Параличу, ничтожным в сравнении с Чумою.


Two navies meet upon the waves

That round them yawn like op'ning graves;

The battle rages ; seamen fall,

And overboard go one and all!

The wounded with the dead are gone;

The wounded with the dead are gone;

And, at each plunge into the flood,

Grimly the billow laughs with blood.
—Then, what although our Plague destroy

Seaman and landinan, woman, boy?

When the pillow rests beneath the head,

Like sleep he comes, and strikes us dead,

What though into yon Pit we go,

Descending fast, as flakes of snow?

What matters body without breath?

No groan disturbs that hold of death,



Chorus.

Then, leaning on this snow-white breast,

I sing the praises of the Pest !

If me thou would'st this night destroy,

Come, smite me in the arms of Joy.

Two armies meet upon the hill;

They part, and all again is still.

No! thrice ten thousand men are lying


Of cold, and thirst, and hunger dying.

While the wounded soldier rests his head,

About to die upon the dead,

What shrieks salute yon dawning light?

'Tis Fire that conies to aid the Fight!

—All whom our Plague destroys by day,

His chariot drives by night away.

And sometimes o'er a church.yard wall


His banner hangs, a sable pall!

Where in the light by Hecate shed


With grisly smile he counts the dead,

And piles them up a trophy high


In honour of his victory.

King of the aisle ! and church-yard cell!

Thy regal robes become thee well.

With yellow spots, like lurid stars

Prophetic of throne-shattering wars,

Bespangled is its night-like gloom,

As it sweeps the cold damp from the tomb.

Thy hand doth grasp no needless dart,

One finger touch benumbs the heart.

If thy stubborn victim will not die,

Thou roll'st around thy bloodshot eye,

And Madness leaping in his chain


With giant buffet smites the brain,

Or Idiocy with drivelling laugh


Holds out her strong-drugg'd bowl to quaff,

And down the drunken wretch doth lie


Unsheeted in the cemetery.

Thou ! Spirit of the burning breath


Alone deserv'st the name of Death!

Hide Fever! hide thy scarlet brow;

Nine days thou linger'st o'er thy blow,

Till the leach bring water from the spring,

And scare thee off on drenched wing.

Consumption ! waste away at will!

In warmer climes thou fail'st to kill

And rosy Health is laughing loud


As off thou steal'st with empty shroud!

Ha! blundering Palsy ! thou art chill!

But half the man is living still;

One arm, one leg, one cheek, one side


In antic guise thy wrath deride.

But who may 'gainst thy power rebel,

King of the aisle! and church-yard cell.
To Thee O Plague ! I pour my song,

Since thou art come I wish thee long!

Thou strikest the lawyer 'mid his lies,

The priest 'mid his hypocrisies.

The miser sickens at his hoard.

And the gold leaps to its rightful lord.

And the gold leaps to its rightful lord,

May wed a new and blushing bride,

And many a widow slyly weeps

O'er the grave where her old dotard sleeps,

While love shines through her moisten'd eye.

'Tis ours who bloom in vernal years

To dry the love-sick maiden's tears,

Who turning from the relics cold,

In a new swain forgets the old.

Две эскадры встретились на морских волнах,

Которые зияют, как вырытые могилы,

Битва свирепствует: один за другим

Падают за борт моряки, раненые и убитые.

Бушующий океан заглушает стоны,

И каждый, кому суждено исчезнуть в его пучине,

Вызывает у него лишь жестокую кровавую усмешку.

- Разве не так же и нас губит чума,

На море, и на земле, и женщин, и детей?

Когда голова покоится на подушке,

Она подкрадывается, как сон, и сражает насмерть.

Что если и нам суждено исчезнуть в этой зияющей яме?

Растаять мгновенно, подобно снежинке?

Что значит наша плоть, лишенная дыханья?

И когти смерти не разжать стеная.



Хор

Ну что ж, припав к твоей белоснежной груди,

Тебе, душегубка, пою эту песнь,

И, если этой ночью мне не суждено погибнуть,

Приходи, улыбнись, обними меня с радостью.
Две армии встретились на холме;

Разошлись они, и снова все стихло.

Нет! Трижды по десять тысяч человек лежат.

Умерев от холода, жажды и голода.

Вот умирает раненый солдат,

Бессильно голову склонив.

Кто громко приветствует этот угасающий свет?

Огонь, что лжет, помогая той бойне!

-Всех, кого уничтожила за день чума,

Его колесница увозит в ночь.

И порой за церковным забором

Его знамя развевается точно соболья мантия!

Когда в свете зловещей луны

Он трупы считает с ужасной улыбкой

И в кучу кладет их, как трофеи,

Символизирующие его победу.

Что ж, король трущоб и жалких келий,

Тебе к лицу королевский наряд,

С желтыми пятнами, словно пылающими звездами,

Предвестниками разрушительных войн.

Только звезды освещают ночную мглу,

Когда ты смахиваешь пыль с холодных могил.

Твоя рука сжимает бесполезное копье,

Ведь, даже пальцем коснувшись, ты останавливаешь сердце.

А если упрямая жертва не сразу умрет,

Ты так поведешь кровавым глазом,

Что Безумие, взмахнув своей цепью,

Нанесет по Разуму разрушающий удар,

Или Слабоумие с безумным смехом

Поднесет ей пьяную чашу,

И все равно бедняга будет лежать

Непокрытый на кладбище.


Лишь ты один, огнедышащий дух,

Достоин носить имя Смерть!

Сгинь, Лихорадка, спрячь свое алое чело;

Всего девять дней длишься ты,

Пока не принесут воды из ручья

И не спугнут тебя дозой лекарств.

Чахотка! Сгинь и ты!

Ты не можешь убивать в теплых странах,

Где веселое Здоровье смеется звонко,

И бродишь ты украдкой с пустым саваном!

Смеюсь над тобой, Паралич! Ты расстроен!

Ведь половина пораженных тобой все еще живы;

Однорукие, одноногие, с одной щекой и одним боком,

С гримасой гнева на лице,

Они смеются над тобой.

А кто может восстать против силы твоей,

Король трущоб и жалких келий.
Тебе, о, Чума! Я песню пою!

Уж коль ты пришла, оставайся надолго!

Ты убиваешь юриста с его ложью,

Священника с его лицемерием,

Скрягу с его сбережениями,

И золото достается его законному хозяину.

Муж, теперь уже свободный,

Может жениться на новой румяной невесте.

И плачет лукаво вдова над могилой,

Где спит ее 'старый дурак’,

А в глазах ее влажных светится любовь.

И нам, цветущим и молодым, предстоит

Осушить слезы жаждущих любви вдов.

Оставив охладевшие тела,

С молодыми возлюбленными они забудут старых

Перевод Литвинова Димы10 кл.

Любимова Саши 10 кл.


Все это - признаки стиля ранней английской поэзии, весьма далекой и чуждой Пушкину.



Когда могущая зима,

Как бодрый вождь, ведет сама

На нас косматые дружины

Своих морозов и снегов, -

На встречу ей трещат камины,

И весел зимний жар пиров.

Царица грозная, Чума

Теперь идет на нас сама

И льстится жатвою богатой;

И к нам в окошко день и ночь

Стучит могильною лопатой....

Что делать нам? и чем помочь?

Как от проказницы зимы,

Запремся также от Чумы!

Зажжем огни, нальем бокалы;

Утопим весело умы

И, заварив пиры да балы,

Восславим царствие Чумы.

Есть упоение в бою,

У бездны мрачной на краю,

И в разъяренном океане,

Средь грозных волн и бурной тьмы

И в аравийском урагане,

И в дуновении Чумы.

Всё, всё, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья -

Бессмертья, может быть, залог!

И счастлив тот, кто средь волненья

Их обретать и ведать мог.

И так - хвала тебе, Чума!

Нам не страшна могилы тьма,

Нас не смутит твое призванье!

Бокалы пеним дружно мы,

И Девы-Розы пьем дыханье -

Быть может … полное Чумы!




Предел смелости вильсоновского Председателя — стихи:

To Thee O Plague! I pour my song,

Since thou art come I wish thee long!



Тебе, о Чума, обращаю я песню свою!

Раз уж ты пришла, я хочу, чтобы ты подольше оставалась!



Ни одного признака, подобного придумывания мотивов и искусственного распространения их у Пушкина. Свободно и сильно вылетает лирическая песнь его, хотя и сберегает некоторые черты подлинника».

Пушкинский «Гимн» — одно из наиболее высоких, совершенных и своеобразных произведений русской лирической поэзии. Гимн дан Пушкиным как вызов, бросаемый жизнью смерти. Он перекликается с вызовом Дон-Гуана. Мы думаем, что нет никаких оснований видеть в нем ноты обреченности и пессимизма. Наоборот, гимн Пушкина преодолевает страх смерти («Нам не страшна могилы тьма»). Он славит бесстрашие человека:

Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы...

Две вводные песни (Мери и Председателя) принадлежат к лучшим образцам пушкинской лирики.

Изучение материалов позволило нам прийти к следующему выводу: кроме различий в песнях, снят конфликт между Председателем и молодым человеком в конце трагедии; опущены некоторые детали, изменены некоторые авторские ремарки по ходу пьесы, и, самое главное, что и заставляет по-новому осмыслить весь текст, добавлена последняя ремарка, которой в английском тексте нет вовсе.

Священник.

Спаси тебя господь!

Прости, мой сын.
(Уходит. Пир продолжается.

Председатель остается погруженный в глубокую задумчивость.)

Содержанию отрывка придано новое звучание и значение, внешняя же форма (за исключением песен Мери и Председателя пира) осталась без изменений.

Гимн пушкинского Вальсингама — своеобразнейшее явление в мировой поэзии. Он потрясает смелостью своей мысли. Выбрав из большой трехактной драмы только одну, наиболее яркую сцену и подняв ее на вершины лирической мысли, Пушкин тем самым превратил ее в самостоятельную гениальную «маленькую трагедию».





«Маленькие трагедии» на сцене.

«Маленькие трагедии » всегда привлекали к себе внимание театральных и кинорежиссеров. Были попытки поставить их на сцене, но, работая с театральной литературной критикой, мы пришли к выводу, что успешных было мало.

Есть воспоминания, в которых упоминается о том, что сам Станиславский во МХАТе играл Сальери и Скупого рыцаря, но спектакль успеха не имел. В 60-х годах Евгений Симонов в театре Вахтангова осуществил постановку с ведущими актерами Гриценко (Дон Гуан) и Целиковской (Дона Анна). Белохвостикова (Дона Анна) и Высоцкий (Дон Гуан) снялись в фильме Хейфица, музыку к которому написал Шнитке. Высоцкий сыграл блестяще, Белохвостикова не очень удачно. Все это были реалистические постановки, а в "маленьких трагедиях" закодировано нечто таинственно-трагическое, и это требовало какого-то другого решения. По утверждению Юрия Лотмана, в «Маленьких трагедиях» «живое борется с мертвым, живые люди превращаются в предметы, а предметы - в живых людей».



        Спектакль «Маленькие трагедии» в постановке Московского областного ТЮЗа, который посчастливилось нам посмотреть, - это уникальное прочтение Пушкина, в котором его герои находятся вне времени и пространства. В постановке сошлись пушкинское, наше и грядущее время. Чтобы понять это, нужно представить Сальери, в пиджаке и при галстуке. Проводя параллели между прошлым, настоящим и будущим, режиссер показывает нам, что в пушкинских героях легко угадываются сегодняшние персонажи. В Сальери кто-то наверняка узнает современного амбициозного музыканта, готового ради завоевания эстрады на всё, в Бароне - богатого, но жадного чиновника, в Альберте - молодого юнца, жаждущего денег.
        Начинается спектакль с трагедии «Моцарт и Сальери», а заканчивается всё «Пиром во время чумы». Показательно, не правда ли? Вот, что об этом спектакле рассказала в школьном журнале ученица 10 класса Корчагина Ольга.

«После спектакля я долго размышляла о том, понравилась ли мне постановка. Я была в некоторой растерянности, мне показалось, что глагол "нравиться" в данном случае совершенно неуместен. Можно ответить на такой вопрос положительно или отрицательно, если вы присутствуете на концерте легкой музыки или на веселой комедии. Я же была "соучастницей" огромного труда, в который вовлекли меня актеры спектакля и режиссер, так как спектакль нужно было не просто созерцать, а думать, переосмысливать, стараться успеть за высоким темпом. У меня есть точный критерий: если я на следующий день не помню уже, что смотрела или слушала, значит, это и не стоит вспоминать. Если же остается "послевкусие" и на второй день, и через месяц, значит, это талантливо, это настоящее. Спектакль не оставил меня равнодушной. Я все время мысленно возвращаюсь к нему, пытаюсь понять авторский замысел, ведь современная интерпретация классических произведений – не новый для нас жанр, он сегодня используется многими режиссерами ( в прошлом году нам довелось посмотреть «Ромео и Джульетту» в постановке Р.Козака в Пушкинском театре). А теперь вот Сальери в черном костюме и черном галстуке, Моцарт – в черном костюме и белом галстуке, а в «Пире» все актеры в современной одежде – джинсы, майки, рубашки «навыпуск», обычные кроссовки.

Чтобы до конца разобраться в собственных ощущениях и рассказать о спектакле ребятам, я обратилась с вопросом к режиссеру Заслуженному деятелю искусств России Валерию Персикову: « Что для Вас было важно в этой постановке, что хотели сказать зрителям?» После небольшой паузы Валерий Персиков рассказал о своей идее.
«Известно, что «Маленькие трагедии» - это не подлинно пушкинские истории, оригинальные замыслы этих пьес просматриваются в произведениях средневековых зарубежных писателей. Таким образом – Пушкин представил читателю современное ему видение давно существующих историй. А я представил зрителю свое восприятие тех же событий с позиций сегодняшнего дня».

Музыка в спектакле абсолютно не мешала восприятию происходящего на сцене, как бывает в некоторых постановках, кроме того, она несла эмоциональную нагрузку (Музыкальный руководитель – Григорий Слободкин). Это было не просто музыкальное сопровождение, а пение «акапелло», что придавало постановке особый, необычный колорит. «Большую музыку» олицетворял рояль, сосредоточивший внимание зрителей.
"Пир во время чумы" – вторая, последняя часть представления, которая вызывает неоднозначную реакцию. На сцене актеры в современной одежде. Тихая песнь актеров начинает действие. Это вызывает тревогу, внутреннее беспокойство, которое помогает увидеть в постановке реалии нашего времени. Здесь уже трудно понять о каком времени идет речь, складывается впечатление, что Пушкин перенесся в наше время,

увидел « белую чуму», которая угрожает нам. Заключительная сцена настолько реалистична, что у многих вызывает отвращение. Думаю, именно этого добивался режиссер.

В этот спектакль вложен талант и труд большого коллектива: режиссера, актеров, декораторов, костюмеров, гримеров, музыкального руководителя и многих других, а нам, зрителям, остается только полюбить его, потому что он создавался для нас».
Посещение спектакля еще раз доказало, что сюжеты и образы «Маленьких трагедий» вечные, очищенные от всего преходящего, временного, речь в них идет о сути реальной жизни, текучей и вместе с тем вечной. Их персонажи и темы все время перекликаются, друг друга объясняют, здесь все время вершится суд, но не обычный, а творческий. В мире и душах людей Пушкиным неожиданно открыты новые глубины. Для этого сцена очищена им от всего лишнего, могущего отвлечь нас от продуманного сцепления судеб и характеров, их сценического выявления и развития. Остаются олицетворенные великие страсти человека и могучие мировые силы, определяющие его характер и судьбу, само движение жизни.



Заключение

Темы «Маленьких трагедий» отнюдь не маленькие, они вечны и касаются каждого человека. Достаточно прочитать коротенькую пьесу «Пир во время чумы», чтобы увидеть ее ключевую проблему – «Человек и смерть». Человек, увы, смертен, и работа жизни и смерти вокруг него не останавливается ни на секунду и в любой момент может оборвать его или его близких судьбу. С этой точки зрения наша жизнь является непрерывным пиром во время чумы, только люди стараются об этом не думать, их спасает дар забвения, счастливый дар духовной слепоты. Но в пьесе Пушкина наступает прозрение.

Эпидемия чумы лишь обнажает, обостряет для каждого понимание своей бренности, смертности; болезнь ежечасно уносит на глазах у всех свои многочисленные жертвы. Люди в отчаянном пьяном и любовном разгуле стремятся забыться, защититься от этой простой и жестокой мысли о неизбежном. Похоронивший мать и жену Вальсингам, председатель этого безбожного пира, говорит укоряющему его священнику:

...Я здесь удержан
Отчаяньем, воспоминаньем страшным,
Сознаньем беззаконья моего,
И ужасом той мертвой пустоты, которую в моем дому встречаю...

Поразительны и слова печального поэта Вальсингама, с какой-то задумчивостью, отрешенностью обращенные к юной шотландской крестьянке Мери:

Твой голос, милая, выводит звуки
Родимых песен с диким совершенством...

Ведь и волшебное искусство Моцарта тоже совершенно, но это не дикое, а гармоническое, высшее совершенство светлого гения музыки. А все же чистая, наивная, жалобная песня счастливой некогда девы выше бездушного мастерства не знающего любви и счастья завистника Сальери. И здесь мы видим движение пушкинских образов в его «опыте драматических изучений».

Чума меняет жизнь всех этих людей, заставляет их устроить этот жестокий спектакль – пир во время чумы, искать забвения, веселиться среди общей трагедии, выставлять напоказ свое бесстрашие:

Но много нас еще живых, и нам


Причины нет печалиться.

Это бунт смертного человека против смерти, отчаянный, безнадежный вызов ей. Меняются их характеры, трезвеют мысли. Открываются мрачные глубины души. И в знаменитой песне председателя, предвосхищающей мысли Достоевского, сказано, что сама близость смерти, опасности духовно обогащает, раскрывает человека:

Есть упоение в бою
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.

Все, все, что гибелью грозит,


Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья –
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.

Проделанная работа позволяет нам сказать, что высокая идейная содержательность, законченность и пластическая выразительность стиховых образов пушкинских «Маленьких трагедий» явились эпохой в русском не только драматическом, но и вообще словесном искусстве. Образы их, помимо фактов прямого влияния, имели громадное идейное и эстетическое воспитательное значение для самых разнообразных сторон последующей русской культуры (поэзия, музыка, театр).

1   2   3


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница