С. петербург




страница7/21
Дата14.07.2016
Размер3.21 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   21

Открытие Царских островов.

8-го сентября ветер начал отходить к западу. Лейтенант Бутаков, не имея надежды, по случаю приближения глубокой осени, при постоянно дующих северо-восточных, противных ветрах, успеть осмотреть восточный берег со множеством прилегающих к нему песчаных островов, решился приблизиться к Кос-Аралу, лавируя в открытом море большими галсами и делая, между прочим, промер. С этою целью в 9 часов утра шкуна снялась с якоря и направилась на северо-запад. 9-го сентября в 6 часов утра в левой руке открылся какой-то остров. Приняв его за Барса-Кильмас, Бутаков переменил курс на север, расчитывая в скором времени увидать Куг-Арал. В 2 часа пополудни действительно открылась перед нами в правой руке земля, но которая, по своему виду и очертанию берегов, не походила на Куг-Арал.

Вскоре мы убедились, что это Барса-Кильмас и что прежде пройденный нами остров — новое открытие. В 6 часов вечера шкуна стала на якорь по середине между Барса-Кильмасом и Куланды, а на другой день перешла к мысу Узун-Каир, чтобы избавиться от сильнаго волнения и запастись пресною водою и солью из находящегося там озера с самосадочного солью. На всем пройденном пространстве среди моря, глубина его нигде не превосходила 15-ти сажен.

12-го сентября в 6 часов утра шкуна направилась от Узун-Каира к новому острову. Волнение на море было сильное: волны горами подымались вверх и стремительно опускались вниз, шкуна почти лежала на боку, вода хлестала за борт, по палубе не было возможности ходить, а в каютах все падало. На этот раз однако я не страдал морскою болезнию, должно быть освоился несколько с качкою. В полдень мы увидели остров, а в 6 часов вечера шкуна стала на якорь около западнаго его берега. Выйдя на берег, мы были встречены сайгаками, которые с удивлением смотрели на нас, подпускали весьма близко и не разбегались даже после выстрела; но на следующие дни удалились на противоположную от нашей стоянки часть острова, покрытаго почти сплошь кустарником. С 13-го по 19-е сентября Акишев с 7-ю матросами, производя съемку, подробно осмотрел весь остров, не в дальнем разстояния от котораго оказались еще два другие, меньшей величины. Бутаков назвал главный из вновь открытых островов именем Государя Императора Николая, другой, который мы осматривали 21-го, сентября в честь Наследника и третий именем Его Высочества генерал-адмирала Константина, а всю группу — Царскими островами. 

О существовании этих островов до 1848 года не было известно. Отстоя от Усть-Урта, Куланды и Барса-Кильмаса не менее, как на 60 верст, они не видимы ни с одного берега, а окрестные жители, не имея парусных судов, с которыми бы могли пускаться в открытое море, ограничиваются только, и то весьма редко, самым близким береговым плаванием. Зимою же море, отделяющее острова от берегов, если и замерзает, то не всегда; но и в эти редкия зимы, окрестные жители, не имея никакой нужды переходить через него поперег и подвергать себя без цели опасностям от буранов, не могли на них наткнуться. Наконец, судя по местным признакам и потому, что об островах не существовало никаких, даже темных преданий, до которых азиятцы большие охотники, с достоверностью можно заключить, что до 1848 года на них никогда не вступала человеческая нога.

Восьмидневное пребывание на острове Николай I освежило нас всех и физически и нравственно. В это время, вместо почти невозможной для употребления солонины, мы питались постоянно свежим сайгачьим мясом. В первые три дня было съедено нами 13 сайгаков, или, полагая средний вес каждаго в пуд, 13 пудов свежаго мяса, тогда как во все шестьдесят дней нашего плавания по морю солонины израсходовано 20 пудов. Средним числом в день приходилось на каждаго человека во всю кампанию менее 1/2 фунта солонины и в эти три дня более шести фунтов свежаго мяса; следовательно мяса в эти дни съедалось в 12 раз более против обыкновеннаго. За то все люди повеселели и снова явилась у них готовность к новым трудам.

В матросском кружке затеялись песни и пляски. Сохнов, на пространстве какой-нибудь сажени, выделывал ногами такия штуки, которым бы позавидовал любой канканер из Мабиля. Альмобет был в восторге от острова и умолял Микелея, как называл он Николая Захряпина, перевести его туда, со всем семейством и родными, для кочевки, обещая за это, что все они будут служить ему рабами в течение нескольких лет. Поселение киргиз на острове было бы однако вовсе не выгодно для будущаго развития пароходства на море, потому что оно не замедлило бы значительно истребить саксаул и сайгаков, тогда как, оставаясь не заселенным, остров с удобством мог бы снабжать пароходы топливом и порою свежим мясом. Захряпин имел относительно острова свои виды. Он нашел полезным перевести на него ватагу, которая бы, пользуясь своим центральным местопребыванием среди моря, могла, без потери времени, производить лов рыбы, как в открытом море, так и в устьях рек Сыр и Аму, и временно успел осуществить свою мысль: часть Ког-Аральских рыболовов провела зиму 1849—50 года на острове Николай I.

21-го сентября утром шкуна перешла к низменному и песчаному острову Наследника, который тянется в длину от севера к югу верст на 9, имеет ширину от 100 до 200 сажен и сплошь покрыт густым камышем, заглушившим всякую другую растительность, и отчасти саксаул. Во время съемки острова матросы бросали в слои сухаго камыша, из котораго с трудом пробивался свежий, куски зажженнаго трута. Когда съемка окончилась, все вернулись на шкуну, солнце закатилось и стало темно, перед нами явилась великолепнейшая иллюминация. Сначала засветились отдельные огоньки, а потом, разростаясь мало по малу, слились в одну непрерывную полосу в девять верст длины. Земли не было видно, видны были только огонь и вода.



Окончание кампании.

Эта ночь ознаменовалась еще другим радостным событием, именно переменою ветра, который давал нам возможность направиться к Сыр-Дарье. Записывая ежедневно, со дня выступления из Орской крепости, состояние погоды, я заметил, что дувший постоянно северо-восточный ветер сменялся на несколько дней южным через каждый лунный месяц, и за неделю предлагал пари, что около 21-го сентября ветер начнет изменяться. Предсказание мое оправдалось блистательным образом. Шкуна снялась с якоря и при ярком свете с острова Наследник направилась к Ког-Аралу, а 23-го сентября в 6 часов утра бросила якорь в устье Сыра и окончила, кампанию. 


IV.

Возвращение на линию и занятия в 1849 и 1850 годах.

Обратное плавание по Сыр-Дарье.

Моряки оставались зимовать на Ког-Арале, а я должен был возвратиться в Оренбург. 25-го сентября, простясь с своими товарищами по морскому плаванию и угостив матросов, я отравился в Раим на косовой лодке с Запряпиным и рыбаками. Погода была пасмурная, по временам накрапывал дождь и ветер нам не благоприятствовал. Большую часть пути мы тащились на бичеве, и должны были провести две ночи в сырых камышах под дождем. Несмотря однако на эти неудобства, я смотрел на плавание по Сыр-Дарье, после морскаго путешествия, как на прогулку и был даже доволен скудною трапезою из одной рыбы, которою угощали меня гостеприимные рыбаки. Во время пути меня удивила громадная популярность, которою пользовался Захряпин среди сырдарьинских киргиз.

С берегов, на которых разместились уже аулы на зимовку, постоянно слышались ему теплыя приветствия: «аман Микелей! аман!» Раз, во время дождя, мы пристали к левому берегу Сыра и взяли несколько заготовленных киргизами снопов сухаго камыша, чтобы сварить на них уху. В это время собралась толпа незнакомых Захряпину киргиз и с бранью отняла снопы. Захряпин не препятствовал, но стал им держать поучительную речь, после которой киргизы натащили нам со всех сторон множество снопов и стали сами помогать разводить огонь. После того, вдвоем с Захряпиным, я отправился в ближайший аул, чтобы посмотреть житье-бытье киргиз, и дойдя до него хотел войти в первую попавшуюся кибитку, но хозяйка старуха загородила мне вход. Захряпин с одушевлением начал ей говорить и видимо было, как старуха постепенно умилялась и из грозной защитницы своих пенатов обращалась в смиренную кающуюся грешницу.

На речь Захряпина собралось множество киргиз разнаго пола и возраста, и когда он кончил и хотел удалиться со мною, старуха взвыла  и на коленях умоляла нас войти в ея жилище. За нею все, на перебой, упрашивали нас к себе. Нищета киргиз была выше всякаго описания. С приходом русских на Сыр-Дарью они очутились между двух огней. С одной стороны, хивинцы начали делать на них набеги, и при этом безпощадно отбирали у них все имущество, резали для потехи стариков и детей, насиловали женщин и даже малолетних девочек, если оне настолько были крепки, что не падали от брошенных в них шапок, а с другой стороны, русские, требуя от киргиз преданности, не ограждали их от неистовств хивинцев.

Вследствие этого, киргизы боялись хивинцев и не доверяли русским. Искоренить это недоверие можно было только мало по малу и в этом отношении Захряпин, скромный, никому неведомый и случайный деятель на нашей дальней окраине, оказал, быть может, более пользы, чем оффициальные представители русской власти на Сыр-Дарье. Своим красноречием и тактом он умел действовать на киргиз и направлять их умы к иному, более благоприятному для нас, взгляду на вещи. Кроме нищеты, киргизы поражали безобразием своих лиц, искаженных оспою и сифилисом.

Обратное путешествие по степи.

В Раиме я прожил у гостеприимных медиков несколько дней, в ожидании отправления оказии на линию. Кроме меня в Оренбург возвращались капитан Шульц и еще несколько офицеров. Нам были даны верховыя лошади, 6 подвод для поднятия багажа и провианта и конвой в 15 казаков, под начальством старшаго из пяти офицеров, поручика Топчевскаго. Кроме того, с нами же должны были следовать: жена султана правителя Араслана с свитою и воловий обоз с кампанейскою рыбою.

3-го октября мы выступили из Раима. На другой день Шульц, желавший разыгрывать роль главнокомандующаго, а не простого путешественника, нашел, что Топчевский не способен начальствовать конвоем и составил об этом акт, который и разослал для подписи офицерам. Я не подписался, но прочие офицеры, все молодые прапорщики, не могли последовать моему примеру. Вследствие этого акта, Шульц дал приказ об отрешении Топчевскаго и о личном вступлении своем в начальствование отрядом, как называл он наш скромный конвой.

В приказе все офицеры, кроме меня, были росписаны по дежурствам, а мне было поручено заведовать авангардом, ариергардом, боковыми отрядами и аванпостами, а на ночлеге устанавливать вагенбург. Как ни комичен был этот приказ, но я показывал вид, что исполняю его. С этих пор Шульц ежедневно упражнялся в сочинении приказов, иногда весьма оригинальных, например в таком роде: до сведения моего дошло, что сборища хищных чиклинцев, дюрткаринцев, кара-сакаловцев, чуменеевцев и прочее и прочее рыскают по Кара-кумам, в намерении напасть на наш отряд, потому предписываю всем чинам его принять меры и прочее. Между тем дорогой мы не встречали ни одной посторонней души и следовательно не могли получить ни от кого никаких сведений о сборищах.

Любя развивать свои фантазии при полном спокойствии, — Шульц двигался с своею командою медленно, делая по одному переходу в день, тогда как легкие отряды делают обыкновенно не менее двух переходов, особенно в осеннее время. К счастью холода стояли еще не сильные и мы имели на ночлегах прекрасные дрова из разбросанных по дороге транспортных телег.

13-го октября, когда мы подошли на ночлег к речке Джалавли, казаки привели несколько совершенно голых киргиз, скрывавшихся в камышах. Не зная как к ним отнестись, Шульц поручил их мне. Я сделал словесный допрос каждому по одиночке и из сбивчивых показаний их убедился, что это были барантовщики, пойманные на месте преступления и по киргизскому обычаю раздетые до нога и отпущенные на свободу, и что их должно быть всего восемь человек. Казаки, посланные мною по окрестным камышам, отыскали и привели остальных. Киргизы были страшно голодны, пять суток ничего не ели и только сосали кости палых лошадей, находимых ими по транспортной дороге. Кроме того, они сильно страдали от  холода. Мы накормили и отогрели их около костра, но одеть не могли. Не смотря на холод мы сами не имели ничего теплаго и по неволе были в летней одежде. Насытившись киргизы изъявили желание не безпокоить нас более и удалиться, но я не мог их отпустить, потому что, в благодарность за гостеприимство, они наверное бы попытались угнать наших лошадей и привести нас в такое же положение, в каком находились сами.

По неволе пришлось их караулить. Чтобы облегчить в этом случае казаков и по возможности оградить киргиз от холода, последние были посажены в кружок около тлевших угольев, связаны одною веревкою и накрыты общею кошмою (войлоком). Конечно, в таком положении им неудобно было спать, но казаки вовсе не спали, боясь угона своих лошадей. Другая подобная ночь была бы для нас невозможна, а между тем до Уральскаго укрепления, где мы могли сдать подозрительных киргиз, оставалось еще 72 версты, или три перехода. С большими усилиями я убедил Шульца дойти до укрепления в один день, но этот день был крайне тяжел для бедных киргиз. Чтобы отогревать их, я уезжал вперед и по временам раскладывал костры, от которых потом приходилось казакам насильно их отгонять.

В Уральском укреплении мы пробыли двое суток и в это время я ездил в кочевку султана Гали, переведеннаго сюда из Раима дистаночным начальником. Гали зарезал для меня барана и угощал пилавом, кумысом, чаем и прочее. Это было мое первое посещение богатаго киргиза.

От Уральскаго укрепления Шульц решился, по моему настоянию, идти по два перехода в день, так как холода начали усиливаться и делаться весьма ощутительными при недостатке теплой одежды и дров. С нами перекочевывало довольно много киргиз, разодетых по праздничному. У двух киргизок седла были малиновыя бархатныя, украшенныя цветными каменьями, а стремена серебряныя. Киргизы развлекали нас дорогою скачками.

В Карабутаке мы отдыхали целые сутки. Форт был уже окончен; он был построен на крутом, скалистом берегу речки того же имени, в виде редута, три бока котораго  имели по 17, а четвертый 13 сажен длины. Вал сложен из местнаго камня и окружен рвом с подъемным мостом. В одном углу вала поставлено орудие, а в другом устроена сторожевая башня. Внутри форта сделаны казармы из привознаго с линии леса. Издали форт походил на рыцарский замок. На ночлеге у переправы через Орь я чуть было не поссорился с Шульцем. При выступлении с ночлега наш вожак заявил, что у него украли ружье. Шульц приказал вожаку осмотреть все подводы, не исключая и офицерских, и когда, исполнив это и не найдя ружья, вожак вернулся, Шульц обвинял его в возбуждении напраснаго подозрения на чинов отряда и приказал его наказать.

Такой шемякин суд возмутил меня до крайности. Не было ни малейшаго сомнения, что ружье украл кто-нибудь из конвоя и спрятал в камышах, с тем, чтобы взять его на обратном пути в укрепление. Объяснив это Шульцу, я просил его отменить произнесенный приговор и не выступать с ночлега, пока ружье не отыщется, а чтобы придать вес своей просьбе прибавил, что относительно личнаго оскорбления, сделаннаго мне осмотром моей подводы, я оставляю за собою право потребовать удовлетворение по прибытии на линию. Шульц извинился, исполнил мою просьбу и ружье было отыскано.

Возвращение в Оренбург и представление отчетов.

26-го октября мы прибыли в Орскую крепость. Хотя киргизы считают ее дурною крепостью и называют джаман-кала, но, после труднаго полугодоваго странствования по степи, она произвела на меня неизъяснимо радостное впечатление и показалась обетованною землею. Я прожил в Орске трое суток и вернулся в Оренбург 31-го декабря, представив по начальству, кроме съемок берегов Аральскаго моря, во 1-х, путевой журнал следования транспорта от Орской крепости до Раима, во 2-х, записку о Кара-кумах, в которой изложил причины невозможности избрания пункта для промежуточнаго между Уральским и Раимским укреплениями форта, подобнаго Карабутакскому, наконец, в 3-х, путевой журнал плавания по Аральскому морю. 



Записка о военной экспедиции в Хиву.

Вскоре по возвращении моем из полугодового путешествия по Киргизской степи и Аральскому морю, генерал Обручев поручил мне составить подробное соображение о военной экспедиции в Хиву, с целью завоевания ханства. Приступая к этой работе, я разобрал предварительно топографический архив генеральнаго штаба и выбрал из него все, что давало какия-либо данныя для предстоящаго труда, и в то же время перечитал все, какия только мог достать, сочинения о Киргизских степях и Хивинском ханстве. Затем, на основании собранных таким образом данных и личнаго знакомства со степью, составил записку о военной экспедиции в Хиву и представил ее Обручеву 22-го марта 1849 года. Какое он сделал из нея употребление и где она теперь? мне неизвестно. В записке я сделал потом незначительныя редакционныя поправки и дополнения, отчасти напечатанныя в Русском Инвалиде 1856 года №№ 19 и 20. В этом виде я помещаю ее в приложении, как материал, не лишенный значения, хотя бы только историческаго, относительно изучения путей к Хиве и воззрений на самый поход к этому традиционному в Оренбурге предмету военных действий. Для меня-же лично работа эта особенно дорога, потому что дала направление дальнейшим моим занятиям, натолкнув на подробное изучение Средней Азии и на изследование вопроса о степных походах.



Описание Аральскаго моря.

Осенью 1849 года опись Аральскаго моря была окончена лейтенантом Бутаковым и прапорщиком Поспеловым. Первый плавал в этом году на шкуне Константин, а второй на шкуне Николай. В последнюю свою поездку из устья Сыра в Малое море Поспелов не погиб с командою, единственно благодаря своему присутствию духа. Море бушевало страшно, волны бросали шкуну с боку на бок, перекатывались через нее и каждую секунду угрожали потоплением. Матросы, надев белыя рубахи, приготовились к смерти и отказались от работы. Тогда Поспелов сам стал рубить мачту. Энергия начальника подействовала на подчиненных и они последовали его примеру. Мачты были свалены в море. Затем, по приказанию Поспелова, все убрались в каюты и заколотили люки. Двое суток просидела команда внизу, а на третьи, когда море стало затихать, вышла на палубу, приладила как-то паруса на уцелевших реях и благополучно добралась до устья Сыра. Поспелов был человек сведущий по своей части, предприимчивый, энергичный и вместе с тем чрезвычайно скромный, добрый и мягкий. По окончании описи он несколько лет оставался на Сыр-Дарье, но мало по малу стал впадать в меланхолию, постепенно угасал и наконец скончался, оставив по себе самыя теплыя воспоминания во всех, кто его знал близко.

По окончании описи Аральскаго моря я составил, по своим заметкам, отчетам Бутакова и топографическим работам бывших при нем топографов, систематическое описание моря и 28-го марта 1850 года представил по начальству, один экземпляр корпусному командиру, а другой генерал-квартирмейстеру Главнаго Штаба. Вскоре, по Высочайшему повелению, статья моя была препровождена в Русское Географическое общество и напечатана в V-й книжке его записок (1851 года). Она составляет и до настоящаго времени единственное описание Аральскаго моря, но далеко неудовлетворительное. Во 1-х, для исторических известий о море у меня были под рукою только два сочинения: Гумбольдта «Asie centrale» и Левшина «Описание киргиз-казачьих орд и степей». Во 2-х, для составления самаго описания я мог пользоваться одними работами нашей описной экспедиции, которыя, при всей своей добросовестности, были далеко не полны и может быть даже недостаточно точны, вследствие кратковременности наблюдений и неудовлетворительности имевшихся для этого научных пособий.

Я сомневаюсь, например, в верности астрономических наблюдений, так как раз, во время сильной качки, хронометры, в числе трех, упали и остановились, и только после поочереднаго поднятия и встряхивания их, вновь пошли, сомневаюсь в точности топографических съемок со шкуны, в верности названий некоторых урочищ, в определении высот нагорных берегов и прочее. В 3-х, из  рек, впадающих в Аральское море, Сыр-Дарья описана только на небольшом протяжении, на основании наблюдений весьма кратковременных, а описание Аму-Дарьи извлечено из записок покойнаго генерала Генса и не проверено по другим источникам.



Статистика Пермской губернии.

Вскоре по окончании описаний Аральскаго моря, я был командирован в Пермскую губернию, для составления военно-статистическаго описания ея. Работа эта продолжалась целый год; но с весны 1851 года, в управление Оренбургским краем генерал-адъютанта Перовскаго, вся моя служебная деятельность была исключительно посвящена Киргизским степям, или, вернее, нашей в ней колонизации.



Приложение к главе IV.

О военной экспедиции в Хиву.

В чем состоит трудность экспедиции в Хиву.

Трудность военной экспедиции в Хиву, с целью завоевания ханства, заключается не столько в силе сопротивления, которую могут оказать хивинцы русским войскам, сколько в преодолении препятствий для движения, представляемых самою природою. Поэтому, чтобы судить возможно ли удачное исполнение подобной экспедиции, и если возможно, то при каких условиях — прежде всего надо обратить внимание на физическия данныя пространства, отделяющаго русския границы от Хивы, и разсмотреть главнейшие и кратчайшие пути, пролегающие по этому пространству в пределы ханства.



Обзор пространства между пределами России и Хивою.

Самые кратчайшие пути к Хиве идут от западной части Киргизской степи, находящейся в ведении Оренбургскаго управления. В топографическом отношении ее можно разделить на четыре полосы. 

Северная полоса, ограничивающаяся с севера и запада рекою Уралом, с юга чертою от Бударинскаго форпоста, чрез место бывшаго Эмбинскаго укрепления, к Уральскому укреплению, и с востока чертою от Уральскаго укрепления к Орской крепости, не представляет больших неудобств для движения войск. Русские отряды привыкли уже ходить по различным направлениям этой полосы. Здесь повсюду встречаются речки, хотя небольшия, но с водою хорошею и достаточною для отряда какой угодно величины. Здесь также не может быть большого недостатка в подножном корме, особенно принимая во внимание привычку местных лошадей к степным травам. Здесь, наконец, не встречается ни сыпучих песков, ни вязких солончаков, так много затрудняющих движение отрядов, в особенности если при них находятся орудия и повозки.

Полоса, лежащая южнее черты от Бударинскаго форпоста к Мугаджарским горам до Каспийскаго моря и Усть-Урта, заключает в себе большия пространства песку, обширные солончаки и озера с водою, негодною для употребления. Здесь протекают реки Уил, Сагиз и Эмба с их притоками; но вода в них большею частью горькосолоновата. Вообще в этой полосе и преимущественно в южной ея части, особенно обильной солончаками, встречается большой недостаток в воде и подножном корме; водопои редки, а травою, здесь растущею, могут без нужды и во всякое время питаться только верблюды. Кроме того, движение по этой полосе затруднительно по обилию солончаков, которые в сырое время делаются совершенно непроходимыми для войск и тяжестей.

Между Каспийским и Аральским морями находится возвышенная равнина Усть-Урта, окруженная со всех сторон обрывистым чинком. По твердости и ровности грунта, Усть-Урт не представляет неудобств для следования войск и тяжестей, но за то еще беднее водою и подножным кормом, чем предыдущая полоса. Здесь нет не только ни одной речки и ни одного преснаго озера, но даже копани очень редки и вода в них находится на значительной глубине, не всегда в достаточном количестве и большею частью дурного качества. Травы и кустарники, растущие по Усть-Урту, хороши для корма верблюдов, но годны для лошадей только привычных к подобной пище.

К северу и востоку от Аральскаго моря находятся обширныя пространства сыпучих песков. На севере тянутся двумя полосами пески Большие и Малые Барсуки, которых разделяет довольно высокий кряж, имеющий характер Усть-Урта. К востоку от Малых Барсуков находится солонцеватое пространство, примыкающее с другой стороны к пескам Кара-кум, которые простираются почти от реки Иргиза до самой Сыр-Дарьи. Полоса, лежащая между реками Сыром и Куваном, частию покрыта песчаными холмами, а частию глиниста и сравнительно с окружающими местностями довольно плодородна. От Куван-Дарьи на юг к пересохшей Яны-Дарьи находятся пески, прерывающиеся глинистыми полосами. Берега Яны-Дарьи состоят из жирной глины, на которой растет в изобилии саксаул. Между Яны-Дарьею и рекою Аму простираются пески Кызыл-кум. Вся эта полоса представляет важныя неудобства для движения войск: следование их и особенно тяжестей крайне затруднительно по песчаному грунту; на этом пространстве, кроме Сыр и Куван-Дарьи, нет ни одной реки и вода добывается исключительно из одних копаней, разстояния между которыми бывают иногда слишком велики для обыкновенных переходов и вода в них не всегда хорошаго качества и в достаточном количестве; наконец, растительность в песках слабая, потому подножный корм скуден. Впрочем, вообще вода, и подножный корм в песках лучше, чем на солонцеватом грунте.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   21


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница