С. петербург




страница3/21
Дата14.07.2016
Размер3.21 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21

Набеги хивинцев в окрестности Раима.

Заведение укреплений и постоянное движение русских отрядов в степь не встретили никакого противодействия со стороны киргиз, народа спокойнаго, которым очень легко управлять, если его знать и относиться к нему разумно; но возведение наших дальних укреплений, Новопетровскаго и особенно Раимскаго, на земле, которую хивинцы считали своею, возбудило сильное неудовольствие в последних. До прихода русских на Сыр-Дарью, хивинцы безпрекословно собирали подати с киргиз, кочевавших в низовьях этой реки, и пошлины с караванов, ходивших из Бухары на Оренбургскую линию. Основание Раима грозило им прекращением этих поборов, и потому они употребили все усилия, чтобы удалить русских, но, конечно, без всякаго успеха.

20-го августа 1847 года, т. е. через месяц после основания русскаго укрепления на Сыре, явилось около хивинской крепостцы Джан-кала, находившейся на левом берегу реки, 70-ю верстами выше Раима, скопище хивинцев, силою в 2.000 человек, под начальством хивинскаго бека Хаджа-Ниаза и киргизских султанов Джангазы Ширгазыева, называвшаго себя ханом, и Ирмухамеда (Илекея) Касымова. Часть скопища переправилась на правую сторону Сыра, разграбила более тысячи киргизских семейств, из двадцати одного семейства забрало с собою женщин, стариков и детей, бросила тридцать младенцев в воду, умертвила четырех караульных батыря Джан-хаджи, известнаго по своему влиянию на Чиклинский род и по своей непримиримой ненависти к хивинцам, и после этих неистовств возвратилась на левую сторону реки к крепости. 

Начальник Раимскаго укрепления, подполковник Ерофеев, известясь от Джан-хаджи о неистовствах хивинцев, явился против Джан-калы 23-го августа, с отрядом в 200 казаков и солдат, посаженных на лошадей, при двух орудиях. К нему присоединился батырь Джан-хаджа с 700 киргиз, и сюда же плыл по Сыру поручик Мертваго на шкуне Николай, вооруженной двумя орудиями. Подполковник Ерофеев, вызываемый на бой свежими следами грабежа, и открытием хивинцами пальбы по отряду, немедленно ответил им сильным ружейным и картечным огнем и несколькими конгревовыми ракетами. Хивинцы, приведенные в ужас, бросились в бегство. Тогда батырь Джан-хаджа с 250 киргизами переправился вплавь через реку, очистил Джан-калу и преследовал бегущих до Куван-Дарьи.

Поспешное бегство хивинцев навело такой ужас на Хиву, что тамошняя чернь ожидала уже нашествия русских, но результаты поражения хивинцев ограничились только тем, что пленные киргизы были освобождены и часть награбленнаго скота (3 тысячи верблюдов, 500 лошадей, 2 тысячи рогатаго скота и 50 тысяч баранов) возвращено хозяевам. Последствия дела 23 августа могли бы быть гораздо значительнее, если бы река Сыр, считавшаяся в это время государственною границею, за которую запрещено было переходить, не удержала наших войск от дальнейшаго преследования.

Во второй половине ноября того же года, на реке Сыре явилось скопище хивинцев, простиравшееся до 10.000 человек, под начальством Рахманберды-бея, сына бывшаго хивинскаго хана Илгпезера и дяди властвовавшего в это время Мухамед-Амина. В числе начальствовавших лиц находились также Хаджа-Ниаз и Илекей. Имея в виду уничтожение наших степных укреплений, с помощью батыря Исета Кутебарова, приобретшаго значительное влияние на киргиз, кочевавших в юго-западной части степи, хивинцы хотели сначала разграбить Джан-хаджинскую орду и запастись, таким образом, даровым продовольствием на целыя зиму и лето. Переправясь через реку Сыр по льду в разных местах, выше и ниже Раима, и быстро проникнув партиями в пески Кара-Кум, они  разграбили множество дюрткиринских и чиклинских аулов, на пространстве от Сыра до Малых Барсуков и до урочищ Терекли и Калмас, забрали в плен женщин, перерезали стариков и разбросали по степи младенцев.

Кроме того, они захватили два каравана: один купца Зайчикова (Деева) из 75 верблюдов, шедший с товарами на 25 тысяч рублей серебром с линии в Раим, а другой двух казанских татар, постоянно торговавших в степи и в Бухаре, из 30 верблюдов.

На караван Зайчикова они напали около копаней Алты-кудук, причем взяли в плен двух русских приказчиков Ивана Голицына и Якова Мельникова. Подполковник Ерофеев направил из укрепления в Кара-Кум отряд из 240 казаков и конных солдат при двух орудиях. Высылаемыя из этого отряда партии встречались с хивинцами в течение четырех дней, с 24-го по 27-е ноября, и везде разбивали их, не смотря на громадное неравенство сил. Во всех делах у нас было убитых 2 и раненых 6, а у неприятеля убито 340 и взято в плен 6 человек. Хивинцы принуждены были отложить нападения на степныя укрепления и воротиться домой, но они успели захватить с собою пленных и почти весь награбленный скот.

Возвратившийся в Оренбург летом 1849 года приказчик Голицын разсказывал, что по привозе в Хиву, он был посажен в тюрьму, где и просидел более полугода, а потом был отдан на поруки одному землевладельцу, у котораго употреблялся сначала как работник, а потом как приказчик. Во время плена он вел записки, но к сожалению до сих пор не публиковал их.

Ночью на 6-е марта 1848 года опять явилось на правом берегу Сыра хивинское скопище в 1.500 всадников, большею частью из воинственнаго туркменскаго племени Ямуд. Скопищем начальствовали: ямудский хан Абдул-Халик, хивинский бек Хаджа-Ниаз и киргизские султаны Джангазы и его двоюродный брат Буре. Хищники грабили и резали киргиз в течение всей ночи и половины следующаго дня, а 300 ямудов не побоялись даже наездничать под выстрелами укреплений и напасть на сыр-дарьинскую пристань. Насытясь наконец грабежем и убийствами, они ушли за Сыр-Дарью.

Не смотря на время года, хивинская шайка была весьма доброконна, что дало ей возможность произвести набег совершенно неожиданно, в то время, когда лошади Раимскаго укрепления по случаю безкормицы, паслись вдали от него. Новый начальник укрепления, подполковник Матвеев, выслал только для защиты пристани 50 человек пехоты.

После третьяго хивинскаго набега, сыр-дарьинские киргизы приведены были в крайнюю нищету. У кого остались верблюды, те откочевали к Уральскому укреплению, а остальные до новаго хлеба питались рыбою и этим поддерживали свое существование. К счастью, это был последний хивинский набег на них, но неприязненныя отношения хивинцев к нам не кончились, и вскоре в Оренбурге получено было известие о движении их по Усть-Урту и о намерении напасть на наш транспорт, долженствовавший следовать в начале мая с линии на Раим.


II.

Мой первый поход на Сыр-Дарью и пребывание в Раиме.

Приезд в Оренбург и назначение в степь.

Разсмотрев в главных чертах наше положение относительно Киргизской степи при генерале Обручеве, обращаюсь к личным моим путешествиям и работам, касающимся этой страны.

23-го декабря 1847 года я приехал на службу генеральнаго штаба в Оренбург, а летом 1848 года мне удалось уже совершить продолжительное путешествие по Киргизской степи. Генерал-квартирмейстер главнаго штаба, генерал-адъютант Берг, письмом к корпусному командиру просил командировать меня и двух других молодых офицеров генеральнаго штаба, Каведеева и Лео, в степь, для узнания порядка движения отрядов  и ознакомления с местностью.

Вследствие этого, сначала мне назначено было идти с отрядом, долженствовавшим из Новопетровскаго укрепления начать съемку Усть-Урта; но вскоре полученныя сведения о сборище хивинцев на Усть-Урте заставили корпуснаго командира отложить эту съемку, и я получил предписание состоять при отряде, назначенном производить съемку в песках Кара-Кум, и при этом: во 1-х, вести подробный путевой журнал по дням и, сверх того, составить описание пройденнаго пространства, имея в виду в особенности: а) главнейшие предметы местности, заслуживающие внимания в военном отношении, именно: пути, реки, озера, болота, колодцы, горы, пески, пастбищныя и луговыя места и прочее, и б) сведения о киргизских родах и аулах, также и о соседних азиятских владениях, в той мере, в какой представится случай таковыя собрать, и во 2-х, избрать между Уральским и Раимским укреплениями промежуточный пункт, для устройства форта, подобнаго Карабутакскому.

Перед самым же выходом в степь, корпусный командир словесно приказал мне состоять при командире 2-й бригады 23-й пехотной дивизии, генерал-майоре Шрейбере, назначенном для начальствования над отрядами и транспортами в степи и для инспектирования укреплений, а по прибытии в Раим, дозволил отправиться с лейтенантом Бутаковым в Аральское море для описи его берегов; разумеется я не упустил случая воспользоваться этим дозволением.

Приготовления к походу.

По получении назначения в степь, необходимо было озаботиться средствами к существованию на все время пребывания в ней, так как в степных укреплениях торговых лавок в то время еще не было. Хотя каждому офицеру и выдавалась в степи солдатская порция сухарей, крупы, мяса и водки, но, по непривычке к солдатской пище, мне все-таки пришлось запастись на полгода значительным количеством провизии, именно: пшеничными сухарями и мукою, коровьим маслом, закупоренным в бутылки, чаем, сахаром, вином, сигарами и проч. 

Затем оказалось необходимым, кроме белья, летней одежды и обуви, взять с собою походную посуду, походную мебель, то есть складную кровать с тюфяком, стол и стул, сбрую для одной верховой и пары подъемных лошадей и прочее. И все это нужно было принаровить, с одной стороны, к насущным потребностям, а с другой — к возможности перевозки на паре несчастных лошадей, обреченных в течение всего похода ежедневно и безсменно тащить свой груз, не смотря ни на сыпучие пески, ни на вязкие солончаки, ни на совершенный порою недостаток воды и подножнаго корма.

Лошади офицерам давались казенныя, взамен подъемных денег, на которыя Обручев был скуп. Кроме того, для бивуаков офицерам выдавались джуламейки, то есть небольшия киргизския кибитки, или круглыя войлочныя с остроконечным верхом палатки. Я не знаю ничего удобнее для похода джуламейки. Она отлично защищает, как от палящаго зноя, так и от холода и дождя, может быть открыта для вентиляции с любого бока и сверху, ставится и убирается необыкновенно скоро, никак не более, как в пять минут. Одно неудобство, что она несколько тяжела; верблюд везет не более двух, а подвода не более трех джуламеек.

Окончив большую часть приготовлений, я выехал из Оренбурга на почтовых 2-го мая и с небольшим через сутки прибыл в Орскую крепость. Спокойная круглый год крепость и станица принимала во время отправления транспортов в степь необыкновенно оживленный вид. По улицам сновали казаки, башкиры и киргизы, пешие и конные, а около везде были обозы, лагери, табуны лошадей и прочее. Корпусный командир со свитою и служащие в Орске суетились с ранняго утра до глубокой ночи.

Состав транспортов и отрядов.

Транспорты и отряды были организованы и отправлены в степь в следующем составе и порядке.

Небольшой отряд для заложения Карабутакскаго форта, под начальством генеральнаго штаба штабс-капитана Герна, и отряд для съемки в песках Кара-Кум, состоявший, под начальством корпуса топографов прапорщика Яковлева, из 7-ми топографов, 160-ти оренбургских казаков, 50 казенных верблюдов, 15 подвод и нескольких штук порционнаго скота, выступили 8-го мая. При последнем отряде находился генеральнаго штаба поручик Каведеев.

Транспорт Уральскаго укрепления, состоявший подвод из 500, под прикрытием двух сотен Оренбургских казаков и двух орудий с прислугою и под начальством войскового старшины Иванова, выступил 10-го мая.

Транспорт Оренбургского укрепления такой же величины выступил несколькими днями позже.

Транспортов Раимскаго укрепления было два: тележный и верблюжий.

Тележный транспорт, состоявший из 1.500 башкирских одноконных подвод, под прикрытием роты пехоты, двух сотен Оренбургских казаков и двух орудий с прислугою, выступил 11-го мая. При нем следовал генерал-майор Шрейбер, а также лейтенант Бутаков с флотскою командою и со шкуною Константин, построенною в Оренбурге и разложенною по частям на подводы, с тем, чтобы, по собрании ея в Раиме, начать опись Аральскаго моря.

Верблюжий транспорт, состоявший из 3.000 верблюдов при 565 киргизах, под прикрытием полуторы сотни Уральских казаков и одного орудия, выступив позже тележнаго, догнал последний 25-го мая на реке Иргизе. Кроме главнаго верблюжьяго транспорта, направлено было несколько позже из Илецкой защиты в Раим еще 600 верблюдов, под прикрытием полуторы сотни Уральских казаков.

Таким образом, в 1848 году, не считая Новопетровскаго укрепления, было выкомандировано в степь: более 2.500 башкирских одноконных подвод и 3.600 киргизских верблюдов, поднявших вместе, по всей вероятности, не многим менее 100.000 пудов тяжестей, рота пехоты, 10 ½ сотен казаков (7 ½ Оренбургских и 3 Уральских) и 7 орудий с прислугою. 



Выступление.

11-го мая выступил из Орска в степь главный раимский транспорт, при котором я находился. 1.500 подвод выстроились, по направлению пути, в две линии, каждая в три нити, и заняли в глубину более версты. Рота пехоты с двумя орудиями поместилась впереди между линиями, а две сотни казаков по бокам и сзади. Отслужили напутственный молебен и транспорт тронулся. Корпусный командир проводил его версты три и потом, став со свитою на возвышенности, пропустил его мимо себя и простился со всеми. Я ехал с вожаками киргизами впереди и был уже далеко, когда за мною прискакал адъютант корпуснаго командира, вспомнившаго, что он не простился со мною.

Первое впечатление, которое произвела на меня Киргизская степь, было в высшей степени грустное. Солнце ярко палило необозримую равнину, покрытую желтым, уже высохшим, ковылем. Пыль от повозок широкою полосою закрывала часть горизонта. Кругом все было тихо и только скрип от телег мерно и уныло нарушал эту мертвую тишину. Казаки и башкиры повесили носы. Солдаты затянули было песню, да скоро умолкли. Даже лошади, как будто предчувствуя, что им предстоит дальний и трудный путь, лениво и вяло тащили свои возы. Только киргизы, наши вожаки и посыльные, безпечно и весело ехали впереди, глазея по сторонам, как будто находя особенную красоту в этой безграничной пустыне.

Вечером, когда транспорт остановился на ночлег, люди занялись уборкою лошадей и приготовлениями к отдыху. Жара уже спала и стало темнеть. Явились огни. Около котелков, в которых варилась незатейливая походная пища, образовались мало по малу группы отдыхающих после утомительнаго перваго перехода, и отовсюду послышались бойкия речи русския, татарския и на языке, которым говорят русские с татарами и понимают друг друга. Среди общаго оживления особенно резко выдавались вблизи, в солдатском лагере, веселыя остроты и смех и вдали тихая песнь башкира, сопровождаемая звуками чебезги. Потом все смолкло, все успокоилось, и тишина нарушалась только фырканьем и ржаньем лошадей, да мерными окликами часовых вокруг лагеря. А небо было чисто и ясно, воздух легок и освежителен после удушливаго дня, и на душе никаких забот и тревог, незаметно подъедающих жизнь в городе. Ночь сгладила тяжелое впечатление дня, я стал привыкать к степи и мало по малу полюбил ее.



Походная обстановка.

С следующаго дня походная жизнь приняла однообразную форму. Транспорт выступал с ночлега в 6 часов утра, двигался со скоростью от 3 до 4 верст в час, имея на половине пути часовой привал, и оканчивал переход за полдень. Черепашье движение, при однообразной обстановке степной природы и совершенном отсутствии по пути человеческаго жилья киргизских аулов, откочевавших далеко в сторону от русских отрядов, и еще во время жары против солнца, сплошь обливавшаго ярким светом равнинную поверхность, от которой некуда отвести усталые глаза, было томительно и физически и нравственно. Но наступал наконец момент приближения к ночлегу. Я с вожаком и несколькими казаками уезжал вперед выбирать место для расположения транспорта. Вожак, сделавший со мною все походы в степь, почтенный старик Агау, знал топографию степи до мельчайших подробностей, как свои пять пальцев. Хотя он не говорил по русски, но мало по малу мы выучились понимать друг друга.

В первое же время переводчиком между нами был один из посыльных, Алмакуров, хорошо говоривший по русски. В молодости Алмакуров был лихим джигитом, молодцем, и любил заниматься барантою, угоном чужого скота. Однажды он вздумал побарантовать у нас на линии, но был схвачен и отдан в солдаты. Таким образом он неожиданно совершил путешествие в Архангельск, Петербург и Финляндию; по прослужении же 25 лет в Вильманстрандском пехотном полку получил знак отличия безпорочной службы и унтер-офицерское звание, вышел в отставку, вернулся на родину, женился и  сделался снова кочующим киргизом, но больше не ходит на баранту. Установка транспорта на ночлег, в известном порядке, в первые дни была весьма затруднительна, вследствие непонимания башкир по русски, и продолжалась гораздо более часа, но потом, когда все поняли, чего от них требуют, дело пошло как по маслу и исполнялось с поразительною точностью в самое короткое время.

Когда, по окончании всех хлопот о транспорте, утомленный, я входил под тень своей джуламейки, умывался и принимался за чай, то чувствовал такое довольство, наслаждение, какое не может дать город со всем его изысканным комфортом. Умственныя силы освежались вместе с физическими, мысли собирались мало по малу и являлась потребность говорить и слушать. В это время завязывались оживленные разговоры с лицами самыми разнохарактерными по своему развитию, начиная от образованнаго доктора до наивнаго башкира. В начале похода предметом разговора в отряде была ожидаемая встреча с хивинцами. Интереснее всех соображений по этому поводу было политическое суждение одного башкирскаго зауряд-хорунжаго. «А что наш царь не возьмет Хиву и не усмирит хана? что хан? дрянь! Взял бы его, да посадил на тот устров, где здох Пунапарта, да и дело с концем. Так нет. А отчего? Оттого, что урус хитер, все делает тихо, зато хорошо, не то, что наш брат башкур, или кыргыз. Вот кыргыз гулял себе на воле и никого не знал. Урус дал ему красный кафтан и кыргыз доволен и рад, а получил кафтан, так работай. Урус и запряг его на пристяжку, а там запряжет и в корень, а там и нагайка будет. Так было и с нашим братом башкуром!»

Вечерняя беседа оканчивалась всегда роскошным для степи ужином, блюда в три, которыя умел приготовлять из самых худших материалов мой человек Марковей. Он сделал со мною все без исключения походы по степи, удивлял всех наших спутников своим проворством и умением применяться без суеты к какой бы то ни было обстановке. Все алчущие, жаждущие и страждущие обращались к нему, так как у него всегда находились и лишний  кусок чего нибудь, и посудина другая с водою. Не смотря на частыя поездки в степь, он не выучился ни слова по татарски, но тем не менее командовал киргизами, и те его понимали и охотно исполняли его приказания, потому что он постоянно поил их чаем. Марковей был неоценен для степных походов, и когда, спустя много лет после совершения их, мне пришлось снова ехать в Сыр-Дарьинский край, я предложил ему, давно уже сделавшемуся крестьянином Новгородской губернии, сопутствовать мне, он согласился и исполнил принятую на себя обязанность также великолепно, как в былое время.

Пал .

На другой день после нашего выступления мы видели вдали пал, то есть огонь, пущенный киргизами по степи, чтобы сжечь старый ковыль и дать возможность безпрепятственно расти свежему, и долго любовались, как отдельные сначала огоньки постепенно сливались в непрерывныя нити, сопровождаемыя сильным заревом. По желанию генерала Шрейбера, Шевченко нарисовал акварелью эту импровизованную иллюминацию и подарил ему свой рисунок.



Переправа через Орь.

14 мая транспорту нужно было переправиться через реку Орь, и так как вода была высока, то генерал поручил мне с лейтенантом Бутаковым навести плавучий мост. Дело было нелегкое, так как, употребляя на возведение моста бревна и канаты, следовавшия в укрепления, мы не имели права их разсекать. Тем не менее, в несколько часов мост был готов и по нем безпрепятственно были проведены войска, орудия и подводы. После переправы транспорту была дана первая дневка в степи.



Т. Г. Шевченко.

На первом переходе я познакомился с Т. Г. Шевченко, который, служа рядовым в Оренбургском линейном № 5 баталионе, был командирован, по просьбе лейтенанта Бутакова, в описную экспедицию Аральскаго моря, для снятия береговых  видов. Я предложил несчастному художнику и поэту пристанище, на время похода, в своей джуламейке, и он принял мое предложение. Весь поход Шевченко сделал пешком, отдельно от роты, в штатском плохеньком пальто, так как в степи ни от кого и от него в особенности не требовалось соблюдения формы. Он был весел и повидимому очень доволен раздольем степи и переменою своего положения. Походная обстановка его нисколько не тяготила; но, когда, после продолжительнаго похода, мы приходили в укрепление, где имели возможность заменять сухари и воду свежим хлебом и хорошим квасом, Тарас Григорьевич шутливо обращался к моему человеку с словами: «дай братец квасу со льдом, ты знаешь, что я не так воспитан, чтобы пить голую воду». Он много разсказывал о своих мелких невзгодах, но о крупных политических никогда не говорил ни слова.

Особенно свеж у меня в памяти следующий разсказ Шевченко о школе, в которой он учился: «По субботам, перед роспуском по домам, всех нас, и правых и виновных, секли, причитывая четвертую заповедь. Обязанность эту исполнял консул, то есть старший в классе. Я никуда не ходил в отпуск, но когда был сделан консулом, то зажил отлично, все мне приносили из дому гостинцы, чтобы не больно сек, и скоро я обратился в страшнаго взяточника. Кто приносил мне довольно, тому давал не более двух — трех легких розог, в течение которых успевал прочитывать скороговоркою обычную заповедь, но кто не приносил ничего или мало, над тем с чувством и разстановкой читал: «помни... день... субботний...» и так далее. В своей краткой автобиографии, помещенной в Кобзаре, Шевченко не упоминает о своем консульстве, и потому очень может быть, что разсказ его о субботниках, характеризующий вообще прежния малороссийския школы, был применен им к себе ради краснаго словца.

Зато едва-ли подлежит сомнению другой его разсказ о начале его солдатской жизни. «Когда меня привезли в Оренбург, то представили корпусному, дивизионному и бригадному начальникам и затем в Орской крепости — баталионному и ротному командирам. По мере понижения ступеней  военной иерархии, со мною обращались все грубее и грубее и когда очередь дошла до ротнаго командира, то он пригрозил мне даже розгами, если я дурно буду себя вести. Чтобы оградить себя от опасности, я прибег к очень простой и как оказалось весьма действительной мере: купил очень много водки и весьма мало закуски, пригласил ротнаго командира и нескольких офицеров на охоту и упоил их. С тех пор отношения наши сделались наилучшими, а когда угощение начинало забываться, я повторял его». Единственная книга, которую Тарас Григорьевич имел с собою, была славянская библия; впрочем он читал ее мало и никогда ничего не писал.



Джангыс-агач.

26-го мая, не доходя несколько верст до Карабутака, мы увидали влево от транспортной дороги Джангыс-агач, одно дерево, и поскакали к нему. Это единственное на всем пути от Орска до Раима дерево было осокор, толщиною у корня сажени в две в обхвате и вышиною сажен в пять. На нем было гнездо тальги, птицы из породы орлов. Киргизы считали это дерево священным,аулие, и украшали его разными тряпками. Не менее священно было оно и для русских странствователей в летние жары по степи, ярко освещенной палящими лучами солнца и не имеющей нигде вершка тени, где бы зрение могло отдохнуть. Мало кто из верховых проезжал по дороге, не завернув к Джангыс-агачу и не отдохнув под его тенью. Но теперь и киргизы и русские лишены этой ограды, потому что какому-то пьяному казачьему офицеру вздумалось, для своей потехи, срубить и сжечь дерево. И этот варварский поступок остался безнаказанным, как будто это не уголовное и не самое гнусное преступление. Вид Джангыс-агача сохранился в альбоме киргизской степи, изданном Залесским в Париже.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница