Рудольф Штейнер История развития антропософского движения. Стимул к самоанализу




страница1/9
Дата12.07.2016
Размер1.84 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9


Рудольф Штейнер
История развития

антропософского движения.

Стимул к самоанализу

GA 258
История и значение антропософского Движения в отношении к Анстропософскому обществу

Die Geschichte und die Bedingungen der anthroposophischen Bewegung im Verhältnis zur Anthroposophischen Gesselschaft

Перевод С. Шнитцер


Оглавление:

Первая лекция. Дорнах, 10 июня 1923 г

Патриотические и безродные души. Вагнерианство. «Разоблаченная Изида» и «Тайная доктрина» Е. Блаватской; «Эзотерический буддизм» Синнета; роман Г. Гримма «Непреодолимая сила». Лекции Р. Штейнера о мистике в Берлине.



Вторая лекция. Дорнах, 11 июня 1923 г

Безродные души и спиритизм. Общинная монолитность и Я-сознание Теософского общества. Идеал Антропософского общества. «Философии свободы» Р. Штейнера. Философия Фихте, Шеллинга, Гегеля, Зольгера, Р. Циммермана. Основание немецкой секции Теософского общества.



Третья лекция. Дорнах, 12 июня 1923 г

Феномен Блаватской. О неспособности выносить суждения в наше время. Воздействие сочинений Блаватской на тайные общества. Якоб Бёме. Возрастающее уплотнение человеческого мозга.



Четвертая лекция. Дорнах, 13 июня 1923 г

Воздействие Блаватской. Ее духовная ориентация. Блаватская и мудрость древних языческих религий; Антропософия и переход к христианской мудрости.



Пятая лекция. Дорнах, 14 июня 1923 г

Антихристианство и его преодоление. Индийское воздействие на Елену Блаватскую и Анни Безант. Периодизация развития антропософского движения.



Шестая лекция. Дорнах, 15 июня 1923 г

Первый период: отношение к естествознанию. Второй период: толкование Евангелий, Книги Бытия, христианской традиции. Построение общего антропософского понимания христианства. Постановка Драм-Мистерий.



Седьмая лекция. Дорнах, 16 июня 1923 г

Резюме двух первых периодов. Начало строительства Гётеанума. Развитие эвритмии. Внутренняя оппозиция в Обществе. Третий период: импульсирование и обновление научного и социального.



Восьмая лекция. Дорнах, 17 июня 1923 г

Обзор предыдущих лекций. Духовная субстанция антропософского движения. 21-летний ритм и опасность погружения в латентное состояние, необходимая ответственность и самоанализ.


ПЕРВАЯ ЛЕКЦИЯ

Дорнах, 10 июня 1923 г.
Эти рассмотрения предполагают своего рода самоанализ для тех, кого привлекла антропософия. Попутно к нему будет добавлен тот самоанализ, который может быть проведен посредством характеристики антропософского движения и его отношения к Антропософскому обществу. С вашего позволения, я попробую начать с указания на тех, к кому приходишь при таком самоанализе. Это — вы сами, все те, кто из тех или иных побуждений нашли дорогу к антропософии.

Один нашел эту дорогу, хотелось бы сказать, по внутреннему призванию души, из сердечного порыва, другой — возможно, из познавательных устремлений. Многие также вошли в антропософское движение из более или менее внешних побуждений и не исключено, что благодаря углублению души нашли в антропософском движении больше, чем ожидали поначалу. И все же у всех людей, находящихся в антропософском движении, есть что-то общее. И если в течение многих лет пытаться определить, в чем заключается особенность людей, находящихся в антропософском движении, то в итоге можно сказать: это люди, которые по своей судьбе, по своей внутренней судьбе, по своей карме были изначально подвигнуты сойти с обычной столбовой дороги цивилизации, по которой движется большая часть современного человечества, и искать собственного пути.

Надо только однажды уяснить себе, как в нашу эпоху большинство людей уже с самого детства врастает в жизнь. Они рождаются у родителей, французов или немцев, которые являются католиками, евангелистами или иудеями или принадлежат к какой-нибудь другой конфессии. Они могут родиться у родителей, которые имеют те или иные воззрения. Но всегда есть самоочевидная предпосылка, когда рождаются эти современные люди, — сначала в роли предпосылки родители, члены семьи, куда попадают эти люди из своей предземной жизни. Это, так сказать, самоочевидная предпосылка, которую человек даже не высказывает, но ощущает не раздумывая — хотя бывает, что и задумывается, когда его к этому принудят обстоятельства, — но в целом человек смотрит на жизнь, думая об очевидном: мы католические французы или евангелические немцы, такими же будут и наши дети.

Благодаря тому, что человек всё так ощущает, совершенно естественным образом складывается социальная атмосфера, и не просто социальная атмосфера, но некие социальные силовые структуры, которые затем совершенно реально с большей или меньшей степенью осознанности вписывают ребенка в эту жизнь, уже как бы предопределенную через эти ощущения, через эти более или менее четкие мысли. Сначала как бы в атмосфере самоочевидности протекают детские годы, затем с такой же самоочевидностью проходит воспитание в форме обязательной для ребенка школы. И опять-таки все это время у родителей господствуют разного рода соображения — соображения, которые опять-таки не высказываются, но служат предпосылкой для жизни и в огромной мере определяют эту жизнь. Например, такое соображение: само собой, мой сын станет чиновником, ему будет обеспечена пенсия, или мой сын унаследует отцовское состояние, или моя дочь выйдет замуж за сына богатого соседа.

В каком-нибудь отдельном случае это может быть не совсем так, но в целом все складывается именно по такой схеме, которая, в свою очередь, предопределяет направление. Ведь современная внешняя жизнь устроена так, что люди повинуются импульсам, созданным вышеуказанным образом, несмотря на то, что эта внешняя жизнь, включая наши сумбурные времена, большей частью людей ощущается как нечто непривычное. И тогда становится неизбежным, что человек становится каким-то образом, скажем, католическим французом или евангелическим немцем. И если такого рода предопределенность не сразу выступает с родительской стороны, то жизнь берет свое при помощи школы или жизненных отношений в детстве, в юности и ставит человека в определенную жизненную позицию. Государство, религиозная община затягивают человека в свои сети.

Если бы большинство людей сегодня пожелало в поздние годы дать себе отчет, как они оказались в этом положении, они едва ли смогли бы это сделать. Ибо активное самокопание привело бы к чему-то невыносимому. Это невыносимое по возможности оттесняется в подосновы сознания, в подсознательные или бессознательные провинции душевной жизни. И, в лучшем случае его может оттуда извлечь только психиатр, когда это невыносимое ведет себя там, в неведомых душевных провинциях, особенно разрушительно. Но в большинстве случаев как раз не хватает силы занять какую-то позицию в отношении собственной личности, собственной индивидуальности в рамках того, во что человек таким образом врос.

Человек временами испытывает разлад, когда вдруг совершенно беспричинно осознает себя в жизни в качестве референта или, скажем, асессора. Тогда у человека могут опуститься руки, или он делает то, что больше к лицу женщине: начинает жаловаться на неудавшуюся жизнь и т.п. Да, именно так человек реагирует на то, во что он врастает. Подчас происходит также и то, что человек одурманивает себя красотой, заключенной в отдельных вещах. Человек едет на бал, а затем ему приходится на следующий день отсыпаться, не правда ли? Таким образом он убивает время. Или же вступает в ультрапатриотическую партию, ибо асессор должен ведь принадлежать к какой-либо партии. Человек обязан принадлежать государству, принадлежать религиозной общине, должен распространить радужный туман над тем, во что он бессознательно врос. Думаю, нет нужды дальше описывать эти вещи.

Так получается, что люди, идущие в наше время по столбовой дороге бытия, указанным способом врастают в это бытие.

А те, кто не идут с толпой, находятся именно на обочине; те, кто отклоняются от путей современности, предписанных большинству, обретаются на множестве возможных и невозможных путей. Но одним из таких путей как раз и является антропософский путь, когда человек добивается того, что заложено в нем самом, когда он хочет более сознательным образом пережить то, что до известной степени является предметом его выбора. Такие уклонившиеся от столбовой дороги люди и являются по большей части антропософами. Неважно, приходят ли к антропософии в юности или в старости, в любом случае это именно такие люди. Если исследовать дальше, откуда все это берется, то обнаруживается связь с духовным миром.

В наше время люди, как правило, приходят из доземного бытия в земное таким образом, что долгое время до своего рождения проводят в состоянии, которое я уже часто описывал в своих лекциях. Во время своей жизни в духовном мире между смертью и новым рождением человек сначала вступает в регион, где он все больше вживается в духовный мир, где его жизнь состоит в сотрудничестве с существами высших иерархий, где все его деяния происходят именно в духовно-субстанциальном. Но в ходе этой жизни между смертью и новым рождением наступает такой момент, когда человек в некотором роде снова обращает свой взгляд к земле. Человек уже задолго до этого связывает себя с рядом поколений, где в конце стоит родительская пара, что даст ему жизнь.

Так что он взирает не просто на своих прапрадедов, но на поколения, задолго предшествовавшие его собственным предкам, — связывает себя с направлением потока, проходящего через поколения его предков.

Таким образом, у большинства современных душ, собирающихся снова вернуться на землю, пробуждается жгучий интерес к тому, что происходит на земле. Они как бы взирают с духовных высот на землю и живо интересуются всем, что происходит на земле с их праотцами. Такие души как раз и становятся тем, что я охарактеризовал в качестве идущих по широкой столбовой дороге современной жизни.

С другой стороны, именно в настоящее время есть определенное число душ, испытывающих меньший интерес к тому, что происходит на земле, когда они от доземного бытия опять склоняются к земному бытию, но они обращают свой главный интерес на предмет того, как стать зрелым для духовного мира. Они, можно сказать, вплоть до последнего мгновения перед новым обретением пути на землю интересуются духовным миром. И если другие души имеют глубокое влечение к земному бытию, то эти до последнего питают живой интерес к происходящему в духовном мире, и поэтому они воплощаются на земле с сознанием, возросшим на духовных импульсах, и последнее порождает умаление склонности к тому, что импульсирует идущих по широкой дороге. Они перерастают импульсы своего окружения, они выбиваются именно со своими духовными амбициями из своего окружения и тем самым предназначены и подготовлены идти собственной дорогой.

Эти души, приходящие из доземного в земное бытие, можно разделить на. две категории. Одни, к которым принадлежит большая часть современного человечества, являются крайне патриотически настроенными душами, поистине уютно чувствующими себя в теплом гнездышке, хотя временами оно им представляется не совсем приемлемым — но это им только кажется, это майя, — ибо они им интересовались уже очень давно, еще до того, как спустились на землю.

А другие, которые, возможно — ведь внешняя майя не всегда всё застит — покорно проходят свои детские годы, гораздо менее патриотически настроены и являются безродными душами, и скорее вырастают за пределами теплого гнездышка, нежели устраиваются в нем. И именно к последнему типу людей сплошь относятся те, которые впоследствии вступают в антропософское движение. Таким образом, в некотором роде всецело предопределено, будет ли человек своей судьбой приведен к антропософии.

Можно сказать: самыми многоразличными способами выказывает себя то, что такие души ищут на обочине в удалении от широкой магистрали жизни. Тот, кто прошел последние десятилетия XIX века и первые десятилетия XX века с бодрствующим сознанием, найдет, что такие безродные души повсеместно появляются среди прочих, причем на душевном уровне естественным образом они весьма многочисленны. Хотелось бы сказать, своего рода взлет такой безродности ощущают сегодня очень многие души.

Если бы другим не доставляло столько радости идти проторенными путями и если бы безродным душам не чинилось столько препятствий, то число этих безродных душ еще явственнее выступило бы перед глазами современников. Но, повторяю, среди множества современных душ повсеместно можно видеть определенный взлет этой безродности. Чтобы не ходить далеко за примерами, вот один из недавних: некий профессор объявил в своем университете лекционный семестр о развитии, как он это назвал, мистико-оккультных воззрений от Пифагора до Штейнера, и после того как лекционный семестр был объявлен, на первое же чтение пришло так много народа, что он не мог проводить его в обычной аудитории, а пришлось перенести чтение в актовый зал, предназначенный для больших праздничных мероприятий.

Такие факты позволяют увидеть, как обстоит дело в настоящее время, как фактически тяга к подобной безродности необыкновенно возросла в душах людей. Можно наблюдать, как день ото дня все больше возрастает тоска душ, несущих в себе такую безродность, по ничем не обусловленной, изначально не заданной жизненной позиции; как день ото дня растет тоска по исходу в духовное из этого жизненного тупика, и это все сильнее дает себя знать в нашей современной хаотической культурной жизни. В том, что мне хотелось из этого изменения духовной атмосферы парой штрихов набросать перед вами, вы могли бы усмотреть в этом наброске, применив своего рода самоанализ, кое-что из того, что я можно назвать вашим всеобщим антропософским происхождением.

Мне хотелось бы сегодня в качестве вступления давать только афористические характеристики. Когда мы оглядываемся на последние десятилетия XIX века, — мы можем выбрать любую область, но эта выглядит наиболее характерно, — очень знаменательным в определенный момент времени представляется то, что можно назвать вагнерианством. Конечно, с этим вагнерианством связано много культурного жеманства, погони за сенсацией и т.д. Но среди тех, кто появлялся в Байрёйте, когда он еще строился, были не просто господа во фраках новейшего покроя и дамы, одетые по последней моде, в Байрёйте появлялась самого разного рода публика. Всюду можно было видеть людей, являвших вид своего рода современных пилигримов, которые осуществляли свое паломничество в Байрёйт: на каждом шагу там встречались господа с очень длинными волосами, дамы с очень короткой стрижкой. Я знавал одного такого отправившегося в Байрёйт, уже задолго до прихода туда он снял свои сапоги и пошел босым, как паломник.

Таким образом, среди господ с длинными волосами и дам с короткими встречались относящиеся к безродным душам. Но и среди тех, кто были одеты, может быть, и не по самой последней моде, но вполне респектабельно, тоже имелись безродные души.

И вот через вагнерианство на людей воздействовало то, что действительно было ценным в нем (я говорю не просто о музыкальном элементе вагнерианства, но о вагнерианстве как культурном явлении): это было нечто, возвышавшее человека над тем, что предлагала ему материалистическая эпоха. Это было то, что, можно сказать, как бы суггестивно исходило именно из вагнерианства, действовало на людей, вызывая чувство: это врата в более одухотворенный мир — другой, нежели наше привычное окружение. И попутно происходившее в Байрёйте развивало достаточно сильное томление по духовному углублению.

Поначалу казалось трудным понять вагнеровские образы и драматические композиции. Но что они сотканы из другого элемента, нежели грубо материалистический элемент эпохи, ощущало множество людей. И те, кто устремлялись к вагнерианству в качестве безродных душ, были проникнуты разного рода темными эмоциональными интуициями под мощным воздействием вагнеровских драм и той печатью, что они накладывали на жизнь нашей цивилизации.

Среди захваченных в фарватер вагнерианства были, например, читатели «Байрёйтских листков»*. Теперь это представляет только исторический интерес — теперь это всё уже стало достоянием истории, — но если просмотреть годовую подшивку «Байрёйтских листков», то станет видно, как, отталкиваясь от интерпретации «Тристана и Изольды», «Кольца Нибелунгов», «Летучего голландца», как, отталкиваясь от этих драматических композиций, от отдельных образов вагнеровских драм, приходят к одухотворенному постижению вещей и человеческой жизни, хотя и в сильно субъективном, нереалистическом виде (именно нереалистическом в духовном смысле слова), окрашенном, однако, сильным духовным томлением. И тогда можно сказать: многое, что содержалось в теософских интерпретациях «Гамлета» и других произведений, весьма сильно напоминает некоторые статьи, написанные Гансом фон Вольцогеном, не теософом, а матерым вагнери-анцем, в «Байрёйтских листках». И если бы, к примеру, какой-нибудь насмешливый бесенок подменил ваш любимый теософский журнал, который вы, может быть, регулярно читаете уже пятнадцать лет, на тетрадку «Байрёйтских листков», то благодаря тону и манере вы действительно могли бы перепутать то, что подается в теософском журнале, с тем, что содержится в статьях Вольцогена и ему подобных.

* «Байрёйтские листки — журнал, посвященный возможностям немецкой культуры в области религии, искусства, философии и жизни». Официальный орган вагнеровского общества, основанного в 1878 г. Редактор — Ганс фон Вольцоген.

Так что хотелось бы сказать: это вагнерианство для многих людей, в которых обитали безродные души, было поводом усвоить мировоззрение, уводящее от грубо материального и вводящее в духовное, и о тех, кто по внутреннему призванию души, а не из внешнего культурного жеманства, врастали в такое течение, надо сказать: эти люди, кем бы они ни были в жизни — адвокатами ли, художниками, священниками или чиновниками, даже учеными (бывали и такие) — врастали в духовный мир, повинуясь внутренней душевной тяге, и они не стремились уже к надежным доказательствам, о которых так хлопочет материалистическое мировоззрение.

Как было сказано, я мог выбрать другую область, где обретаются такие безродные души. Они встречаются повсюду. Но особенно характерной является именно сфера вагнеринства. Там такие безродные души встречаются во множестве.

Да и мне самому суждено было узнать много таких душ, вместе с другими проходивших свое послушничество в вагнерианстве, чтобы затем проделать другие метаморфозы. Это были души, с которыми я свел знакомство в конце 80-х годов прошлого века в Вене, — группа людей, куда входили, так сказать, совершенно безродные души*. О том, что тогда представляла собой безродность даже с внешней стороны, современные люди уже не могут составить правильного представления, ибо многое из того, что в те времена считалось смелым, эпатажным, стало в наше время чем-то расхожим.

*См.: Штейнер Рудольф. «Мой жизненный путь» (ПСС № 28); Письма, том 1 (Дорнах, 1955).

Например, мне не верится, что многие могли бы сегодня себе представить следующее: я сижу в кругу таких безродных душ; говорится всякая всячина. Потом приходит еще кто-то, у кого были другие дела, или, может быть, он засиделся дома, погрузившись в свои мысли, и начинает теперь говорить о Раскольникове из Достоевского*, причем говорит так, что по всему обществу как бы ударяет молния. Раскрывается новый мир — как если бы вас вдруг перенесли на другую планету. Так воспринимались эти души.

* О Достоевском см. лекцию от 13 февраля 1915 г. в «Духовных подосновах Первой мировой войны» (ПСС № 174Ь). О «Братьях Карамазовых» Р. Штейнер подробно говорит в лекции от 13 февраля 1916 г. в «Настоящем и прошлом человеческого духа» (ПСС № 167).

Но рассказывая в порядке вступления к истории антропософского движения про эти житейские наблюдения, к которым я был приведен судьбой, я должен упомянуть, что никогда не терял связи с духовным миром, пребывание в духовном мире никогда не прерывалось. Оно всегда присутствовало. Я должен упомянуть об этом, ибо это должно составлять фундамент настоящих рассуждений: духовный мир как самоочевидность, а люди на земле — только отпечаток того, чем они, собственно, являются в качестве духовных существ в духовном мире. Этот душевный склад я должен был охарактеризовать, чтобы он всегда служил вам образцом духовного фундамента.

Естественно, это были не те наблюдения, что делаются с прохладцей, подобной собачьему носу, они делались с горячим сердечным участием, и не сторонним наблюдателем, а живым участником со всей дружественностью, уважительностью и, само собой, вежливостью. Находишься среди людей и учишься их наблюдать, но не специально, а естественным образом, исходя из самой жизни. Так в конце 80-х годов я свел знакомство с кругом людей, состоявшим из людей всех профессий, всех мастей, но состоявшим сплошь из таких безродных душ, причем определенное число их было отмечено вагнерианством — они, так сказать, совершали свое духовное послушничество под эгидой вагнерианства. Тот, о ком я рассказывал, что он в Вене снял свои сапоги и пошел босиком в Байрёйт, был в их числе, причем это был очень духовно одаренный человек. С этим человеком, было время, я встречался очень часто, чуть не каждый день. И все эти люди проделали одну или две метаморфозы. Проделав вагнери-анскую метаморфозу, они теперь проходили вторую.

Среди них, к примеру, было трое из бывших хороших знакомых Е.П. Блаватской*, имевших с ней тесные отношения — они были ревностными теософами, каковые еще встречались при жизни Блаватской. У тогдашних теософов, времен появления «Разоблаченной Изиды» и «Тайной доктрины» Блаватской, было нечто примечательное: их объединяло стремление быть истинными эзотериками. Они презирали внешнюю жизнь, в которой находились, презирали, само собой, свою профессию, но вынуждены были в экзотерической жизни практиковать ее. От этого никуда не уйдешь. Но все остальное было эзотерикой: общались только с посвященными, причем в очень маленьких кружках. А тех, кого считали недостойными разговоров о таких вещах, с теми говорили только об обычных житейских вещах. Но были другие, с которыми говорили именно эзотерически. Это были читатели, добросовестные читатели тогда только что появившегося «Эзотерического буддизма» Синнета** — словом, сплошь люди, в точном смысле слова относящиеся к безродным душам, как я их вам охарактеризовал, люди, которые, несмотря на то, что в практической жизни были, например, инженерами, с великой самоотдачей, с живейшим интересом углублялись в книги, подобные Синнетову «Эзотерическому буддизму». У всех таких людей наблюдалась определенная тяга — это частично еще было остатком вагнерианства в них — всё, имевшее отношение к мифологии, излагать, как они говорили, на эзотерический манер, каким-то образом интерпретировать.

* Блаватская Елена Петровна (1831—1891); в теософских кругах принято сокращение Е.П.Б. Основные работы: «Разоблаченная Изида» (1877) и «Тайная доктрина» (1887—1897). Совместно с полковником Олькоттом Блаватская основала 17 ноября 1875 г. в Нью-Йорке Теософское общество, центр которого вскоре был перенесен в Индию.

** Сиинетт Альфред Перси (1840—1921). «Эзотерический буддизм» (1883).

Но теперь можно наблюдать, как именно с завершением XIX столетия всё больше среди этих безродных душ обнаруживается, что самыми интересными были не те, кто из на девяносто процентов честного (но не больше, чем на девяносто) интереса проглатывали книги Синнета или Блаватской, а совершенно другие, принадлежавшие к породе слушателей, которые сами не имели желания читать — в то время еще существовало сильное предубеждение против таких вещей, — но слушали с открытым ртом того, кто читал это и мог изложить прочитанное. И можно было сделать любопытное наблюдение, как слушатели, которые подчас бывали честнее, чем рассказчик, исходя из безродности своих душ, принимали за потребное духовное питание относительную нечестность, проникавшую в них вместе с этим духовным питанием, и честностью собственной души трансформировали нечестное в правдивое. Надо только видеть, каково было томление хоть раз найти что-то иное, нежели то, что валяется на протоптанной дороге цивилизации, видеть, как услышанное проглатывалось этими людьми! Было необычайно интересно именно видеть, как, с одной стороны, щупальца площадной жизни ухватывали людей, а те, в свою очередь, появлялись в том или ином салоне или другом месте встреч — часто это бывало просто кафе — не необыкновенным томлением прислушивались к тому, что пересказывал кто-нибудь из прочитанной им недавно появившейся книги того же сорта, которая не вмещалась в его голове. Но всё это были честнейшие души, которых жизнь бросала туда и сюда.

Сразу по окончании XIX века можно было увидеть, как души людей, не умевших справиться со своей безродностью, бросало то туда, то сюда. Ведь представьте себе, слышит кто-нибудь действительно необыкновенно интересный рассказ о физическом теле, эфирном теле, астральном теле, Кама Манасе, Манасе, Будхи и так далее, а ему надо затем писать фельетон, заказанный газетой, где должны быть «жареные факты». На примере душ этих людей легко показать, насколько было сложным для многих именно в начале новейшего духовного развития, которое мы должны отсчитывать от конца XIX века, покинуть проторенную дорогу жизни. Ибо многие вели себя поистине так, как если бы именно тогда, когда они хотели пробиться к наиважнейшему, к самому для них интересному в жизни, именно тогда они и попадали в эти щупальца и желали только, чтобы никто не узнал, куда их занесло. Весьма интересно, как духовная жизнь, духовная воля, томление по духовному миру прокладывали себе дорогу как раз внутри европейской цивилизации.

Но надо учесть следующее: в конце 80-х годов XIX века было еще труднее, чем теперь; хотя это и выглядело безобиднее, но было труднее, чем теперь, просто так признать существование духовного мира, ибо физически чувственное со всеми его грандиозными законами ведь было доказано! Трудно было идти против такого рожна! За эти законы были бесчисленные доказательства, за них стояли все лаборатории, исследовательские учреждения, клиники — всё говорило в пользу этого мира. Но этот доказанный мир был для многих безродных душ настолько неудовлетворительным, представлял именно для внутреннего мира души такую невозможность, что они устранялись от него. Но поскольку дары цивилизации предлагались им также в форме мира звуков, они припадали к тому, что можно было уловить в современной цивилизации как своего рода излияние духовного мира. Было совсем нелегко без обиняков говорить о духовном мире, надо было к чему-то примкнуть.

Если вы мне позволите снова вплести личное замечание, то вот о чем я хотел сказать: мне самому надо было к чему-то примкнуть — ведь нельзя духовный мир, так сказать, привести людям на дом, тем более, если речь идет о доме нашей цивилизации; причем не из внешних побуждений — это должно было стать чем-то очень внутренним, причем самым честным образом. Как раз в конце 80-х годов я привязал свои наблюдения относительно духовного мира, его сокровенных сторон, к определенным местам гётевской «Сказки о зеленой змее и прекрасной лилии»*. К этому имело смысл прибегнуть, ибо Гёте, в конце концов, пользовался авторитетом; не правда ли, везде ссылались на Гёте. Если сослаться на что-либо показательное у Гёте, а в «Сказке о зеленой змее и прекрасной лилии» присутствие духовного импульса было очевидным, то к такому произведению можно было примкнуть. Мне казалось в то время чем-то самоочевидным выбрать гётевскую «Сказку». Ведь я не мог опереться на то, что происходило тогда в Теософском обществе, то есть на то, что весьма усердная группа людей конца 80-х годов извлекала из Блаватской, из Синнетова «Эзотерического буддизма» и подобных книг. Для тех, кто хотел при вступлении в духовный мир сохранить научный образ мысли, было просто невозможно иметь что-то общее с той духовной атмосферой, которая царила вокруг Блаватской и «Эзотерического буддизма» Синнета.

* См.: Штейнер Рудольф. «Духовный образ Гёте в его откровении через Фауста и Сказку о змее и лилии» (1918) (ПСС № 22); «Мой жизненный путь». Гл. 30.

Это было нелегко еще и по другой причине. По какой же? Не правда ли, «Эзотерический буддизм» Синнета был вскорости расценен как духовно дилетантская книга, вобравшая в себя старый плохо понятый эзотеризм. Но к такому эпохальному явлению, как «Тайная доктрина» Блаватской, нелегко было выбрать правильное отношение. Ибо в многочисленных местах этого труда обнаруживается, что его содержание несет в себе поистине ударные импульсы духовного мира. Так что во многих местах этой «Тайной доктрины» имеет место самораскрытие духовного мира через определенную личность, коей была именно Блаватская.

Во всем этом больше всего впечатляет тот поиск, которому отдавались люди или вокруг самой Блаватской, или в связи с ее «Тайной доктриной». Через эту «Тайную доктрину» было высказано много прадревних истин, найденных при помощи атавистического ясновидения в доисторических временах человечества. Хотелось бы сказать: это было своего рода воскрешение прадревних культур. Тут перед нами нечто, пришедшее из внешнего мира, а не просто найденное внутри, — ив нем содержится потрясающий запас древней мудрости, который некогда люди расценивали как необычайно светоносный. Все это перемешано совершенно невероятным образом, что неизменно вызывает изумление, ибо беспорядочно, по-дилетантски заигрывает с научным образом мысли, бездумно допускает разные суеверия, и т.д. Вообще, это просто поразительная книга, эта «Тайная доктрина» Блаватской: великие истины, смешанные с ужасающей рухлядью. Хотелось бы сказать: это хорошо характеризует, какой душевный феномен представляли те, кто, будучи именно безродными душами, всё больше и больше выступали в новейшее время. Я действительно тогда знавал множество таких душ. Можно было наблюдать приход этих безродных душ на Землю.

В последующее время — в мой веймарский период — я сначала был поглощен другими вещами, хотя и там предоставлялось множество случаев наблюдать такие ищущие души. Потому что как раз в мой веймарский период* через Веймар проходил поток разного рода людей изо всех земель, чтобы посетить Архив Гёте и Шиллера. Этот поток давал возможность весьма своеобразно познавать как хорошие, так и дурные стороны этих душ. Там можно было встретить и разных чудаков, и высокообразованных, утонченных, выдающихся людей. Кстати сказать, я как раз описал свое веймарское знакомство с Германом Гриммом** в предыдущем номере «Гётеанума».***

* С 1890 по 1896/97 г. Рудольф Штейнер сотрудничал в архиве Гёте-Шиллера в качестве издателя естественнонаучных сочинений Гёте в рамках издания Софии. См.: «Мой жизненный путь». Гл. 13-23; Письма. Т. 1.

** Гримм Герман (1828—1901).

*** Речь идет о статье «Одно, возможно, своевременное, личное воспоминание» в журнале «Гётеанум. Международный еженедельник, посвященный антропософии и трехчленности» № 43 от 3 июня 1923 г. Перепечатан в томе № 36 «Идея Гётеанума во время культурного кризиса современности. Собрание статей за 1921—1925.

Что касается Германа Гримма, то, по крайней мере, по моему ощущению, случалось так, что когда он бывал в Веймаре — а он приезжал очень часто, когда ехал из Берлина в Италию или обратно, или просто часто наезжал в Веймар, — у меня возникало такое ощущение: Веймар становится другим, когда он здесь, отличается от того, когда он отсутствует. Герман Гримм был чем-то таким, что освещало смысл Веймара. Человек лучше понимал, что такое Веймар, когда его посещал Герман Гримм, нежели в отсутствии последнего.

Достаточно только вспомнить роман Германа Гримма «Непреодолимая сила»*, чтобы заметить, что он всегда жил сильной тягой к спиритуальному. Прочтите заключительную сцену «Непреодолимой силы», где духовный мир прорывается в физический через душу умирающего героя. В этом есть что-то захватывающее, величественное. Я об этом уже говорил.**

* Гримм Герман, «Непреодолимая сила» Берлин, 1867 год.

** Подробно в публичной лекции, прочитанной в Берлине 16 января 1913 г. — в «Результатах духовного исследования» (ПСС № 62); а также см. лекцию от 6 февраля 1915 г. в т. 161 («Путь к духовному познанию и обновлению художественного мировоззрения»).

Естественно, в потоке, проходившем через Веймар, встречались и чудаки. Например, был один русский государственный советник, который что-то искал. Невозможно было добиться, чего он искал: что-то там во второй части гётевского «Фауста». Каким образом он хотел это узнать при помощи архива Гёте, тоже невозможно было добиться. Никто не знал, как ему помочь, хотя в гётевском архиве очень старались. Но он всегда только искал. Он искал какой-то момент во второй части «Фауста», но никак нельзя было понять, какой момент ему нужен. Только и было слышно, что он ищет какой-то момент. Кончилось тем, что поиск предоставили ему самому. Но он так любил поговорить об этом моменте, что когда мы садились вечером поужинать, а он находился поблизости, то мы говорили друг другу: не оглядывайтесь по сторонам, государственный советник где-то рядом. Никто не хотел, чтобы он присоседился.

А рядом с ним сиживал опять-таки весьма примечательный посетитель, очень образованный американец*, которому весьма нравилось сидеть на полу, скрестив ноги, а перед собой на пол он клал книгу; это выглядело очень странно. Как сказано, водилось и такое, и можно было иметь весьма живописную жанровую картинку из современной цивилизованной жизни.

* Это место в тексте не совсем правильно по причине дефектной записи. Исправлено на основе заключительной беседы, относящейся к первому антропософскому курсу для Высшей школы от 15 октября 1920 г. См. Рудольф Штейнер. «Познавательные задачи молодежи» (ПСС № 217а).

А потом я приехал в Берлин, и судьба опять свела меня с кругом таких душ, о которых я сказал, что они безродные. И судьбе было угодно, чтобы как раз в этом кругу я прочел лекции, позже напечатанные в моей «Мистике на заре современной духовной жизни»*. И в предисловии к этой книге я рассказываю, как это происходило. Это были как раз те люди, которые в более позднее время, чем мои венские знакомые, вступили в Теософское общество. По отношению к Блаватской они занимали несколько иную позицию. Мало кто из них изучал «Тайную доктрину», но эти люди слушали то, что говорила нынешняя наследница Блаватской в Теософском обществе Анни Безант**, а я в своей «Мистике» стал говорить им что-то принципиально иное.

* В «Теософской библиотеке» графа и графини Брокдорф зимой 1900/01 г. Р. Штейнер прочел 27 вечерних лекций, которые были напечатаны под названием «Мистика на заре современной духовной жизни и ее отношение к современным мировоззрениям» (ПСС № 7). Ср. также: «Мой жизненный путь». Гл. 30.

** БезантАнни (1847—1933) — после смерти президента Теософского общества Г. Олькотта (последовала 17 февраля 1907 г.) была избрана новым президентом (в мае 1907 года). Г. Олькотт совместно с Е.П. Блаватской основал в 1875 г. в Нью-Йорке Теософское общество.

Они были этому весьма удивлены, и я вспоминаю, как, к примеру, слушал лекцию одного из членов таковой группы. Он основывался на брошюре Анни Безант, которая делила человека так: физическое тело, эфирное тело, астральное тело и т.д. Я часто вспоминаю, насколько пугающим мне представилось тогда такое расчленение человека согласно Анни Безант. Саму Анни Безант я не читал. Я услышал тогда о ней впервые — из лекции, прочитанной некой дамой в связи с только что появившейся брошюрой Анни Безант. В этом было что-то пугающее, когда друг за другом перечислялись отдельные члены человеческого существа, без всякого внутреннего понимания, без выделения их из общей массы человеческого состава.

Так что я опять, как в Вене конца 80-х годов, имел возможность понаблюдать такие безродные души. И вам ведь уже известно: в существенном то, чем является антропософия, выросло, хотелось бы сказать, с тем — не в том, а с тем, — что имелось у этих неприкаянных, поначалу искавших родину своих душ в теософии.

Я хотел бы, мои дорогие друзья, на этом закончить сегодняшние рассмотрения, с тем чтобы завтра их продолжить и попытаться глубже ввести вас в такого рода самоанализ, который сегодня мы только-только начали.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница