Пятое поколение



страница1/4
Дата10.07.2016
Размер0.62 Mb.
  1   2   3   4
Анатолий Ильич Хаеш

ХАЕШИ

Биографические и генеалогические сведения


ПЯТОЕ ПОКОЛЕНИЕ


Глава 8. Мои родители от знакомства до начала войны

(31 декабря 1926 года   22 июня 1941 года)

Илья познакомился с Симой, своей будущей женой, на новогодней вечеринке 31 декабря 1926 года1. В то время наша квартира № 9 на пятом этаже дома № 8а по Лермонтовскому проспекту состояла из семи комнат (Рис.1).





Рисунок 1. План нашей квартиры до ее раздела.

Слева – Лермонтовский проспект. На него выходят окна 4-х комнат.

Справа – двор. На него выходят окна 3-х комнат и кухни.

196 – ванная. 835 – коридор.

Квартиру принадлежала моему дедушке Льву (Лейбе) Абрамовичу Игудину-Ягудину, который получил его для своей семьи в 1922 году2. Он и моя бабушка Фаня Самойловна (Фрейда Шмуйловна) жили в крайней комнате по фасаду 22,04, с которой соседствовала семейная гостиная 25,34, она же столовая. Фотографий бабушки и дедушки того времени у меня нет, поэтому я вынужден поместить с нарушением хронологии ближайшую по времени их фотографию, сделанную уже после моего рождения.

Следующие две комнаты по фасаду 29,06 и 40,9 занимала их старшая дочь Рая с первым мужем, нэпманом Гришей Ойзерманом. В меньшей комнате они жили, в большей комнате был кабинет Гриши. Она во время предшествующих войн сильно пострадала от протечек: по углам обрушилась. штукатурка с потолка, покорежился пол. Пришлось сделать полный ремонт.



Рисунок 2. Лев Абрамович и Фаня Самойловна с внуком Толей.

1933 год.

В комнатах окнами во двор располагались: в наибольшей  19, 4 - Вава (Рива Гинзбург) – племянница Гриши, красивая молодая девушка3. Маме принадлежала следующая комната 16,5.



Далее следовала ванная и самая маленькая жилая комната, так называемая «людская», вход в которую был с кухни, также выходившей окнами на двор. В квартиру было два входа – с парадный лестницы в прихожую 16,9 и с черного хода в кухню 14, 4. Кто жил в «людской», я не знаю. В одном углу кухни был ледник с узеньким окном на улицу, ведь холодильников тогда не было. Во втором углу кухни был чулан. Второй чулан был между узким коридором и комнатой 19,04. Дверь в него вела из коридора. При разделе квартиры он исчез, войдя в состав новой кухни. В торце коридора был туалет, который на плане не изображен. Отец рассказывал:

Мы были приглашены на новогодний вечер. Нас очень хорошо приняла бабушка4, и я познакомился с Симой. Она была красавица, это все знают. На фотографиях она не так хороша, в жизни в то время она была очень хороша. Естественно, она на меня произвела впечатление своей внешностью. Кроме того, она как-то затянула меня в свою комнату, язычок у нее был остренький. Она начала меня вышучивать. А я был еще местечковый, неумелый, меня это конечно задело, еще больше подлило масла в огонь. И я втюрился основательно.

Она меня пригласила, или как-то иначе получилось, во всяком случае я стал у нее бывать, конечно всех своих девок оставил и начал ухаживать за ней. Ухаживал я за ней долго, потому что у нее хвост обожателей был огромный, много мальчиков, которые за ней ухаживали.

Был один такой, который ей нравился, но это был хлюст, которого она вынуждена была бросить сама. А остальные примерно такие, как я. Видимо, я вначале на нее, имевшую такое большое окружение, впечатления не производил: ничего такого особенно интересного я не представлял своей внешностью. Но так как я хотел быть избранным, надо было этот хвост отсекать, отсекать и отсекать, чтобы я один остался.



Рисунок 3. Серафима Львовна (Лейбовна) Игудина.

На обороте «На память мамочке и папочке от их негодной дочки Симы, когда ей было 20 лет. 9 мая 1927 года.

Вот таким образом, уже когда я остался один, я ей стал нравиться все больше и больше. Важно, что ее маме, Фане Самойловне, я очень нравился, она во мне видела положительного кандидата в женихи5.

"В то время Сима училась на курсах искусствоведения. Они находились на Исаакиевской площади с западной стороны, которая ближе к Почтамту, там было учебное заведение, которое готовило искусствоведов6. Я как-то с ней заходил внутрь, обождал ее, что-то ей там было нужно. Кроме того, она еще училась английскому языку, причем большие успехи у нее были в этой области, но где она обучалась этому языку, я не помню. Она неплохо говорила по-английски, у нее была к этому склонность, вообще она была очень способной.



Рисунок 4. Илья Хаеш. 1927 год.

В то время эти специальности были очень непрактичными. Даже врачи не слишком-то ценились, а ценились исключительно технические специалисты, инженеры. И я начал уговаривать Симу, чтобы она бросила свои курсы и поступила учиться в какой-нибудь институт, относящийся к промышленности. Думали, думали и решили, что она будет учиться на химика. Шла речь о Технологическом институте. Я предложил Симе помочь в подготовке к экзаменам. Она согласилась и стала готовиться7, и тут я стал ходить к ней чуть ли не каждый день и с ней заниматься. Я ее очень много готовил, очень много времени потратил, чтобы ее подготовить к сдаче вступительных экзаменов в Технологический институт. Всю свою учебу в Политехническом я забросил, мне стало не до учебы, Сима была для меня все. В это время сам очень плохо учился. Еле-еле успел сдать те экзамены, минимум которых требовался, чтобы не выгнали из института"8.

Она не очень то хотела заниматься, ей больше хотелось играть со мной, но я все-таки толкал ее к подготовке к экзаменам, и мы занимались с ней чуть ли не целыми днями. Но Сима по конкурсу не прошла. Поскольку Технологический – это все же технический институт, то в него в то время поступить было труднее, чем в университет"9.

Вероятно, после этой неудачи, Сима, как она пишет в автобиографии:



В 1927 г. поступила на курсы подготовки в ВУЗ10.

Следующая производственная практика отца, судя по сохранившейся расчетной книжке, была с 6 июля 1927 года, когда он был нанят на должность исполняющего обязанности заведующего силовыми установками .



Практика проходила в рабочем поселке Думиничи Брянской области на Думиническом чугунолитейном заводе "Революционер"11. Сначала я был зачислен практикантом, но в середине практики мне предложили замещать главного механика завода12. Я, конечно, согласился. На заводе тогда был всего один дипломированный инженер, и тот пьяница. Он был главным инженером завода. Директор был прекрасный человек, настоящий коммунист. Кажется, даже был издан приказ, чтобы я обучал то ли технике безопасности, то ли электриков13.

На заводе были две маленькие электростанции, которые не могли работать вместе на все цеха, часть их питалась от одной станции, часть от другой. Получив власть, я решил заставить обе станции работать совместно на весь завод. Это повышало надежность электроснабжения, хотя могло и не хватить мощности одной станции. Я это сделал и обучил всех пользоваться двумя электростанциями.

На заводе делали чугуны разных размеров для приготовления пищи, в том числе маленькие, сувенирные. Я тоже такой горшочек получил и очень ему радовался14. Один рабочий знал рецепт, как делать горшки с эмалью внутри. Хранил его в секрете и держался гоголем, хотя у него и шло много брака. А со мной на практике был студент-химик. Я рассказал ему об этом и тот предложил свой рецепт высококачественной эмали и внедрил его в производство. И рабочий-монополист сел в лужу. Впрочем, ни ему, ни мне за рационализацию никаких премий не дали. Считалось, что раз работаешь, то все и делаешь за ту же плату»15.

Рисунок 5. Чугунок

Вскоре Илья выслал Симе две фотографии, очень плохо отпечатанные. На одной   четверо мужчин и две женщины расположились в саду у дощатого садового стола. Илья сидит рядом с каким-то стариком на передней скамейке, оба лицом к аппарату, спиной к столу. На нем большой темный портфель и дальше пустые тарелки. На обороте карандашом:





Рисунок 6. Илья Хаеш в Думиничах (второй справа)

На обороте «№1. 13/VII – 27 г. Снято в Думиничах. Фотография так же хороша, как и самый Думинический завод.



Без подписи и ни от кого. Такую дрянь не преподносят.

От портфеля. Он один удачно вышел»

На второй фотографии те же, но вместо старика – гитарист и еще мальчик лет пяти-шести. Сидят на земле, Илья полуприлег спереди. Позади глухая стена деревянного сарая.





Рисунок 7. Илья Хаеш в Думиничах (левый в первом ряду)

На обороте «№2. 13/VII – 27 г. Пролетариат на лоне природы. Хотя у меня не совсем пролетарский вид, но пока я не меньший голодранец, чем остальные.



Симулику от Илюши. В этом садике я немало провел хороших часов за писанием тебе писем. И за чтением твоих.

19/VII – 27 г. Думиничи. Чугунно-Литейный завод "Революционер"»

Помню, что главный инженер на свои именины устроил торжество для администрации. Пригласил и меня. Я там уже был "персона". С питанием тогда было трудно даже в Ленинграде. Жизнь была вся очень тяжелая. Однако, был накрыт длинный стол, много гостей, водки – сколько хочешь. Пили только стаканами. Я тоже поздравил именинника, отпил немного из стакана и перестал пить. Через какое-то время главный инженер увидел, что я не пью, а он уже был "на взводе", и говорит: "Молодой человек! Вы что же не пьете? Вы что меня не уважаете,"   да как стукнет кулаком по столу, так что весь стол заходил,   "Пейте!" Я испугался и стал пить. Сознания я не потерял, но мне стало плохо и двое гостей отволокли меня домой, так как идти сам я не мог. Потом у меня была невероятная рвота и трое суток я был совершенно больной.

Одна учительница там влюбилась в меня и повесилась мне на шею16.

В октябре 1927 года Илья вернулся в Ленинград и его роман с Симой закрутился с новой силой. К этому или несколько более раннему времени относится такой рассказ Симиной подруги Анны Вениаминовны, которая вышла замуж за несколько месяцев до Симы:



Сима была у меня с Ильей на свадьбе. Вообще я Илью не любила. Он решил меня как-то проверить. Провожал и объяснился мне в любви, а я об этом рассказала Симе. С тех пор я ненавидела его, а он меня17.

А вот отрывок из моей беседы 11 апреля 1995 года с другой маминой подругой, Полиной Ноевной Буниной:



П. Мама была романтик. Нас это очень и очень объединяло. Мы любили стихи, мы всегда читали стихи. Потом мы любили говорить стихами, декламировать и Маяковского, и Есенина. Когда мы с мамой встречались, нам было всегда очень уютно и весело. Она меня всегда называла Полинка, я ее называла Симуля. У нас встречи с мамой   это был праздник.

А какая у нее была лебединая шея! О ее шее всегда говорили. Все мои подружки ей завидовали. У меня была дальняя знакомая Ира Борисова. Она всегда говорила: “Ах, какая у Симы шея!” Она была преподавательницей математики.

А. И знала маму?

П. Знала. И Бейка знала. Они маму знали и очень хорошо к ней относились. Она их тоже знала. Мы все дружили.

А. Бейка – это кто?

П. Бея – это ее сестра. Они две сестры были, Ира и Бея. Ира, она очень хорошо относилась к маме, ей очень нравилась мама: фигура, шея.

А. Это еще до замужества, наверное, было и Вашего, и маминого.

П. Да, да.

А. Потому что я знаю, что папа быстренько всех маминых подруг и друзей, он их как-то <разогнал>.

Хаеш И.: Все детали я не могу тебе рассказать, но ухаживал я за ней около года, пока мы не поженились. У нее был такой романтический склад характера, что она хотела, чтобы все было необычайное. Она захотела, чтобы мы записались 31 декабря 1927 года, то есть в новогодний праздник и годовщину нашего знакомства18. И мы действительно так записались19.

По словам другой Симиной подруги, Полины Ноевны, на свадьбе Лев Абрамович, отец Симы говорил:

  Ильюха, я тебе даю товар – первый сорт! Смотри, береги ее!20

Хаеш И.: Сима потребовала, чтобы после женитьбы мы сразу поехали в турне, чтобы это было наше свадебное путешествие. И мы действительно поехали в Москву. Сколько там пробыли, не помню. Остановились у Макса21.



Рисунок 8. Макс Хаеш, кузен Ильи

Он в это время занимал 8-ми метровую комнату, в смежной 6-ти метровой жила Циля. Илья вспоминал:





Рисунок 9. Циля Хаеш, кузина Ильи
Возможно, когда я был студентом, я в Цилиной комнате останавливался и спал под столом, потому что площадь у нее была такая великая, что только под столом находилось место22.

От свадебного путешествия Ильи и Симы в нашей семье сохранился малоинтересный поношенный сувенир "Миланский собор" (наклейка на стеклянном бруске), который стоял на пианино. Отец говорил, что купил его в московской комиссионке. На пианино же стояла бронзовая фигурка Венеры Милосской, которая поныне стоит в меньшей из наших комнат на стенной полочке.





Рисунок 10. Сувенир «Миланский собор»

Циля: «Мне очень Сима понравилась, мы с ней подружились, потом я была в Ленинграде».

Много позже Илья рассказал Циле, что когда познакомил Макса с Симой, своей невестой, тот, по ее словам, попытался Симу у Ильи отбить. На что Циля ответила:

Да ладно тебе. Он совсем уже другой человек. Тогда он был мальчишка, и ты был мальчишка23



Рисунок 11. Илья и Сима вскоре после свадьбы. Не позже апреля 1928 г.

После свадьбы и путешествия Илья некоторое время жил в Лесном. Наверстывал упущенное в учебе. Занимался часто с 8 утра до 10 вечера в компании с другими студентами. Ведь ему грозило исключение из института. Время от времени Илья приезжал на Лермонтовский, где молодожены радовались своему счастью.

В 1928 году брак Раи с Гришей распался. Он и Вава, которую Илья очень недолюбливал24, покинули квартиру. Илья переехал к Симе. Они поселились в освободившемся кабинете Ойзермана, где и прожили почти всю совместную жизнь, кроме военных лет.

Хаеш И.: Потом 1928 года была практика по ремонту аппаратуры автоматической сигнализации в Ленинграде в Управлении Октябрьской железной дороги. Оно размещалось на площади Островского, рядом с "Александринкой". Там же находился отдел, ведавший сигнализацией. Уже велась какая-то электрификация и автоматизация железных дорог, и я в этом участвовал.



Аппаратура тогда была очень примитивная, нехитрая. Простые приборы, пустяковые. Работа была не слишком увлекательная. У меня сохранилась с этой практики расчетная книжка25.

В 1928 году Сима подала документы на химический факультет Ленинградского университета. Экзамены она выдержала, но ей предложили биологическое отделение и 1 сентября она туда поступила. Видимо химики, даже университетские, были в большой цене26.

На первом курсе для изучения математики и физики Симе понадобились многочисленные учебники. Ими ее снабдил брат Ильи Соломон. Он же помогал ей с учебниками и позже27.





Рисунок 3. Илья Хаеш (стоит слева) на одной из практик на юге России

Летом 1929 года, на предпоследнем курсе института, я поехал с Симой на практику в Туапсе.

Практики в то время были очень солидные, три-четыре месяца. Там я начал работать техником в проектном отделе предприятия "Грознефти". Занимался проектированием трансформаторной подстанции для "Грознефти"28. Видимо, они меня оценили, предложили стать их стипендиатом, чтобы я после окончания института у них работал. Это практиковалось в то время. Предприятия давали стипендии значительно большие, чем институты, а я не получал стипендии вообще. Их давали только рабфаковцам и абсолютно бедным студентам.

Мне назначили от "Грознефти" огромную стипендию, 150 рублей в месяц. Отдельно дали деньги на приобретение для себя технической библиотеки – по тем временам огромные. Надо было только представить за книги счет"29. Мы с Симой ожили.

За счет этих заработков, которые я имел на практиках, я обеспечивал себе жизнь. Вначале, кое-чем также помогала Аня. Кое-какую помощь нам оказывали родители Симы. И в значительной степени источником заработков были практики.

Сима в Туапсе отдыхала и поправляла здоровье. Оно у нее было слабое. Мы сняли на окраине Туапсе жилье на берегу Черного моря. Хозяева – простые сравнительно люди, но очень милые. У них был садик. Помнится, у них был щеночек, такой очаровательный, что мы довольно часто играли с ним, я, конечно, в свободное время.

Хозяева очень хорошо к нам относились. У них был огород и небольшой виноградник. Нам позволяли оттуда есть виноград и помидоры. Только там я узнал вкус настоящих помидоров, так как раньше я их не ел. Они были мне противны. А там были чудесные помидоры, крупные, вкусные. Сима уговорила меня поесть эти помидоры, и я их полюбил.

Был еще один эпизод, который нам обоим запомнился на всю жизнь. Мы пошли купаться. Там был небольшой и мелкий заливчик, над которым на высокой горе находилась каменоломня. Вода в заливчике была теплая-теплая и приятная. Мы оба не умели плавать, но купались подолгу. Вдруг через нас перескакивает огромный камень. Мы слышали, что нам что-то кричали, но не обратили внимания. Оказывается там в районе каменоломни вообще не разрешалось купаться. Камень просто случайно через нас перескочил. Падая и прыгая, отталкиваясь от отдельных ударов, перепрыгивая через валуны, он летел прямо на нас. Нас спас валун, ударившись о который, камень подпрыгнул и перелетел через нас. Больше мы туда купаться, конечно, уже не ходили30.

Мы продолжали учиться. Я уже был на последних курсах, кажется всего полтора года мне еще оставалось учиться. Химию сдавал чуть ли не в самом конце учебы. У меня уже было все сдано, кроме химии, а я в ней ни бум-бум, потому что я ее ни в школе, ни в институте раньше не изучал. Из-за этого "хвоста" я не мог приступить к диплому. Вот меня и заставили идти сдавать химию. Принимал ее у меня Николай Николаевич Семенов. Он потом стал академиком. Он был очень добрый человек: почти даром зачел мне этот экзамен. Задал какой-то пустяшный вопрос, вроде формулы воды, и зачел. Отметок тогда не ставили: зачет или незачет.

Руководителем диплома у меня был Ефремов, маленький такой, меньше меня ростом, щупленький. Он потом стал министром электропромышленности. Он дал мне тему "Электрооборудование конкретного нефтяного промысла" и послал меня летом 1929 года на практику на промыслы в Нефтегорск под Майкопом. Там я пробыл, кажется с месяц, и только собирал материал для диплома. Ефремов мне здорово помогал по диплому, но я его так и не закончил, потому что в декабре или ноябре 1929 года вышел приказ – всех дипломников выпустить без защиты дипломного проекта с временным удостоверением об окончании института. При этом сразу было присвоено звание инженер-электрик. Мы должны были работать, а через какое-то время давалось постоянное удостоверение. Дипломов тогда не давали31.

Временное удостоверение было выдано канцелярией по студенческим делам 25 января 1930 г. за № 1901/24 и гласит:

Дано сие Хаеш Илье Лазаревичу в том, что он окончил курс Ленинградского Политехнического Института имени М. И. Калинина по электротехническому факультету. 14 января 1930 г. Гр<ажданину> Хаеш И. Л. присвоена квалификация инженера-электрика.



Рисунок 4. Удостоверение И. Л. Хаеша об окончании Политехнического института

Удостоверение подлежало через 6 месяцев после выдачи обязательному обмену на постоянный документ32.



После окончания института у меня был месячный отпуск. Сима училась. Правда она очень часто болела. После отпуска я вынужден был поступить в "Грознефть", куда законтрактовался. Я уехал в Грозный и там устроился инженером-электриком опытно-исследовательского промысла33.

На временном удостоверении есть оттиск печати Управления делами «Грознефти», Вх. №___ 8/II 30 г., то есть отец прибыл в Грозный через две недели после получения диплома. 1 марта его приняли на должность инженера-электрика 3-го Опытного промысла Старо-Грозненского нефтяного района на тарифную ставку 225 рублей в месяц с обеспечением квартирой и топливом34.



Промысел был не простой производственной единицей, он был опытно- исследовательский, так как имел исследовательское направление35. Поэтому имел в штате главного инженера, которого на других промыслах не было. Промысловый район находился не в самом Грозном, а в нескольких километрах от него. Промысел состоял из буровых, которые бурятся, то есть там сверлят отверстия в грунте до нефтеносного слоя, и буровых, которые уже пробурены, бур снят и на его место установлена качалка для выкачивания нефти.

"Грознефть" имела не только промыслы, добывающие нефть, но и большое другое хозяйство, состоявшее из заводов, перерабатывающих нефть, перегонных заводов и крекинг-заводов. На самом промысле заводов не было. "Грознефть" также имела нефтепровод, который перегонял нефть из Грозного в Туапсе, где ее грузили на танкеры и развозили.

На инженеров-электриков был страшный голод: на всю "Грознефть" был лишь еще один инженер-электрик. У него был уже 15-летний стаж. Я надеялся, что смогу у него подучиться, как бы то ни было – старый инженер, а я только вылупившийся. Но оказалось, что он все перезабыл, превратился в простого администратора. Вся конкретная работа, вся техническая часть лежала на мастере. У него мне учиться не пришлось.

Всю практическую сторону я взял у своих подчиненных, вернее у одного электромонтера, уже старика. Он очень хорошо знал практическую часть, а я за ним следовал, смотрел, что и как он делает. У меня было свойство, которое, по его словам, ему очень нравилось. Когда он говорил, что у этого электромотора он предполагает такие-то и такие-то неисправности, я тут же начинал рассуждать, обсасывать его предположения, подводить теоретическую базу. А теорию я как раз знал неплохо. Я делал это не для него, а для себя. Он прислушивался и говорил, что очень доволен тем, что я сообщаю ему такие сведения. Я его благодарил, что он делится со мной опытом, а он у меня тоже учился, потому что теории не знал. Мы друг друга очень уважали.

Были у меня и другие монтеры, но у них нечему было учиться. Один даже чуть не подвел меня под ЧК. Дело было так. Я отъезжал в промысел, объехать свое хозяйство. Я не любил сидеть в кабинете, считал, что это самое неразумное для технического руководителя. Территория промысла была большая, и у меня была верховая лошадь. На моей ответственности была вся электрическая часть промысла.

Вдруг сообщают, что меня ищут, чтобы немедленно ехал на такую-то буровую, там пожар. Я галопом туда, ведь я служил в кавалерийской дивизии и отлично ездил верхом. Приезжаю, а там уже чекист. Слезаю с лошади, а он мне:

- Ну, молодой человек, что у вас такое случилось? Давайте зайдем в буровую,   он первый заходит, за ним я, за нами электромонтер, обслуживающий эту буровую. Я заметил, что он пальцем ткнул в автоматический рубильник. Оказывается у монтера там подпорка стояла, так как автомат был неисправный. Поэтому и произошел пожар. По вине этого монтера.

Но отвечаю-то за все я не меньше его. Чекист не заметил действий монтера. Подходит к мотору, который горел, и спрашивает меня:

- В чем дело, почему мотор у вас горит?

А кто знает, почему он горит, может пробило изоляцию, он и загорелся. Но когда я заметил, что сделал монтер, я его спрашиваю:

- Что вы сделали? – Он признался, что установил подпорку. А за ее счет автомат перестал быть автоматом и не сработал в нужный момент36.

В итоге Илье это происшествие сошло без ареста.



На промысле мне была представлена двухкомнатная квартира. Обстановки в ней, конечно, никакой не было. Дали мне казенную кровать, пару стульев, стол. Еду я себе не готовил. Даже не помню, где и как ел, в те времена меня это мало интересовало. Главным для меня было мое хозяйство. Работал я там, как сукин сын. День и ночь, можно сказать. Так не работают сейчас.

В этой квартире я чуть не погиб. Поскольку я отвечал за всю электропитание, а электричеством на буровых все приводило в движение, то меня ночью довольно часто будили. А чтобы проще будить, поставили телефон. Он стоял у меня на стуле рядом с кроватью. Там же стояла настольная лампа. Ее выключатель находился в металлическом патроне для лампочки. В те времена была такая конструкция патронов.

Ночью зазвонил телефон. Прежде, чем взяться за трубку, я решил включить свет. Нащупывал, нащупывал в темноте выключатель, и вдруг меня ударило электричеством и кисть сжало вокруг патрона. Я слышу, что хриплю, хриплю, но никто меня, конечно, не слышал, так как я был один в квартире. Разжать руку не могу и инстинктивно кричу. Сколько я так под током хрипел, думаю минут десять, а может меньше или больше. И вдруг меня отпустило. Оказывается я, сжимая патрон, раздавил лампочку, откуда такая сила взялась, не знаю. Лампочка тотчас перегорела, цепь разомкнулась, и меня перестало бить током. Но я настолько был измучен, что не в состоянии был поднять трубки. Был весь в поту, так и лежал.

Были и другие случаи. Например, не кто-нибудь, а главный инженер промысла обходил его ночью, проверял, как работают люди. Он обнаружил, что на какой-то буровой стал электромотор. Главный звонит мне, вызывает. Я прискакал на эту буровую. Он набрасывается на меня: "Что это у вас мотор не работает!" – Отвечаю: "Я же его пускал вечером, он же работал, не знаю, в чем дело". Мотор был высоковольтный, на напряжение 2000 вольт. Подхожу к высоковольтному пускателю, осуществляю необходимые операции запуска и мотор заработал. Просто никто там не сумел грамотно запустить мотор, а у меня он сразу пошел. Главному было неприятно, что он на меня так напустился37.

Летом 1930 года в каникулярное время ко мне приехала Сима. Она настояла, чтобы я в обеденный перерыв приехал, хотела меня накормить. Я приехал, и пока она разогревала, прилег и тут же заснул мертвецким сном. Еле-еле она меня разбудила, накормила, еще немного я отдохнул и снова уехал.

Сима пожила там со мной довольно долго, пока не случился такой эпизод. Я съездил на рынок. Это была Чеченская автономная область. Рынки на Кавказе тогда были богатейшие. В 30-м году колхозов там почти не было, они только организовывались. В связи с этим было там немало восстаний, от нас это скрывали, но слухи о них все равно ходили. На рынке ко мне пристал один чеченец, чтобы я у него купил воз арбузов.

- На кой мне черт воз? - спрашиваю.

- Пригодится! – он говорит.

- А сколько ж ты возьмешь? – спросил я шутя. Он мне какую-то пустяковую сумму назвал. В сравнении с Ленинградом сущая дешевка. Плюс сказал:

- Я тебе это все еще отвезу на квартиру.

Привез он мне этот воз. Сложили мы их с Симой под кровать, и она начала их есть. Видимо она ими объелась, или арбузы сами были чем-то заражены, но у нее открылся понос. Лечиться там было негде, я вообще не имел понятия, как ее лечить. Решили, что Симе надо ехать в Ленинград, и она быстренько туда уехала, но поставила мне условием, чтобы я обязательно приехал в Ленинград на время отпуска. А я до того о нем даже не помышлял. Меня, кроме работы, ничего не интересовало38.

На промысле Илья предложил идею уровня изобретения. Он так вспоминал эту историю:



Когда я был в Грозном, я на промыслах подал предложение под названием "Электробур". В протоколе рассмотрения оно названо: «автоматическое бурение постоянным давлением на забой». Фактически я предложил заменить гидробур электробуром. Это был 1930 год. Крупнейший изобретатель России Шухов разработал турбобур. Мы изучали, как он работает. У меня тогда и появилась идея бурить электричеством. Я предложил вместо турбины поставить электродвигатель. Я описал идею и какие преимущества это дает, но не разработал конструкцию. Я сам не мог разработать этот электробур, так как для этого надо было разработать мотор для работы под землей в условиях высокой температуры и больших давлений. Для этого нужна проектная организация. Мне вредил старый инженер-электрик. Он был оппонентом и написал, что это никому не нужно. Он боялся, что я его могу выжить. Предложение отклонили. Заключение экспертизы: «отклонить как не разрешающее основной задачи автоматического бурения, в достаточной степени разрешенной аппаратом Скворцова»39. В центр я заявку не посылал. А идея была важная. Через несколько лет была создана организация по разработке40.

Как часто блестящие новаторские идеи гибнут от косности экспертов. Много позже, уже после войны, Илья возмущался, что его «электробур забраковали, а потом создали лабораторию, и, кажется, получили за электробур Сталинскую премию, экспортировали его за границу»41.



Рисунок 5. Рая Ягудина и Сима Игудина. 11 мая 1930 года

Через год Сима сфотографировалась с Раей голова к голове. Рядом с округлым лицом сестры, Сима выглядит усталой и измученной. Видимо занятия в университете давались ей нелегко. Она послала снимок в Грозный ко дню рождения Ильи с надписью: «Скверному мужу от хорошей жены. 11/V 1930 г. Ленинград»

Он рассказывал:

«Я проработал на промысле примерно три четверти года42. У горняков там что-то не шло дело, и промысел решили закрыть»43.

Этот рассказ о конце 1930   начале 1931 года несколько расплывчат. Но сохранилась расчетная книжка этих месяцев его службы. 18 ноября 1930 года он приступил к новой работе   инженером по измерительным приборам 7-го Крекингового завода, принадлежащего Грозненскому и Кубано-Черноморскому Государственному Тресту Нефтяной и Газовой Промышленности. Тарифная ставка уже 315 р. Отработав в ноябре 11 дней, Илья получил 144 р. 54 к., в декабре авансом 553 р., рабочие дни не указаны, итогового расчета за месяц нет, в январе в книжку вписаны отпуск 20 дней и 4 дня рабочих44 и зарплата 315 р.

В отпуск Илья побывал в Ленинграде. Сима училась в университете и никуда не выезжала. А ровно через 9 месяцев после Новогодних празднеств появился на свет их сын, автор этих строк, но об этом ниже.



Вернемся в Грозный. Февраль-Апрель Илья продолжает работать на Крекинговом заводе45: Он почему-то несколько сдвинул в рассказе начало работы:

Весной 1931 года меня перевели на вновь строящиеся крекинг-заводы. Их нам поставляли из Америки. Я был одним из первых инженеров, осваивавших в СССР эти заводы. Мне предоставили квартиру в особняке для инженеров, очень благоустроенную.

Крекинг-завод – это автоматизированное нефтеперегонное предприятие, превращающее нефтяные остатки, мазут, в крекинг-бензин. Процесс идет при высоких температуре и давлении 300-400 атмосфер, нагрев труб чуть ли не до 500 градусов. Там ходишь, как по пороховому погребу, малейшая вспышка и все взлетает на воздух. Очень опасная работа.

Вид этого завод в сравнении с обычным нефтеперегонным был несравнимо лучше. Все было заграничное, даже кирпичи везли из Америки. Очень культурное предприятие. Наши были только лестницы, потому что американцы довольствовались раздвижными лестницами, типа пожарных, а наши специалисты по технике безопасности потребовали сделать маршевые лестницы.

Руководила строительством и нас обучала бригада американских инженеров под руководством шеф-инженера. Их инженеры произвели на меня такое впечатление, что они, в сущности, не инженеры, а техники. Они прекрасно знали свое дело, могли любую починку сделать, все настроить. Но только от сих до сих. Очень узкие специалисты. Теорию слабо знали. Могли и крепко выпить, подраться. Пьянствовали так, что переплюнули нас. Приходили с фонарями под глазом. Даже стыдно было за них: инженеры и дерутся. Напивались, впрочем, они только в нерабочее время или в праздничные дни.

Я хотел все освоить теоретически, потому что на заводе были такие новинки, которые мы в институте не проходили и понятия о них не имели. Автоматика тогда была новая для нас вещь. Спрашивал их инженера-электрика. Как этот моторчик работает, как другой. Он объяснить не может. Чувствовалось, что в теории я был сильнее его. Но практически он был, конечно, достаточно подготовлен. Но шеф у них был передовой. Он знал все и хорошо знал. Но к нему почти никогда не обращались. Английского я не знал и в общении с американцами нам помогал переводчик.

Когда американцы заводы смонтировали и сдали, они обучили химиков, которые раньше работали на нефтеперегонных заводах. Но химики в электричестве и автоматике совершенно не разобрались. Каждую ночь у них авария. В итоге меня и моего помощника они гоняли так, что нам просто житья не было. Летит директорская машина за мной в два-три часа ночи. Я только улегся, разогрелся, меня будят и везут. Машины тогда легковые были, открытые, а зима там сырая и дождливая. Я начал простужаться. Раньше мало простужался, а там начал. В общем, когда началась эксплуатация заводов, мне эта жизнь очень не нравилась.

Приезжаешь, оказывается, дежурные химики один мотор не могут настроить, другой не могут. Мы электрики не могли дежурить, нас всего-то двое было, я и помощник-техник. Я его подготовил. Очень толковый был парень. Мог работать вполне самостоятельно"46.

Надо полагать, что Сима, будучи в положении, хотела, чтобы в это трудное время Илья был рядом с нею. Судя по расчетной книжке, Илья, отработав апрель, махнул на майские праздники в Ленинград:



«Поскольку я дал слово, что приеду, я в апреле47 или мае 1931 года приехал в Ленинград. Думал, вернусь обратно, но Сима на меня насела, что меня не отпустит, и чтобы я искал работу в Ленинграде. Я начал встречаться с товарищами по институту. Один из них был Марголин, очень толковый парень, инженер, работал проектировщиком во Всесоюзном электротехническом объединении (ВЭО)48. Он, в частности, разрабатывал проект электрооборудования Ленинградского Политехнического Института связи, которому тогда передали здание49. Там в аудиториях проводились занятия. Институт был еще на птичьих правах, ни одной своей лаборатории не имел. Пользовались лабораториями других институтов: Технологического, Железнодорожного транспорта, Электротехнического. А что за институт без лабораторий?





Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница