Психология смысла природа, строение и динамика смысловой реальности




страница11/28
Дата26.02.2016
Размер7.8 Mb.
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   28

198 глава 3. смысловые структуры, их связи и функционирование

Принципиальный момент, который необходимо здесь подчерк­нуть, заключается в том, что конституирующая функция мотива — функция побуждения (мы рассматриваем здесь побудительную и направляющую функции мотива в их единстве, трактуя их прояв­ления как соответственно количественную и качественную сторо­ны или аспекты направленного побуждения к деятельности в конкретной ситуации), в которой проявляются его динамические характеристики,— неотделима от его содержательно-смысловой ха­рактеристики и смыслообразующей функции. «Детерминация через мотивацию — это детерминация через значимость явлений для че­ловека». «Значение предметов и явлений и их "смысл" для челове­ка есть то, что детерминирует поведение» (Рубинштейн, 1997, с. 30, 93). Смыслообразующая функция мотива проявляет себя в порож­дении СМЫСЛОВЫХ СТРУКТУР — ЛИЧНОСТНЫХ СМЫСЛОВ И СМЫСЛОВЫХ

установок, осуществляющих регуляцию протекания деятельности в соответствии с этой направленностью. Выше мы уже показали, что жизненный смысл мотива определяется его связью с актуальными потребностями. Говоря теперь о функционировании мотива в дея­тельности мы выдвигаем и ниже аргументируем следующее по­ложение, позволяющее рассматривать побуждение как феномен смысловой регуляции деятельности: жизненный смысл мотива оп­ределяет особенности побуждения к деятельности как в каче­ственном, так и в количественном отношении.

Выше уже шла речь о том, что жизненный смысл мотива (как и его побудительная сила) определяется потребностями, реализа­ция которых обусловлена деятельностью, направленной на данный мотив. Связи мотива с потребностями имеют смысловую природу. Как правило, смысл и побудительная сила мотива определяются, как указывалось выше, его связями с целым рядом потребностей, каждая из которых сообщает мотиву свой смысл. Мотив может иметь и амбивалентный смысл, включающий в себя, наряду с позитив­ными, негативные компоненты, если реализация в деятельности одних потребностей сочетается с ущемлением других. Нам теперь необходимо рассмотреть взаимосвязь побудительно-динамической и содержательно-смысловой стороны мотива.

Наиболее наглядным подтверждением зависимости первой от второй служат те случаи, когда смысловая связь мотива с потреб­ностью не является естественной, сущностной, внутренне необхо­димой, напротив, осуществление некоторой деятельности внутренне не связано с реализацией потребностей субъекта. В этих случаях имеет место искусственная смысловая связь, заданная «извне» или отдель­ным человеком (людьми), от которого (которых) зависит реализация

3.3. Мотив

199



наших потребностей («сделаешь уроки — пойдешь гулять*), или даже целой системой общественных отношений, условий жизнедеятельно­сти, когда деятельность человека оказывается отчужденной от реали­зации его собственных потребностей, а мотивы, замыкающие эту смысловую связь, воспринимаются не как смыслообразующие моти­вы, а как внешние «мотивы-стимулы» (Леонтьев А.Н., 1971). Эти мотивы тоже придают деятельности свой, отчужденный, смысл. «Для себя самого рабочий производит не шелк, который он ткет, не золо­то, которое он извлекает из шахты, не дворец, который он строит. Для себя самого он производит заработную плату... Смысл двенадца­тичасового труда заключается для него не в том, что он ткет, прядет, сверлит, а в том, что это — способ заработка, который дает ему воз­можность поесть, пойти в трактир, поспать» (Маркс, Энгельс, 1957, с. 432). Смысл такой «отчужденной» деятельности, как отмечает А.А. Леонтьев (1969), оторван от ее значения, объективное и субъектив­ное содержание деятельности не совпадают. Тем не менее, как мы видим из этого примера, и смысл отчужденной деятельности, так же, как и смысл любой деятельности, определяется отношением этой деятельности к реальным потребностям данного конкретного субъек­та. Действенность самих «мотивов-стимулов» зависит от того, с каки­ми реальными потребностями субъекта они связываются. Отметка не будет стимулировать школьника, лишенного контроля со стороны ро­дителей и собственной мотивации движения. Высокая зарплата не прельстит человека, равнодушного к деньгам. В другом известном при­мере Маркса (1974, с. 122) о том, что для торговцев минералами ми­нералы не имеют смысла минералов, подчеркивается, что для них в минералах на первый план выступает их рыночная стоимость, то есть что они имеют вполне определенный, хоть и отчужденный, смысл — смысл средства наживы. Более того, именно деньги, нажива высту­пают здесь реальным смыслообразующим мотивом.

Сказанное позволяет иначе взглянуть на ставшее уже тради­ционным различение двух классов мотивов: смыслообразующих мотивов и мотивов-стимулов (Леонтьев А.Н., 1971), а также на сходное по своей сути противопоставление «внутренней» (intrinsic) и внешней (extrinsic) мотивации. Это последнее весьма распростра­нено в западной психологии и «почти столь же старо, как и сама экспериментальная психология мотивации» (Хекхаузен, 1986 б, с. 234). С интринсивной (или внутренней) мотивацией мы имеем дело тогда, когда цель «тематически однородна» с действием, так что последнее осуществляется ради своего собственного содержа­ния. С экстринсивной (или внешней) мотивацией мы имеем дело, когда действие и результат являются средством к достижению



200 глава 3. смысловые структуры, их связи и функционирование

некоторой другой цели (вознаграждение, избегание наказания, соревнование и т.п ), с которой данное действие связано не имма­нентно, в силу своей природы, а неким произвольно заданным извне образом (там же, с. 239—241).

В последнее время, однако, многими отмечается относитель­ность противопоставления внутренней и внешней мотивации, вы­ражающаяся в том, что, с одной стороны, внутренняя мотивация всегда присутствует даже в деятельности, мотивированной преиму­щественно внешне (там же, с. 240—241), а с другой стороны, в том, что любая деятельность может выполняться ради чего-то ино­го. Действительно, можно выделить два типа мотивов, различаю­щихся по характеру своей смысловой связи с деятельностью. Однако, во-первых, любой мотив выступает в том или ином каче­стве лишь в конкретной, определенной мотивационной структуре — ни один мотив нельзя назвать «внутренним» или «смыслообразу-ющим» вообще, в отрыве от его места в системе конкретной дея­тельности. Любая деятельность может выполняться не ради ее самой, и любой мотив может вступить в подчинение другим, по­сторонним потребностям. «Студент может заниматься учебой для того, чтобы приобрести расположение своих родителей, но он может и бороться за их расположение, чтобы получить позволение учиться. Таким образом, перед нами два разных соотношения цели и средств, а не два принципиально различных вида мотивации» (Nuttm, 1984, р. 71). Во-вторых, само различие между ними заклю­чается не в том, что одни из них обладают смыслообразующей функцией, а другие ее лишены Различие, как мы пытались пока­зать выше, заключается в характере связи деятельности субъекта с его реальными потребностями. Когда эта связь является искусст­венной, внешней, мотивы воспринимаются как стимулы, а дея­тельность — как лишенная самостоятельного смысла, имеющая его лишь благодаря мотиву-стимулу.

В чистом виде, однако, такое встречается относительно редко. Ведь деятельность, как уже говорилось, связана обычно не с од­ной, а с целым рядом потребностей. Общий смысл конкретной де­ятельности — это сплав ее частичных, парциальных смыслов, каждый из которых отражает ее отношение к какой-либо одной из потребностей субъекта, связанной с данной деятельностью прямо или косвенно, необходимым образом, ситуативно, ассоциативно или как-либо иначе. Поэтому деятельность, побуждаемая всецело «внешними» мотивами — столь же редкий случай, как и деятель­ность, в которой они полностью отсутствуют. По-видимому, це­лесообразно среди всего этого спектра потребностей, которые способны придавать смысл какой-либо деятельности, различать по-



3.3. Мотив

201


гребности, являющиеся по отношению к ней специфическими и неспецифическими. Специфической по отношению к данной дея­тельности потребностью является потребность, которую принци­пиально невозможно полноценно реализовать в деятельности иного рода. Например, из спектра возможных личностных смыслов сексу­ального контакта, перечисленных И.С.Коном (1989, с. 184—186), со специфическими потребностями связаны такие смыслы, как разрядка полового напряжения (релаксация), деторождение (про-креация), получение чувственного удовольствия (рекреация), интимное общение (коммуникация), а с неспецифическими — самоутверждение, поддержание ритуала, удовлетворение любо­пытства, компенсация, другие внешние мотивы. По-видимому, отраженный, отчужденный смысл приобретает деятельность, по­буждаемая именно неспецифическими потребностями.

Положение о том, что смысл мотива определяет как количе­ственные, так и качественные характеристики побуждения, хорошо иллюстрируется на примере побудительной силы такого универсаль­ного инструментального мотива, как деньги, ради которых люди могут выполнять разнообразнейшую по своей сути деятельность. Особенность денег как мотива деятельности заключается в том, что специфической потребности, которой бы необходимым образом от­вечал этот мотив, не существует, если не брать патологические слу­чаи формирования извращенной потребности в накоплении денег как таковых, в виде сокровища. Деньги, выступая как мотив дея­тельности, всегда светят отраженным смыслом, но в них отражает­ся не одна и не две, а много потребностей, что и придает им в конечном счете ощутимую побудительную силу. Универсальность этого мотива обусловлена широтой спектра неспецифических по­требностей, которые могут придавать ему смысл. Для одного чело­века деньги — это возможность путешествовать, интересно провести отпуск, возможность покупать дорогие антикварные или иност­ранные издания, нужные для работы или для расширения общего кругозора. Для других деньги — это возможность не работать, воз­можность покупать водку в неограниченных количествах, возмож­ность превратить свою квартиру в склад престижных вещей. Деньги, как, впрочем, и все остальное, не являются мотивом сами по себе, мотивом деятельности их делают потребности субъекта, весьма раз­личные. При отсутствии потребности, реализации которой могли бы способствовать деньги, они попросту лишаются побудительной силы, неспособны выступить как мотив. Поучительную в этом отно­шении ситуацию описывает В.Франкл: «Однажды президент одно­го из американских университетов предложил мне девять тысяч долларов за несколько недель семинарских занятий на факультете.



202 глава 3. смысловые структуры, их связи и функционирование

Он не мог понять моего отказа. — "Вы хотите больше?" — спросил он. —"Вовсе нет, — ответил я, — но думая о том, как бы я исполь­зовал эти девять тысяч долларов, я вижу лишь одно стоящее приме­нение этим деньгам, а именно, приобрести время для работы. Но сейчас у меня есть время для работы, так зачем же мне продавать его за девять тысяч долларов?"» (Frankl, 1969, р. 96—97).

Итак, мы показали, что конституирующая функция мотива — побуждение — определяется его жизненным смыслом и может тем самым рассматриваться как феномен смысловой регуляции жиз­недеятельности. «Таким образом, метафоричный для психологии вопрос: что побуждает как бы трансформируется в вопрос субъек­тивный и субъектный: зачем это нужно, переводя энергетически-побудительную феноменологию в плоскость содержательного, мотивационно-смыслового анализа» (Сосновский, 1993, с. 185). Но в чем тогда состоит специфика второй традиционно выделяемой в де-ятельностном подходе функции мотива — смыслообразующей — и существует ли эта специфика вообще? Несомненно, да. Дело в том, что сам по себе мотив, его презентация в сознании, общая мотива-ционная установка и процессуальная развертка в форме побужде­ния задают лишь общую направленность деятельности, но не могут обеспечить оперативное и адекватное реагирование на все измене­ния в течении деятельности и ее условий, на возникающие поме­хи, либо, напротив, на дополнительные возможности. Поэтому основным направлением развития мотивационной регуляции дея­тельности в ходе ее осуществления выступает не трансформация самого мотива, а процессы «ситуативного развития мотивации» (Вилюнас, 1983; 1990; Патяева, 1983 а), в которых и проявляется главным образом смыслообразующая функция мотива. Ситуативное развитие мотивации заключается в формировании личностных и операциональных смыслов целей, средств и условий деятельности, а также частных установок, регулирующих протекание деятельнос­ти на отдельных ее участках. Все эти производные смысловые струк­туры выступают элементами единой системы смысловой регуляции конкретной деятельности; их взаимосвязь и системная организация были раскрыты нами в специальном экспериментальном исследо­вании (Леонтьев Д.А., 1987; см. также раздел 3.7.). «Актуализацией мотива "дело" мотивации не завершается, а только начинается: про­исходит содержательная разработка мотива, воплощение его в целях, намерениях и результатах, а также психоэнергетическая ку­муляция побуждений» (Магомед-Эминов, 1998, с. 68).

Коснемся лишь одного момента — характеристики отношения между мотивом деятельности и реализуемыми в ней целями. Как отмечает Р.Р.Бибрих (1987), мотивационно-смысловые и целевые



3.3. Мотив 203

детерминанты образуют целостный комплекс регуляции деятельно­сти. «Мотивы влияют на деятельность, ее общий характер и эффек­тивность опосредствованно — через цели» (Бибрих, 1987, с. 60). Хотя это положение не учитывает других механизмов влияния мотива на деятельность, рассмотренных нами выше, оно в основе своей верно. Цель — это осознанный образ будущего результата действий (Ти­хомиров, 1977). Смысл цели определяется ее отношением к мотиву (Леонтьев А.Н., 1972). Цель и мотив могут в конкретных случаях совпадать; в этом случае предвосхищаемый результат действий и будет являться тем, что побуждает и направляет деятельность. Из это­го, однако, отнюдь не следует, что мотив и цель в системе взглядов А.Н.Леонтьева — это одно и то же. Как мотив, так и цель суть систем­ные качества предметов, приобретаемые ими в структуре деятель­ности. Обе эти системные характеристики обладают качественным своеобразием; при этом, однако, они могут быть присущи одному и тому же предмету. Совмещение мотива и цели в одном предмете — хоть и нередкий, но все же частный случай их взаимоотношения, тем более, что мотив деятельности всегда один, а целей может быть мно­го: они могут образовывать или временную последовательность, или иерархическую структуру в рамках неизменной общей направленнос­ти деятельности. Для нас, однако, наиболее интересен случай, когда мотив не совпадает ни с одной из целей, иными словами, не осозна­ется. В этом случае, как говорилось выше, мы сталкиваемся с неадек­ватностью отражения мотива в сознании в форме личностного смысла образа соответствующего предмета. Но в постановке сознательных це­лей мы ориентируемся именно на презентацию мотива в сознании, поэтому неадекватное отражение мотива в сознании приведет к по­становке целей, не отвечающих или не вполне отвечающих мотиву. Степень рассогласования мотива и цели может быть различной; в случае их существенного расхождения может возникнуть противо­речие личностно-смысловой и установочно-смысловой регуляции, поскольку формирование производных смысловых установок на ос­нове мотивационной установки не связано с осознанием и всегда от­ражает истинный смысл мотива. Это имеет место прежде всего в тех случаях, когда цели не являются формой развития и конкретизации мотива, а заданы извне. «Когда цель задается человеку извне, то пер­вая операция в мотивационном процессе — это поиск в памяти моти­ва, способного отвечать данной цели и создавать смысл действий. Если такого адекватного мотива нет, то побуждение формируется на единственном мотиве избегания наказания или неприятной ситуа­ции, либо к этому мотиву добавляется еще один значимый для чело­века мотив, например, через воображаемую ситуацию, где мотив и



глава 3. смысловые структуры, их связи и функционирование

действия реальны, но их связь существует только в сознании челове­ка» (Иванников, 1991, с. 120). Понятно, что эта связь, придающая цели мотивационное обеспечение, не всегда окажется работающей; это выясняется непосредственно в ходе осуществления деятельности, в котором может выявиться несоответствие цели мотиву и проявиться рассогласование личностно-смысловой и установочно-смысловой регуляции.

Таким образом, рассмотрение онтологического статуса мотива деятельности и его места в системе механизмов побуждения и смыс­ловой регуляции деятельности привело нас к выводу о его систем­но-смысловой природе. Мотив есть предмет, включенный в систему реализации отношения субъект—мир как предмет потребности (по­требностей) и приобретающий в этой системе свойство побуждать и направлять деятельность субъекта. Это свойство не заключено в самом предмете, а обусловлено его совокупным смыслом, то есть включенностью в системы смысловых связей, порождаемые дей­ствительными потребностями субъекта. Мотивом деятельности мо­жет стать предмет, смысл которого имеет следствием необходимость для субъекта произвести посредством своей деятельности измене­ние в своем жизненном мире. Смысл мотива задается, как правило, связью его не с одной, а с целым рядом потребностей. Системно-смысловая трактовка мотива позволяет четко определить его место в системе факторов, мотивирующих деятельность, а также описать его основные функции — побуждения и смыслообразования — как внутренне неразрывно связанные между собой. В контексте модели смысловой регуляции деятельности мотив выступает как ситуативно формирующаяся смысловая структура, определяющая складываю­щуюся на его основе систему смысловой регуляции соответствую­щей отдельно взятой деятельности.

3.4. смысловая диспозиция.

ДИСПОЗИЦИОННЫЙ МЕХАНИЗМ СМЫСЛООБРАЗОВАНИЯ

Как было показано выше, смысл объектов и явлений действи­тельности, значимых для жизнедеятельности субъекта, преломля­ется последним в превращенной форме личностных смыслов и смысловых установок, отражающих роль и место этих объектов и явлений в текущей деятельности. Личностные смыслы и смысловые установки являются, однако, недолговечными: их существование ограничено рамками одной отдельно взятой деятельности. В то же



3.4. смысловая диспозиция

205


время личность способна и сохранять следы смыслового опыта в ииде устойчивых отношений к объектам и явлениям действитель­ности, инвариантно значимым в различных контекстах индивиду­альной жизнедеятельности, а также вызвавшим даже однократно сильную эмоциональную реакцию. Еще в 1933 году К.Марбе писал: «Критический опыт, имеющий исключительную личностную цен­ность, так модифицирует личность, что она остается таким обра­зом модифицированной в течение достаточного отрезка жизни, а в случае, когда опыт не имеет такой личностной ценности, в лично­сти создается переходная установка, быстро уступающая место другой установке» (цит. по: Чхартишвили, 1971 а, с. 48).

Превращенной формой смысловых отношений, обеспечиваю­щей их устойчивую фиксацию в структуре личности, выступают смысловые диспозиции. Смысловые диспозиции представляют со­бой форму фиксации отношения субъекта к объектам и явлениям действительности, определяемого ролью и местом этих объектов и явлений в его жизнедеятельности, в латентном, инактивном виде; ниже мы остановимся на механизмах актуализации этого латентно-ю отношения в релевантной ситуации.

Можно выделить три близких по содержанию понятия, обозна­чавших психологические единицы фиксации личностно значимого опыта в трех подходах, акцентировавших на этом свое внимание: понятие отношений личности в теории отношений В.Н.Мясищева (1957; 1960; 1969; 1970; 1982; 1995); понятие фиксированной уста­новки в теории установки Д.Н.Узнадзе и его последователей и по­нятие социальной установки (attitude) в американской социальной психологии. Рассмотрим их по очереди.

В.Н.Мясищев характеризует отношение как основанную на ин­дивидуальном опыте избирательную, осознанную связь человека со значимым для него объектом (1960, с. 147), как потенциал психи­ческой реакции личности в связи с каким-либо предметом, про­цессом или фактом действительности (1969, с. 67). В.Н.Мясищев подчеркивает такие характеристики отношений, как их конкретная предметная направленность, потенциальность, целостность (принад­лежность субъекту в целом), избирательность, осознанность (1957; 1960; 1969), хотя он допускает, что не сформированное окончатель­но отношение может быть и неосознанным (1970). В.Н.Мясищев рас­сматривает отношение как объективную реально существующую связь между человеческим индивидом и предметами объективной действительности и одновременно как субъективную реальность, принадлежащую субъекту и получающую отражение в его сознании (1960, с. 147). В.Н.Мясищев отмечает также, что отношения лично­сти обусловлены как индивидуальным, так и общественно-истори-



206 глава 3. смысловые структуры, их связи и функционирование

ческим опытом (1957), а их динамика отражает объективную дина­мику условий жизни (1962). В одном месте он прямо указывает, что «отношения связывают человека не столько с внешними сторонами вещей, сколько с их существом, с их смыслом» (Мясищев, 1957, с. 143). На основании этих характеристик мы можем говорить о смыс­ловой природе отношений личности в понимании В.Н.Мясищева. Вместе с тем отношение выступает лишь одной из сторон той пси­хологической реальности, которую мы обозначим термином «смыс­ловая диспозиция».

Вторым родственным понятием выступает понятие фиксирован­ной установки, которого мы уже касались в разделе 3.2. Фиксиро­ванная установка представляет собой состояние хронического порядка, которое может сохраняться в инактивном виде, без­действенно, в течение дней, недель и месяцев, иногда до самой смерти; у индивида одновременно может быть неограниченное ко­личество фиксированных установок (Чхартишвили, 1971 а, с. 14— 15). Сама по себе фиксированная установка не содержит тенденции активности, не имеет непосредственного выхода в деятельность. «Тенденцию действия она приобретает и реализует в поведении, в основе которого лежит установка, возникшая на почве актуально данной потребности и ситуации» (там же, с. 23—24). Фиксирован­ная установка, таким образом, представляет собой латентную го­товность к определенным поведенческим реакциям в конкретных ситуациях; в ней «отражен и сохранен тот отрезок объективной дей­ствительности, на основе которого сама она создавалась и была за­фиксирована» (там же, с. 26—27).

Хотя не все фиксированные установки имеют смысловую при­роду, это понятие также характеризует с определенной стороны смысловые диспозиции. В.Г.Норакидзе был введен термин «дис-позиционные установки» для обозначения черт характера — генера­лизованных фиксированных установок большого личностного веса (1975, с. 13, 20). Н.И.Сарджвеладзе (1985) говорит про «установоч­ные отношения личности», отождествляя их с аттитюдами.

Вопрос о соотношении понятий отношения и установки реша­ется разными авторами по-разному. В некоторых психологических концепциях понятия установки и отношения сосуществуют, харак­теризуя разные психологические структуры (Шерозия, 1979; Сард-жвеладзе, 1981). Согласно другой, во многом разделяемой нами точке зрения, установка и отношение являются двумя сторонами одной и той же реальности, а именно социальной установки. «Со­циальная установка создает и объединяет в себе все то, что подра­зумевается под понятиями неосознанной установки и осознанного отношения, поэтому во время выяснения взаимоотношения между

3.4. смысловая диспозиция

207



понятиями отношения и установки мы не должны упускать из вида то обстоятельство, что в это время мы говорим о различных сторо­нах одного цельного психического образования» (Надирашвили, 1970, с. 160).

Исследования социальных установок, или аттитюдов (attitudes) имеют большую историю, главным образом, в западной, преиму­щественно американской, социальной психологии. Начало этих ис­следований приходится на двадцатые, а пик — на шестидесятые годы нашего столетия. Характерна динамика самих представлений о социальной установке. Так, в 1935 году в этапной работе, обоб­щавшей исследования аттитюдов, атгитюд рассматривался как «нервно-психическое состояние готовности, обусловленное про­шлым опытом и оказывающее направляющее или динамическое [то есть мотивационное. — Д.Л.] влияние на реакции индивида на все объекты и ситуации, с которыми он связан» (Allport, 1935, р. 810). Для послевоенных лет характерно сужение понятия аттитюда. Так, например, в энциклопедической статье аттитюды определяются как «...предрасположенность классифицировать группы объектов или явлений и реагировать на них в определенном соответствии с их оценкой» (McGuire, 1974, р. 360). Еще более узкое определение, из которого исключена даже тенденция реагирования, дают Д.Кац и Э.Стотлэнд: «Тенденция, или предрасположенность индивида оп­ределенным образом оценивать объект или его символ» (Katz., Stotland, 1959, p. 428).

Своеобразным теоретическим и методическим переосмыслени­ем результатов, наработанных в этой традиции, явилась концепция диспозиционной регуляции социального поведения личности, раз­рабатываемая В.А.Ядовым и его сотрудниками. Диспозиции лично­сти В.А.Ядов рассматривает как «фиксированные в ее социальном опыте предрасположенности воспринимать и оценивать условия де­ятельности, а также действовать в этих условиях определенным об­разом» (Саморегуляция... , 1979, с. 3). Диспозиции личности имеют смысловую природу: В.А.Ядов прямо характеризует диспозицион-ные структуры как поведенческий аспект личностных смыслов (вы­ступление на факультете психологии МГУ 14 ноября 1979 года).

Связь между социальными установками, с одной стороны, и отношениями и фиксированными установками — с другой, про­слеживается без труда. Понимание аттитюдов как фиксированных социальных установок является довольно распространенным в ра­ботах представителей школы Д.Н.Узнадзе (Надирашвили, 1974; Прангишвили, 1975; Сарджвеладзе, 1981 и др.). Существует и другая точка зрения, сближающая атгитюд и отношение, но резко разво-



208 глава 3. смысловые структуры, их связи и функционирование

дящая его с установкой: согласно мнению В.В.Григолава (1986), аттитюд и установка Д.Н.Узнадзе не имеют между собой ничего общего. Приводимые В.В.Григолава аргументы не опровергают, од­нако, правомерность рассмотрения социальной установки как спе­цифического частного случая фиксированной установки. Наиболее конструктивной нам представляется уже изложенная несколько выше позиция Ш.А.Надирашвили (1970), согласно которой осоз­нанное отношение и неосознанная установка представляют собой стороны одного целого — социальной установки.

Вместе с тем, в нашем контексте указание на социальность ус­тановки представляется излишним. Дело в том, что личностные структуры, в которых фиксируется смысловой опыт субъекта, име­ют принципиально одно и то же строение вне зависимости от того, регулируют ли они сферу социального поведения или иные сферы деятельности. Если отвлечься от генетического аспекта, от истории тех или иных отношений личности, отношения людей к снегу мо­гут быть такими же разнообразными, как отношения к законопро­екту, предпочтения тех или иных цветов или фруктов можно определить таким же способом, что и предпочтения тех или иных марок автомобилей или сортов мыла, встреча с кабаном в лесу мо­жет оставить такой же след, как и встреча с пьяным хулиганом на темной улице, а выбор попугая в зоомагазине может осуществлять­ся на основе тех же механизмов, что и выбор, за какого кандидата в президенты отдать свой голос. Поэтому социальная установка в строгом смысле слова предстает как частный, хоть и нередкий слу­чай смысловой диспозиции.

Мы видим, таким образом, что в смысловых диспозициях можно выделить содержательную сторону, описываемую понятием отноше­ния, и динамическую сторону, описываемую понятием фиксирован­ной смысловой установки.

Характеристика смысловых диспозиций личности с содер­жательной стороны, через понятие отношения, является, по сути, феноменологической. Отношения личности могут быть, во-пер­вых, различной степени обобщенности: наряду с отношениями к единичным объектам имеют место отношения к более или менее общим классам объектов (например, отношения к конкретным ин­дивидам — отношение к мужчинам, женщинам, детям, молодежи и т.п. — отношение к людям вообще). Наряду с отношением к целому может существовать отличное от него отношение к части (отношение к городу — отношение к некоторым его районам). От­ношения к объектам, соединенным между собой подобными свя­зями, оказывают друг на друга определенное влияние, но тем не менее часто различаются.

3,4. смысловая диспозиция

209


При каждом новом столкновении в практической деятельности со значимыми объектами и явлениями, уже существующее отно­шение к ним субъекта обогащается, дополняется и дифференциру­ется за счет раскрытия новых смысловых связей, что, в свою очередь, может приводить либо к укреплению, либо, напротив, к расшатыванию исходного отношения. Как метко заметил Г.КЛих-тенберг, «... так называемые плохие люди всегда выигрывают, ког­да их лучше узнаешь, а хорошие — теряют» (1965, с. 159). Только в деятельности возможно раскрытие смысловых связей и отноше­ний, ведущее к подобной перестройке; при этом важно подчерк­нуть, что речь идет именно о смысловых связях, а не о раскрытии содержательных характеристик соответствующих объектов и явле­ний. Например, критика в мой адрес (даже справедливая) может изменить к худшему мое отношение не к себе, а, напротив, к кри­тикующему, если высокая самооценка для меня более значима, чем адекватность представлений о себе.

О наличии устойчивых отношений мы судим по определенным инвариантным особенностям поведения субъекта по отношению к одним и тем же объектам и явлениям в разных деятельностных кон­текстах. Вместе с тем непосредственного выхода в деятельность смысловые диспозиции, как уже отмечалось выше, не имеют. Акту­ализация смысловых диспозиций в конкретной ситуации выража­ется в порождении личностных смыслов и смысловых установок актуальной деятельности, стремящихся привести направленность деятельности в целом или отдельных ее эпизодов в соответствие с устойчивыми внеситуативными диспозициями.

Ставя вопрос об актуализации диспозиций, мы переходим тем самым к рассмотрению их динамической стороны. Под этим углом зрения в смысловой диспозиции как образовании установочной природы необходимо вычленить составляющие ее внутренней струк­туры. Мы будем отталкиваться от трехчленной модели строения со­циальной установки (Katz, Stotland, 1959), в которой выделяются когнитивный, аффективный и поведенческий компоненты. Первый компонент мы интерпретируем как предметную составляющую due-позиции, то есть как отражение (в специфической форме, о кото­рой мы скажем ниже) того объекта или явления действительности, к которому субъект устойчиво «относится». Второй компонент мы интерпретируем как смысловую составляющую диспозиции, то есть как отражение конкретного смысла этого объекта или явления. Наконец, третий, поведенческий компонент, мы, вслед за М.Фиш-бейном и А.Айзеном (Fishbein, Ajzen, 1975), не считаем необходи­мым приписывать структуре самой диспозиции. По нашему мнению,


210 глава 3. смысловые структуры, их связи и функционирование

смысловая диспозиция к какому-либо объекту или явлению допус­кает достаточно разнообразный, хоть и ограниченный, спектр действий по отношению к нему. Конкретное действие нельзя вы­вести из одной диспозиции. Оно определяется актуальной ус­тановкой, формирующейся на основе диспозиции под влиянием ситуации и с учетом направленности деятельности, задаваемой мо­тивом. Таким образом, структура собственно смысловой диспози­ции включает в себя лишь два основных компонента: предметный и смысловой. Такая структура диспозиции является отражением структуры деятельности, которая образуется этими двумя составля­ющими (см. Зинченко, Мунипов, 1976), и обобщенный опыт кото­рой фиксируется в диспозиционной форме.

Смысловые диспозиции выполняют в деятельности смыслооб-разующую функцию, порождая производные от них личностные смыслы и смысловые установки. Актуальные мотивы являются не единственным источником смысла. Смыслообразование осуществ­ляется также по механизму своеобразной иррадиации отношения: «Друг моего друга — мой друг», «Враг моего друга — мой враг». Источником смысла в этом случае выступают не мотивы, а зна­чимые объекты, отношение к которым укоренено в структуре личнос­ти в виде устойчивой смысловой диспозиции'. Смыслообразование при этом оказывается никак не связано с контекстом актуальной деятельности. Если в первом случае смысл объекта или явления определяется его «прагматической» значимостью, то во втором — некоторой «предубежденностью» по отношению к нему. Этот меха­низм смыслообразования, который можно назвать диспозиционным в отличие от первого — мотивационного, довольно отчетливо прояв­ляется в сфере межнациональных отношений, в частности при воз­никновении и разрастании межнациональных конфликтов. Смысл, который представитель одной нации может иметь в глазах предста­вителя другой, зачастую не только не определяется ролью первого в реализации мотивов второго, но и прямо противоречит этой роли. Смыслообразующим фактором здесь выступает обобщенная смыс­ловая диспозиция по отношению к нации в целом, смысл, кото­рой переносится на отдельного ее представителя. В свою очередь отношение к нации может быть не чем иным, как перенесенным на нацию в целом отношением к конкретным людям — представи­телям данной нации.

1 Прослеживая эту цепь дальше, всегда можно обнаружить в ее конце что-то, что можно трактовать как «мотивы» в широком смысле слова. Это, однако, не уничтожает выделяемого нами различия, поскольку мы говорим здесь не о конечных, а о непосредственных источниках смысла.

3.4. смысловая диспозиция

211



В «Этике» Спинозы описано «в геометрическом прядке», по сути, не что иное, как диспозиционные механизмы смыслообразо-вания. Вот несколько взятых наугад формул, излагающих психоло­гическую механику образования довольно сложных смысловых отношений: «Если мы воображаем, что кто-либо причиняет удо­вольствие предмету, который мы ненавидим, то мы будем и его ненавидеть» (часть 3, теорема 24); «Если кто воображает, что его кто-либо любит и при этом не думает, что сам подал к этому ка­кой-либо повод, то и он со своей стороны будет любить его» (часть 3, теорема 41). В.К.Вилюнас, отталкивающийся от анализа Спино­зы, приводит довольно точную, на наш взгляд, метафору: «Позна­вательный "слой", отражающий объективную действительность, служит по отношению к эмоционально-смысловым процессам субъективного "слоя" своего рода потенциальной схемой, подобно тому, как канавки, проложенные садоводом, создают потенциаль­ную схему распространения воды возможного дождя» (Вилюнас, 1976, с. 134).

В этой связи специального рассмотрения заслуживают отноше­ния диспозиций с мотивом деятельности, который также является источником порождения актуальных смысловых структур. Эти отно­шения сводятся к двум основным типам. В первом случае сам мотив ныступает детерминантом актуализации в деятельности релевант­ных ему смысловых диспозиций. Например, если у меня возникает нужда в дружеской поддержке, эмоциональном участии, передо мною всплывают образы людей, которые могут мне в этом помочь, го есть актуализируются смысловые диспозиции, в которых зафик­сировано мое отношение к ним. В этом случае актуализация диспо­зиций происходит через посредство их смыслового компонента: решается задача выявления объектов и явлений, имеющих некото­рый известный смысл. Естественно, что такие диспозиции органич­но вписываются в систему смысловой регуляции деятельности, исходящую от мотива; противоречий между мотивом и диспозици­ями не возникает. Однако возможен и другой путь актуализации в актуальной деятельности устойчивых смысловых диспозиций, а именно через посредство их предметного компонента. Это происхо­дит, когда в ходе деятельности мы сталкиваемся с объектом или явлением, имеющим для нас устойчивый смысл, фиксированный и форме латентной диспозиции. Поскольку актуализирующаяся в ггом случае смысловая диспозиция не связана с системой смысло-ной регуляции данной деятельности, она может явиться источни­ком личностных смыслов и смысловых установок, не совпадающих но своей регулирующей направленности с личностными смыслами и смысловыми установками, детерминированными актуальным


212 глава 3. смысловые структуры, их связи и функционирование

мотивом. Рассогласование смысловой регуляции со стороны мотива и со стороны диспозиции проявляется в форме отклонений в те­чении деятельности и преград к реализации мотива, примеры которых приводились нами при описании эффектов актуальной смысловой установки (раздел 3.2.).

Масштаб помех, вносимых в течение деятельности интерфе­рирующей с ней смысловой диспозицией, может быть различным в зависимости от соотношения «смыслового заряда» диспозиции и мотива деятельности. Сильное рассогласование диспозиции и мо­тива может породить непреодолимые преграды к осуществлению начатой деятельности. Возможно, однако, еще более разрушитель­ное влияние непреднамеренно актуализировавшейся смысловой диспозиции на протекание деятельности, выражающееся в изме­нении направленности деятельности, то есть в формировании но­вого мотива и новой деятельности. Эти процессы были изучены О.М.Краснорядцевой (1986), выделившей в смысловой регуляции деятельности два вида смыслов' смыслы, порожденные актуальной потребностью и актуальным мотивом, и смыслы, порождающие ак­туальную потребность, то есть переводящие потенциальные потреб­ности в актуальные. О.М.Краснорядцевой удалось экспериментально показать, что внеситуативные личностные структуры — личност­ные фиксированные установки — активно участвуют в регуляции деятельности, порождая ситуативные эмоции и актуальные уста­новки, взаимосвязанные в единые эмоционально-установочные комплексы. При обнаружении в материале деятельности позна­вательного противоречия происходит обесценивание смысла акту­альной (непознавательной) деятельности, разрушение функциони­рующего и формирование нового эмоционально-установочного комплекса, обусловливающего побуждение к новой, более ценной, деятельности. Таким образом, именно смысловые диспозиции — личностные фиксированные установки в терминах О.М.Красноряд­цевой — предстают как механизм надситуативной активности (Пет­ровский В.А., 1975), выхода деятельности за рамки ситуативных требований на новый ее уровень, то есть фактически смены дея­тельности, что возможно благодаря внеситуативному характеру са­мих смысловых диспозиций.

Таким образом, смысловые диспозиции как внеситуативные смысловые структуры, консервирующие инвариантный жизненный смысл объектов и явлений действительности, являются не только латентными структурами. Их актуализация выражается в порож­дении актуальных личностных смыслов и смысловых установок, стремящихся придать деятельности, в которой они возникли, на­правленность, согласующуюся с направленностью смысловой дис-



3.5. Смысловой конструкт

213



позиции. Актуализация смысловой диспозиции может происходить двумя путями: через ее смысловой компонент, под влиянием моти­ва деятельности, и через предметный компонент, независимо от мотива деятельности. В первом случае диспозиция включается в систему смысловой регуляции деятельности, исходящую от моти-на, во втором случае она порождает независимую от мотива подси­стему смысловой регуляции, которая может вступать в конфликт с мотивационной регуляцией. Исход такого конфликта может быть фояким в зависимости от соотношения «смыслового заряда» моти-на и диспозиции: осуществление деятельности на фоне помех; не­возможность осуществления деятельности из-за непреодолимой смысловой преграды; инициация новой деятельности и отказ от старой. Благодаря этим видам нарушений в протекании деятельно­сти становится возможным эмпирически выделить эффекты диспо-чиционно-смысловой регуляции деятельности, несмотря на ее опосредованный характер, выражающийся в том, что влияние на протекание деятельности оказывает не сама диспозиция, а порож­денные ею личностные смыслы и смысловые установки актуальной деятельности. В заключение мы можем определить смысловую дис­позицию как отношение к объектам и явлениям действительности, имеющим для субъекта устойчивый жизненный смысл, которое кон­сервируется в форме фиксированной установки и проявляется в >ффектах личностно-смысловой и установочно-смысловой регуля­ции, не связанной с мотивом актуальной деятельности.

3.5. Смысловой конструкт. атрибутивный


1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   28


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница