Продолжение




Скачать 218.4 Kb.
Дата14.08.2016
Размер218.4 Kb.



Я есмь бог

(продолжение)






1

Отвечая на колючие для человека вопросы духа познания, Я решил вспомнить тот странный сон, приснившийся мне давным-давно. Подробности его уже нечетко присутствуют в моем сознании, и даже сомневаюсь, что же было на самом деле: воспоминания о платоновом метемпсихозе, галлюцинация или трезвейшая в доску явь? А, может, все поэт придумал?

Я жил в неведомой стране, в неведомое время. Я был не молод и не стар. Ходил среди людей, как человек; один средь многих. И вот один искал свое единство, впадая зачастую в свинство. Мой дух взвивался вверх, затем как камень, почувствовавший в воздухе свой вес, в борьбе недолгой с пока его превосходящей силой стремился вниз необходимо. На полпути его иллюзия свободы становилася ничем, узрев навстречу мчащуюся землю. Так раскрывался верный парашют, и вскоре я летел горизонтально, почти дома стопами задевая. Нет, крыльев я не видел у себя, лишь голова тащила тело. Блаженны времена, когда кружился я над многими верстами, и это не было пределом. Я залетал до облаков, и даже выше, но чувствуя, что больше не могу, на прежние высоты возвращался. Но вскоре, как если бы мне был в вину поставлен отказ от высшей неба доли, я покидал и эти снизу видные места. И вновь, и вновь, томясь мученьем, глава тащила тело. Вот так я спал и жил, изнемогая. Вот так меня одолевал буддийской лени холод, чтоб возгорелся веры Феникс и был потом приходом атеизма тьмы погашен.

Возможно, Он подаст мне в помощь знак? Надеясь, что чудесное случится, я спрашивать о Нем тех многих стал. И делал это, разумеется, заочно, читая милые мне с детства книги. Попалась мне и книга книг. Мой взор притягивала простота и искренность суждений, но взять и съесть боялся я, как вор, страшившись мнения суда, как покупатель, немало пострадавший от обвеса. Так продолжалось долго, пока сквозь сказочный покров не стала, вроде, пробиваться правда. И огляделся я вокруг, наконец-то оторвавшись от пьянящего пятна: вот ходят люди, его не замечая. Они проходят мимо равнодушно, спеша кто в магазин, кто на работу, кто даже на природу; для них оно неотличимо от некой безделушки. Есть те, кто, словно дети, в нем видят лишь красивый ритуал и в лучшем случае произнесут «божественная вещь», так мысля об искусстве соборов и икон. Иные думали о том, что перед ними было, но так недолго, что малейший каверзный вопрос отвращал их от загадки. В конце концов, недоуменно пожав к труду привычными плечами, они решали, что им привиделось, что было нечто вроде сказки, и уходили, подчиняясь слепо воле большинства, сочтя поэтому ее полезной и святой. Вот ухо слышит злобный голос сзади: «А что, попы жируют, не работают, едят?», и ответ сердитый: «Народ темный, им еду приносит. Врут, мы все умрем в земле». Однажды повстречался мне астролог, изрекающий таинственно и важно: «Судьба твоя зависит от планеты красной, что находится сейчас в четвертом доме. В карты завтра не играй, ты проиграешь». До сих пор не понял я, однако, сказки неба привлекли его когда-то или шелест суеверных злата. Это хорошо, что смотрит он далеко, но, по-моему, явно не туда! О, вот мой дорогой собрат, философ-ритор, изучивший слово вдоль и поперек! Приветствую, дружище, хоть умер ты давно. Что видишь ты в пятне? Эманации оккультных сил, феномен инвертированного Эго, ступень самопознания Духа? Ты лучше вспомни, казуист, каков тест Роршаха, и не пиши столь многих текстов. Пятно, конечно, интересно, но понять его тебе чуть рано; недостает щипотки соли, какой?- не выразить словами. Перейду теперь от тех немногих к тем немногим среди многих, числом которых даже много. Они в Него, как могут, верят, и есть те, кто очень сильно верит, настолько сильно, что римский лев изгрыз их на потеху зала, а они мученья тела попутали с экстазом духа. Уважая первых, я шляпу лишь перед последними сниму и огорченно им скажу: «Недюжинная сила воли не покрывает прегрешенья темного ума».

Вот, что я увидел, оглядевшись вокруг. Не нашел я ни одного, кто бы достоверно утверждал что-либо о Боге. Может, я плохо искал? Я спрашивал, мне отвечали разное, и ни чьи суждения я не нашел убедительными для Меня. Не настолько я горд (или, напротив, чересчур горд для лжи), чтобы полагать отсутствие в веках прошлых и грядущих людей, познавших Бога, уловивших Его волю. И если нет их со мной, и не сохранилось о них легенд в реке истории, то придется мне следовать их пути, не повторяя его.
2

Дух мой и воля моя, окрепши с возрастом и учением, предоставили мне возможность такого путешествия, безопасного лишь отчасти. Легендарные образы Христа и Будды подсказали дорогу, первый шел по воде впереди, неся неугасимый светильник веры, а второй- особым, по-божественному мудрым и спокойным взглядом, имя которому бесстрастие, обращал в ничто все грозящие катастрофой кораблю шквалы внутренних страстей. Так проплыл я сорок тысяч миль, пока мой корабль не уткнулся в какой-то зеленый остров, где каждой твари было по паре, за исключением последней. Когда я вступил на эту сушу, мне навстречу выскочила маленькая обезьянка, не знакомая ни с ножом, ни с ружьем, и стала предлагать банан. За ней с веселыми криками последовали и остальные, как говорит наука, шимпанзе. Долго я крепился, затем сбросил одежду и голый побежал за ними. Это был земной рай светлого безделья, пятнистых (от листьев) теней, солнца и сочных бананов, безмозглого веселья естества. Тут забыл я, что такое работа, соответственно и отдых,- все забыл, ибо время текло настолько медленно, что легко было спутать его с вечностью, и даже не заметил, что тело стало идеально красивым, так что самим своим сосуществованием с миром доставляло негу-радость-счастье. И, о, чудо, среди обезьян нашлась прелестная девушка. Вначале, однако, после первых двух-трех дней я чувствовал скуку, ибо не с кем было поговорить. И постепенно привык, обучил мило улыбающуюся девушку примитивным словам (более сложные слова вроде «индустриализация» вызвали виноватую улыбку). И так существовал месяцы-годы-века в стране вечного лета. Однажды мой глаз встретился с невозмутимым взглядом сына индийского раджи, сидящего в классической позе лотоса, и я закричал на него: «Тут нет страданий… Я получаю все, что желаю! Уходи, умертвивший желания!». Медленно падали слова святого: «Ты не чувствуешь Мира, всего Мира». Я возражал: «Надоест мне этот лес, поеду туристом в другой! Хоть в горы, хоть на Северный полюс». Медленно падали слова святого: «Ты растворился в мире, ты все равно не увидишь Мира, пусть даже и объедешь вокруг него». Разозлившись, я бросил в него камень со словами: «Мне не нужен твой Мир, мне хорошо в этом мирке!», и убежал. Убежал, чтобы встретить Христа, одежда на нем гневно горела пламенем: «Бог создал в тебе человека, а не обезьяну. Опомнись!». И вот, что он услышал: «Зачем мне Бог? Не пугай своим Богом, меня не надо спасать, я здесь ВЕЧНО МОЛОДОЙ и вечно пьяный!». Я убежал от них обоих в слезах. Нет, я не камень, не трава, не обезьяна ,а человек, и потому должен жить человеческой жизнью. Я утрачу свое существо, если буду продолжать обезьяньичать. И повернулся я к милой обезьянке и сказал: «Здесь восстанавливают тело, но теряют душу. Какая польза, если я приобрету юность, но потеряю Себя Самого? Я ухожу».



Солнце закатывалось за горизонт, южный край сменялся северным, а во мраке мелькали чьи-то двухметровые тени. Вдали горел костер, и начал падать снег. Меня окружили питекантропы и приняли за своего. Вождь сказал: «Пойдем с нами на охоту, отведаешь кровь свежего мяса. Ты можешь либо притаиться в засаде и выжидать, либо войти в загонную группу и гнать зверя». Племя издало ритуальный крик, в котором чувствовалось торжество несомненной победы (пятая симфония Бетховена в начале третьей части лишь отчасти передает это настроение). Я согласился, принося хвалу помолодевшему телу ,и предпочел быть в загонной группе. «Ату, ату его!»- кричали полулюди-полузвери, кричал и я, но вдруг осекся: мне показалось, что впереди бежит старый вождь, и прыжки его становятся все более короткими. Чье-то копье поразило его жалкое тельце, как итог достойной и бурной подвигами жизни. Ночью, после плотного ужина, плохо спалось, и мне явился убитый вождь: «Сын мой, я умер великолепно, не в постели. Жизнь убила меня; это могла быть отравленная стрела, выпущенная слишком быстро, чтобы я ее мог поймать на лету, а могли быть и зубы голодного тигра, случайно пробравшегося в наш стан. Сила- все, слабость- ничто. Будь всегда победителем, и все женщины будут твоими, и даже мужчины, если возжелаешь». Женщины их чувствовали себя сильнее, если приобретали чужую силу. Впрочем, я не большой знаток женской психологии. Через два года все в племени почитали меня за «могучего воина», я стал вождем племени (предыдущий быстро смирился со своим никчемным положением) и в одном из набегов на чужеземцев, в ходе которого пришлось действовать на максимуме возможностей, взял жену-блондинку. Я знал горькую правду, что умру в тот день, когда жизнь предъявит ко мне слишком жесткие требования (я и не буду цепляться за нее), но пока я сила, я владыка, со мной Виктория; даже в пьяном, во мне признавали господина. И вот в таком состоянии я встретился с безмолвным и прямым взглядом Будды. В нелогичной ярости бросился на него с кулаками: «Ты что, против меня?! Если что-то на пути моего хотения, то тем хуже для него. Я нападаю первым!». Что может сделать человек против полубога? Я был отброшен назад безличной силой, а мудрец произнес: «Мир сильнее тебя, слабоумный. Не возбуждай его против себя глупыми желаниями». Голова раскалывалась, немного протрезвев, сам не слышал собственного злобного бормотания: «В этот раз он победил, мерзавец. Что ж, можно и поучиться у него. Надо быть расчетливее и холоднее. Чтобы превосходить противника, хилый совершенствует коварный ум, а силач полагается на свою силу. Главное- победить, не стесняясь в средствах. Позову Христа». И вот идет ко мне помазанник Божий, а я к нему со льстивыми словами: «О, мой друг Христос, защити бедного раба Божия от нападений ересиарха Будды, он же проклятый, в Тебя не верит. Я же всегда оберегал твои храмы». Христос: «Раскаяния хочу, человеконенавистник. Ты стал для себя богом, но ты не бог. Возлюби ближнего своего- вот заповедь моя». Я с досадой и открыто: «Жалко, что не я распял тебя, а како-то Пилат», и ушел от него в лес. Там мне подумалось, что без свиты я ничто, что есть на свете и умнее, и сильнее меня. И даже если я весь свой ум употреблю на благие цели, то найдутся сделавшие больше меня, и потому уважение других ничто, поскольку ложно. Если Я бог, то мне оскорбительно спрашивать у других, бог я или нет. Следовательно, нет необходимости в этих «сильнее», «умнее», «мудрее», «смелее», «добрее». Однако безумным было бы уповать на противоположные «слабее», «тупее», «глупее», «трусливее», «злее», видя в них заслугу. В этот день я сложил с себя полномочия Вождя и вернулся к двум моим спутникам со словами: «Жить в нескончаемой борьбе и ради борьбы- это пошло для Меня. Такая самость есть ложная». Но, скажу по секрету, к старости все больше боялся неудач, и потому решил призвать против природы и людей могучего Бога в качестве последнего средства во имя победы. И не могу поверить, что эти двое об этом не знали. Но знали они, несомненно, и то, что Бог не может быть средством. Так, молча, мы продолжали путь.

Тропа привела нас к языческому храму, перед вратами которого кругами скакал шаман, взывавший к силам воды и благославлявший не то орла, не то крокодила. Рядом с ним лежал недвижно в беспамятстве от черного недуга его соплеменник. Колдун посмотрел на меня, и я стал шаманом. Костлявое тело мое изогнулось в трансе, и каждое дуновение приносило мне весть об окружающих меня духах. В поисках их милости, которую нужно было заслужить жертвой, я заставил людей соорудить в роще алтарь и положить туда младенца. Болезненное желание получить силу от бога Солнца, наиболее могучего из мне известных, двигало мной, когда я резал ребенка кривым ножом, и сердце мое сжималось в обруче боли. Испытывая тайное превосходство над соплеменниками, радуясь каждый раз периодам неурожая, когда они испуганными приходили ко мне с дарами, стремясь умилостивить меня, чтобы я умилостивил богов, я мстил им за пренебрежение мной в дни их радости. Но в общем, эти людишки не стоили и слова за них, они лишь давали мне возможность быть ближе к богам, и я надеялся, что какой-либо обратит на меня внимание и поднесет за верную службу к моим потрескавшимся губам амброзию. Не сама вечная жизнь привлекала меня, а возможность приобрести сверхъестественные свойства. Но настало время умереть, и у изголовья моего ложа встали два моих путеводителя, разговаривавших между собой. И более не было там никого. Индиец мягко упрекал: «Жажда познания лишь сочеталась в нем браком с жаждой власти, его увлекли за собой придуманные им призраки Майя», а иудей выразился более жестко: «Он поклонялся разным природам, тайне, а не Мне». Первый взял меня за левую руку, второй- за правую, и как бы освобождаясь от бреда горячки, но не вполне, я тихо побрел с их помощью к тяжелым, сделанным из дерева, пропитанного кровью жертв и дымом фимиама, резным дверям храма. На прощание я окинул усталым взглядом мир, бросив ему мягкий упрек: «В вещах нет тайны, в числах нет загадки, а я согнулся, как знак вопроса. Творение едино и лишь указывает на Бога, но не Бог». Величественно открылась дверь и панорама нового старого мира.



Долго смотрел я на утреннее небо, бодрящие лучи солнца, и затем перевел взгляд на живописную долину, в которой аккуратными рядами располагались крестьянские дома, а за ними виднелось озеро. Из джунглей поблизости доносилось рычание львов, пение птиц. Мимо меня прошел парень, играющий на скрипке мотив осени Вивальди, и поющая о чем-то мирном девушка. Картину нарушил звук пушечной канонады издалека, но вскоре я к нему привык. И увидел я, что ЭТО ХОРОШО. Ко мне подошли люди в синих мундирах и стали что-то спрашивать, кажется, откуда и кто я, но мне было все равно, о чем они спрашивают. Наверное, я ответил невпопад, поскольку один из них кинул грязь мне в лицо и обозвал шудрой. Но ЧТО мне до них, когда перед моим взором предстоял красивый, дивный, вечный мир? Я отошел в сторону к ручью и смыл грязь. К полудню солнце стало припекать, стало жарко, и я нашел тенистое место у края поляны, где паслась корова. Сняв сандалии, я уселся на траву, скрестив ноги. Временами я даже стал пощипывать траву и есть ее, глядя на корову. Пронеслись послеобеденные часы, но жара не спадала и продолжала мучить. Я принял позу Лотоса и обнаружил, что рядом со мной молчит бодхисатва. Нам представилось одно видение,-«чертово колесо», неспешно кружащееся в вышине: одни кабинки двигались вверх, другие, компенсируя их взлет, летели вниз, но все вращалось, как единый механизм. Вечное кружение, оно гипнотизировало, ставило на грань сна и бодрствования. В кабинках было разное: чаще всего встречались люди, иногда семьями (похожие друг на друга лица), иногда одиночки, которые либо корчили мне, словно дети, рожи, либо угрожали кому-то, либо вязали свитера для бедных, поглощенные своей работой; изредка попадались животные и растения (один раз я видел чудесный сад Семирамиды, где причудливо перемешались лианы, ели, эвкалипты); я был даже свидетелем извержения маленького вулкана в кабинке. Чего только не содержалось в уголках «чертового колеса»?! Не слишком часто, но и не редко, чтобы быть исключением, происходило то, что я называю «несчастным случаем», хотя в действительности и они вписывались во всеобщее вращение. По каким-то причинам пол кабинки рушился, и вниз стремительно летело то, что в ней находилось. Иногда это был один предмет, но частенько падали и несколько, связанных друг с другом незримой цепью. Особенно обидным казалось, когда несчастный случай происходил еще до того, как кабинка, перемещающаяся вверх, пересекала экватор. Мое слабое зрение может и обманывается, но мне померещилось, что обломки предметов сами собой собираются по-новому и заполняют через открытую дверцу нижнюю кабинку. Это захватывающее зрелище отнимало у меня всю жизнь, кроме, наверное, сна. В один прекрасный момент оба моих уха услышали пушечные выстрелы ,а нос почуял запах горелого: вблизи разгорался бой. Когда мне раньше мешали созерцать, я просто вставал и с достоинством удалялся в безопасное место задолго до наступления беды. Теперь же я соизволил открыть только один глаз: такого никогда не видел ВБЛИЗИ,- на поляне галопом скакали лошади, мчались тигры, спешили изо всех сил черепахи, даже знакомая мне корова нехотя побрела прочь. Однако, странное оцепенение напало на меня, устало я закрыл глаз, и артиллерийское ядро ненарочно разорвало мое тело в клочья. Я умер от шопенгауэровской философии.

Иисус Христос милостиво вдохнул жизнь в один из разбросанных кусков мяса, горестно вздохнув: «Мне жаль Будду, он никому не делал зла, как, впрочем, и добра. Он впитал тень божественности, коей Бог одарил мир. Он был воистину просветленным, но не был светом. Он не хотел страдать ,и потому ничего не любил, даже себя». Обновленный Я подумал про себя следующее: «Если бы суть божественности заключалась в отрицании воли, то вскоре бы исчезла даже тень желания созерцать мир, и бог отвернулся бы от мира. Тогда бы перестал существовать и бог, и, верно, мир: произошло бы самоупразднение, самоубийство. Итак, приглушение собственных желаний и волений есть необходимый шаг к божественности, но не достаточный для ее обретения. Созерцание единства мира необходимо, но не достаточно. Иду искать недостающее звено!».



Мы вошли в чудный город, что по-гречески называется «полис». Меня он покорил, ради его процветания готов к самопожертвованию. Возня ребятишек, лица нищих, полные достоинства, уверенная поступь проходящих мимо гоплитов, мрамор колонн общественных зданий, фонтаны, - все умиляло. Даже если я замечал, что кто-то бросает окурок сигареты на чисто подметенный пол, то, хотя и все горело изнутри праведным возмущением, я сдерживался, понимая, что открытый протест и бесполезен по отношению к скоту, и опасен для меня физически. Я вспоминал, что и это НАШ гражданин, и это часть НАШЕГО города. Я надеялся, что в будущем таких низменных частей будет меньше внедрено в его славное тело. Более того, зная историческое развитие цивилизации, я был уверен в этом. Будучи богатым филантропом, я финансировал строительство домов призрения, поддерживал науку и искусство, собственной рукой изваял статую бога Януса, которую сенат поставил у входных врат Города в качестве охраняющего символа. В отношениях с людьми выдерживал ровный тон, не отличая последнего бедняка и тирана. Если кто-то досаждал мне, то я представлял на его месте ребенка, каким тот рос раньше, и гнев мой исчезал. Не посещая и не одобряя зрелищных мероприятий вроде футбола, где игроки могут нанести друг другу болезненную травму, я освободившееся время на добровольных началах выполнял работу медбрата в местной поликлинике, ухаживая за стариками. Подобно Катону Старшему, стоял за чистоту нравов, прежде всего элиты города, памятую о том, что рыба гниет с головы. Любя свой Город, я тем самым любил его ЗАКОН, и дух, и букву его. Когда мне исполнилось сорок лет, в моей жизни произошла трагедия: на Город напал неприятель, и меня назначили главой местного ополчения (из-за отсутствия военного опыта стратегом оказался другой гражданин). В самом начале затяжной войны, унесшей с обеих сторон более двух третей населения, враг совершил дерзкое нападение и увез в плен всю мою семью, включая троих детей. Наглый лазутчик вскоре после того предъявил мне ультиматум: «Или вы передадите нам карту укреплений Города, или мы принесем вам отрезанные ногти ваших близких, свидетельствующие об их мучительной долгой агонии!». Честно говоря, я не мог вполне оценить военные последствия потенциального предательства, и потому в тот час голова моя лишилась последних черных волос. Что предпочесть: ужасные страдания немногих моих родных, многочисленные лишения моего Народа, попадающего в оккупацию, но мало теряющего в численности населения? Почти полное уничтожение моего Города при обескровливании хищной нации для блага всего человечества или все-таки сохранение МОЕГО НАРОДА? Кого предпочесть: ближних или дальних, которые тоже люди, граждане Мира? Может быть, остановить эту войну ценой собственного поражения? Христос молчал, совесть кричала, а я отдал карту. Враг быстро и бескровно овладел городом, напав предательски ночью. Утром же сограждане узнали, кто виновен в случившемся (предателей не любят нигде); в унылой толпе пленных, когда лишь охрана мешала им расправиться со мной, я проходил, хромая, мимо статуи Януса: Город вытеснял меня вон. В этот тягостный миг я воплотился в двуликого бога, одновременно различающего прошлые и будущие времена. Одно лицо, обращенное внутрь города, показывало девственный край, не затронутый еще ни человеческим мусором, ни человеческими храмами и цирками,- он был прекрасен, но тоскливо однообразен. Второе лицо, обращенное во вне, явило мне вереницу боев и мирных десятилетий, процветание и крушение ВЕЛИКИХ империй; я увидел свой спившийся и ассимилировавшийся народ, а также большое государство, основанное врагом во многом благодаря перелому в той войне, оставшимся незамеченным для историков. Затем статуя повернула голову аж на 1800, показав мне будущее уже как возможность: враг обломал зубы о наш город, впоследствии возникло несколько княжеств среднего размера, и из грядущего падал багровый отсвет далекой междоусобицы,- народ же наш был полностью уничтожен ближней войной. Янус улыбнулся сам себе, и от этой улыбки веяло действительным холодом мучений для меня и родных моих, убитых горячими патриотами. Мое творение оказалось благодарным к своему создателю и в меру сил переместило меня в какую-то саванну, избавляя от мести сородичей. Вдогонку я услышал слова галилеянина, жившего в своем отечестве пророком: «Самоотречение и принесение себя людям в жертву от великой к ним любви ничто, если нет высшего начала. Крест, на котором я висел, не для людей только лишь предназначался».

Про саванну я читал, что там водятся разные хищные звери, и потому нужно выбрать безопасное для ночлега место, желательно где-то на возвышенности. И, вот, впереди гора, на горе чернеет готический собор с прилегающем к нему монастырем. На пути к нему осмысление прошлого захватило меня. Гуманизм хорош тем, что ставит выскочку на место, указывая ему на других, подобных ему людей, имеющих такие же права, что и он. Моральный закон, прагматически охраняя людей друг от друга, располагается над ними, трансформируясь в святыню, почти в Бога. Однако почему я должен быть ему подвластен, принося ему себя в жертву? Разве в человечности можно найти божественность? И разве человечность заключается только в жертвенности? Большие жертвы, осуществляемые по зову чувства, но не разума, редко добиваются поставленной цели: их можно сравнить с безосновательной жертвой ферзя в шахматной партии за жалкую пешку, когда противник находит защиту против, казалось бы, неизбежного мата. Есть только одна косвенная польза от большой Жертвы, заключающая в создании Великого примера для последующих поколений по усечению собственных интересов. Если в слепой, как бы боговдохновенной, жертвенности ищут бога, то Ему следовало давно уничтожить себя за ничто. Может ли быть что-либо безумнее такого решения? Умные жертвы напротив весьма ценны, и потому случаются раз в две тысячи лет, и о них две тысячи лет помнят, поскольку много говорят. Божественность также в том, чтобы не бояться отдать свою жизнь, если действительно нужно отдать, когда иного выхода нет. Единственной основой принесения жертвы является собственное сознательное решение, которое, однако, может быть мотивировано умным доводом. Размышления мои были прерваны появлением группы паломников, шедших к собору для того, чтобы молиться с чистым сердцем Господу. Мое нутро воспылало, кровь прилила к голове: у меня начался религиозный жар. Господу приносил себя в жертву раб Божий.

Мы вошли в собор, где звучала бахова токката. И подумалось мне, насколько же велик Бог, управляющий миром разлетающихся галактик, в которых взрываются сверхновые звезды и неспешно созидаются прототуманности, и насколько же мал пред ним человек. Комочек материи, которому даже имя его не принадлежит, - как может он судить о Создателе? Что он такое, что Бог помнит о нем?! И тем не менее помнит… «и послал Сына своего единородного во искупление грехов рода человеческого» на позорную казнь. Под шубертовской «Ave Maria» наполнилось сердце мое благодарностью к Богу, и сами собой шевелились губы мои, произнося ему аллилуйя. На всякое свое действие, творимое не на благо церкви и Бога, я стал смотреть, как на греховное. Ах, если бы все, о, мой Боже, ощущали твое присутствие, то царствие Твое уже давно пришло бы на землю. Под руководством славных отцов церкви я осуществлял свое Послушание. Усмиряя плотские наслаждения едой, которые удаляли меня от Тебя, я прошел путь аскезы, закалившей мое тело. Оно, впрочем, не принадлежало уже мне, но было отдано Тебе. Молитва направляла ход моих необрезанных мыслей к светочу души моей,- Тебе. Я познал, что такое Любовь, и безбоязненно ходил пред Тобою, словно агнец. Под конец жизни, когда мирская суета стала совсем непереносимой, я молился целыми днями и ночами, забыв про потребности тела, перейдя на мед и воду (даже хлеба не ел). Братия мои похоронили меня в стенах монастыря, но дух мой не нашел тогда успокоения, приняв в конце концов плотский образ учителя гимназии. Все, кто принимал слово Твое из моих уст, становились мне, как братья и сестры, а кто не принимал его- тех я почитал за врагов, хотя и не делал им зла, помня Твои заветы. За активную пропаганду, где я не щадил и светские власти за их грехи, меня посадили в психиатрическую лечебницу, но и там оставалась опасность насильственного устранения. С божьей помощью я вышел оттуда, чтобы ловить юную рыбу для господина, ибо только она и ловилась. Чтобы ничто в жизни не отвлекало меня от подвига веры, я был холостяком и совершенным девственником, и оттого юные души и тела влекли меня к себе, но я не давал этому чувству разгораться, превращая его в красноречие. Небесная любовь не имеет в себе ничего плотского, так твердил я; пройдя монастырь, уже невозможно было сорваться. В обвинительных речах находилась мне услада, но какова же здесь награда? Ударом топора от дьявольского чада окончилась судьбы моей баллада.

Небесные силы воскресили и поставили меня среди пустыни, в полном одиночестве. «Боже, за что ты покинул меня?»- кричало мое сердце. Так прошли эти черные часы под недвижным солнцем, светившем, но не греющем. Я изменился, и мне привиделось, что с юга ковыляет человек, согнувшийся под чугунным крестом, и капли не пота, а крови падают на песок, расходясь там концентрическими волнами. Его, похоже, не интересовал окружающий мир, ибо он был пустынен для него: он шел потому, что должен повиноваться собственному велению, велению свыше. Подойдя ко мне почти вплотную, он взглянул в пропасть моих глаз и произнес: «Иди за мною». Я уклонился со словами: «Предпочитаю идти Своей дорогой. И если немного совпадает она с твоей, то это еще ничего не значит. Твоя ноша тяжела, но Ты Сам ее взвалил. Желаю всяческого успеха, до свидания!». Призрак исчез, чтобы появиться с севера в другом обличии. Передо мной возник властелин со скипетром в руке, в другой же лежала моя душа. Уста его громогласно возвещали благую весть: «Я победил смерть. Бог даровал жизнь всякому поверившему в Меня, а значит и в Него». Я отшатнулся в страхе, но не боясь его: «Не откажусь от столь знатного подарка, ценю Твой подвиг и награду Мне через Тебя, ибо я человек также. Но покупать жизнь у лукавого не намерен, достаточно земной. Я готов и к Смерти!… Но! Готов и к Жизни!». И еще, опустив глаза, сказал я Ему: «Уж извини, но когда ты был здесь, разве у тебя не требовали доказательств? Ты страшно злился, но согласись, что это требование разумно. Почему же я должен быть неосторожен?». Над его головой четко выделялся желтоватый нимб, над моей же авансом засветился фиолетовый луч, сужающийся кверху в будущем времен, и оттуда неслись чьи-то слова: «Я предпочитаю верить не в Бога, а в себя, как бога. Я стану богом, Я есмь бог!!!». С востока ко мне приближалось нечто, скрытое в огне, и до меня донесся глас: «Не спеши, человече. Ты считаешь себя равным Мне, но посмотри еще раз, кто Ты, а кто Я. Ты отрекся от южного и северного пути, имея дерзновение найти свою дорогу. Я буду испытывать тебя: таков ли ты, каким назвался? Мой взор пронзает Все и нет ничего, скрытого от него. Учти же в сердце своем, наглец, что буду испытывать тебя во дни жизни твоей. И не будет тебе никакого снисхождения, ибо так ты назвался. Иди же на запад, там демон ждет тебя, весьма мирный видом, но нет на земле ничего страшнее и ужаснее его. Если уйдешь от него, значит ты перестанешь быть человеком. Если задержишься, то уже не станешь богом». И вмиг исчез в потусторонних далях.


3

Передо мной развернулась дорога на Запад. Долго я шел по ней, пока не встретилась закусочная Макдональдс, а в кармане не зазвенели монеты. Оглядевшись, я обнаружил, что одет в рабочий комбинезон. Купив гамбургер и пиво (как утверждала реклама, «Бочкарев»- правильное пиво), я расположился у столика возле «голубого» экрана, где как раз шла трансляция с чемпионата мира «Россия-Тунис». А, вот, подошли и мои друзья по работе (я работал в крупной авторемонтной мастерской). Будет с кем обсудить ход встречи: «Ну кто так бьет штрафные?», «Как красиво наши разыграли стенку». Оторвавшись от экрана, я заметил, что Витек отпустил бороду, и шутливо спросил: «Вот, сразу видно, из лесу к нам пришел. Хорошо смотришься!». И он полусерьезно ответил: «Да, из деревни проездом. Тамошним девкам такие мужики больше по нраву». Юрок, наш мастер по смене, справился о здоровье Марьи Степановны, моей жены, и состоянии любимой дачи (провел ли наконец туда электричество?). Футбол закончился, немного еще посидев и выпив напоследок по рюмочке, мы побрели к автобусной остановке. Там стояла пенсионерка, не помню, как звали, в общем, она работала два или три года назад в нашей конторе. Поздоровались, разговорились, оказывается у нее произошло несчастье. Пару месяцев назад ее сын женился, и вот жена теперь в больнице: тяжело заболела летом воспалением легких, видимо, здоровье у нее с детства слабое. И это не все- ее сын потерял работу, а ее в наше время, как жену, найти очень и очень непросто. В общем, скинулись мы по сто рублей, как ни как, у человека беда. А больше денег давать было жалко. Постояв полчаса, погутарив, сели мы на автобус, правда, не все. Одна половина кампании и женщина остались ждать другого, поскольку жили в противоположном конце города. Часиков в девять вечера вернулся домой, к жене и дочке Юленьке (не забыть, надо проверить дневник, не наполучала ли троек в школе?). Завтра пятница, нужно доделать проклятый мотор у старого «Москвича», а в воскресенье… в воскресенье пойдем семьей на пикник. Лег я спать остепененным механиком, а проснулся молодым трейдером.

Восемь утра. Светло, бодро. Пока еще не разморил дневной зной. Играет «Эхо Москвы», Ace of Base. Прикольная попсовая песенка. К полдесятому успею в трейдерский центр, Симекс, называется. Надеваю старый костюм, который мне купили на прошлый день рождения, и новый зеленый галстук, непременно заметят, не отставать же от других: Сорос позавчера где-то классные ботинки раздобыл. По пути хорошо бы купить шоколадку для секретарши шефа Анюты. Так, что там пишет пейджер, как ведут себя «голубые фишки»… Вчера сообщили об отставке Касьянова, акции упадут, наверное, процентов на 30. Эх, надо было вчера продать, один предлагал на бирже излишек акций «Красного октября». Прибыль хорошая бы вышла. Придется, видимо, весь день сидеть у компьютера ,следить за скачками рынка. Ближайшие два дня не расслабиться. Ой, чуть не забыл, Анюта просила же диск с музыкой кантри, капризная. Зачем ей? А что делать? Может, удастся близко пообщаться на следующем уик-энде, намечается большой праздник с прогулкой на пароходе. Ля-ля… Вечером в ночной клуб не пойду, початюсь в Инете, может, подцеплю образованную девушку, о Бунине поговорю, хотя зачем мне како-то Бунин. Там-там, тарарам… А Генку здорово я обокрал, он ставил на то, что Касьянов удержится,- десять баксов с тебя, дружок. Как раз эту деньгу отложу на машину, немного не хватает, думаю, Ауди подойдет. «Хорошо в стране советской жить!» Ля-ля-ля…

И вот мне семьдесят, профессору социологии. Уж внуки детей давно женаты, а я смотрю, задумавшись ни о чем, в окно. Грузовик, а в нем водитель, куда ты едешь? Вот человек идет, верно, дело есть, а может нету. Энергией полны, проехали мотоциклисты, одеты в кожу и железо: игрушки молодых. Каким же глупым был я в юности моей?! Искал смысл жизни, а не знал, что он в ней самой. Смотрел я в дали, и был настолько близорук, что не ценил вокруг того, кто мне ни враг, ни друг. Считал себя ОСОБЕЕ других и возносил гуманитарные науки в такую высь, откуда все казалось низким. Но оказался лишь свечой в ряду свечей других, сгоравших вместе строем. Так гаснет сто, и возгорается сто десять. Что может большим благом быть для вещи среди вещей других, чем действовать согласно собственной природе? И всякий бунт бессмысленен и глуп. И всякий человек вполне закономерно устроиться стремится хорошо в сем мире, и ЭТО ХОРОШО. Не виноват никто, что он, возможно, окажется внизу и безработным ,и нет его заслуги в том, что вознесется вверх и станет президентом. Мы все отчасти претенденты, однако, зачастую, необходимы лишь для заполнения среднего класса. Так образуется общественная пирамида, так электроны заполняют атом по числам 2,8,18, и ЭТО ХОРОШО. Так все безвинно, молча, существует. Чего ты мечешься, все это было. Помаешься немного teen-ом и перестанешь, когда наступит зрелая пора, и уж когда уляжешься в гробу, тогда и успокоишься навеки. Живи сейчас! СЕЙЧАС живи, мгновение, ты прекрасно! Пока глядят твои глаза и слышат звуки твои уши… Волнуйся и тревожься, здесь также ЖИЗНЬ! Наслаждайся красотой, едой, пока способен к этому. Страдай, ведь жизни нет без перца! Все пройдет ПОТОМ. Но то потом, а я еще ЖИВУ СЕЙЧАС, и в этом СЧАСТЛИВ! Зачем тянуться к Богу? Мне хватает моих друзей. Я удовлетворен текущим распорядком жизни. Бывает денег недостаток иногда, но это все преходяще, настанут лучшие дни. Разговариваю со студентами о Конте, Канте (его работа о «вечном» мире), Дюркгейме, после выпиваю чашку кофе- вот это как раз божественно. Ну а пока, все равно делать нечего, отгадаю кроссворд…

Когда же мне исполнилось три четверти века, и пришла пора умирать, я взял велосипед и поехал прочь из города. Таково было Мое решение. По дороге важно следить, чтобы тело мое не упало с него, и я не сдулся, подобно пробитой шине. Всякий резкий поворот мог привести к такой трагедии, всякое встречное и поперечное движение могло вызвать расконцентрацию внимания. Но самым опасным казалось уснуть при дальней езде по прямой. Одно лишь чувство утешало,- что приближаешься к цели, пусть и туманно различимой. Поначалу я сильно петлял, и путь был никак не схож с полетом стрелы, выпущенной из лука. Мда… я просто еще НЕ УМЕЛ кататься, ведь человек не создан для такой езды. Асфальтированная дорога сменилась проселочной колеей шириной в пару шагов, настолько узкой, что туда мог вместиться лишь ОДИН человек в раз. Велосипед, однако, не ехал, а, похоже, летел над ней, и колеса его крутились как бы сами собой. Отъехав достаточно далеко, я рискнул оглянуться назад (вспомнилась почему-то история жены Лота, превратившейся в соляной столб). Над городом, несмотря на ясную погоду, распластался сумрачный демон, лениво наблюдающий за происходящем ниже. Один глаз его устало прикрывало веко, на котором виднелось серое очертание пассивности, а широко раскрытый другой глаз светился красным цветом (его иногда сменял желтый, почти как солнечный), и в отсвете его читалась активность. В одно его ухо влетал шум улицы со всему стуками и визгом, а из другого вылетали пляшущие музыканты с милыми звуками скрипок и флейт (кто-то, возможно, услышал бы и барабаны). Руки его простирались от одного конца города до другого, будучи сделаны из стали обычая. Ноги демона уходили глубоко в землю и поросли серой шерстью, от них дышала Природа. И демон был гермафродит или, как чудесно описывал Платон, андрогин. Колеблющееся на ветру тело его покрывала фигурная татуировка, само же оно было голым, за исключением надетой набедренной повязки, края которой окаймляли колокольчики, звеневшие «а что скажут другие?». Я погрозил демону кулаком: «Да, немногие уходили от тебя. Глупцы, имевшие в себе большую спесь, подвергались избиению: кто-то не выдерживал и под конец жизни слезно умолял тебя простить их бунт, кто-то шел катился дальше под откос и разбивался даже насмерть. Взор мой смотрит на тебя, и он ДВОЙНОЙ. Тебе кажется, что я еще в городе, но Я уже не там и, хотя бунтовать открыто не намерен, но ВСЕ для меня РЕШИЛОСЬ».

Наступил поздний вечер, и, дух познания, знай, что это была необходимая отсрочка перед утренней зарей. Велосипед мой внезапно вылетел с дороги и, как будто, с трамплина ринулся в темноту. Время прервало свой бег, и раздался Логос из вечности. Мой друг, тот сон был настолько длинен, что пересказ его утомителен. Подумай же над тем, что я рассказал, и знай, что самое интересное впереди. На твои вопросы, разумеется, есть ответ, но имей терпение, ибо это добродетель богов.


Идея написания: лето 2001- май 2002

Дата написания: май, начало июня 2002.


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница