Проблема научной оценки значения российских экономических реформ начала 1990-х гг. Д. В. Маслов, д и. н., зав кафедрой




Скачать 128.46 Kb.
Дата29.04.2016
Размер128.46 Kb.
Проблема научной оценки значения российских экономических реформ начала 1990-х гг.

Д.В. Маслов, д.и.н.,

зав. кафедрой

Филиала ФГБОУ ВПО

«Московский государственный

индустриальный университет»

в г. Сергиевом Посаде,

профессор кафедры новейшей истории России

Московского государственного областного университета

Актуальность заявленной темы заключается, во-первых, в том, что не только исследователи, но и общество в целом не пришли к консенсусу в оценке значения и результатов экономических реформ начала 1990-х гг. в России. Причем в оценивании явно доминирует эмоциональная составляющая. Во-вторых, до сих пор преобразования того периода не «вписаны» в общий контекст отечественных реформ ХХ века, что затрудняет понимание того и другого. И, в-третьих, осмысление темы необходимо в практических целях проведения реформ в настоящее время, чего нельзя сделать грамотно без адекватной оценки событий двадцатилетней давности.

Разработка темы осуществляется фактически с начала реформ. В ее историографии явно выделяются два направления, которые условно можно назвать «критическим» (позитивные результаты реформ могут при этом признаваться, но акцент смещается исключительно на их негативные последствия – С.С. Сулакшин, В.Э. Багдасарян, Н.Я. Петраков и др.) и «либеральным» (при известных изъянах преобразований подчеркивается их во многом вынужденный характер и позитивные результаты – Е.Т. Гайдар, Е.Г. Ясин, Л.И. Лопатников и др.). Е.Г. Ясин выделяет еще «эволюционное» направление, но по выводам его представители, на мой взгляд, близки к «критикам»1. Нормальной дискуссии представителей обоих направлений пока не получается. Позиции оппонентов расходятся по ключевым вопросам – причины реформ, их содержание и «цена».

Предлагаемое выступление базируется на изучении различных категорий источников и научной литературы. Источники представлены официальными документами союзного и российского руководства начала 1990-х гг., отражающими «войну законов» в процессе перехода к рынку. Другую группу источников составляют данные официальной статистики, формирующие картину состояния советской экономики накануне рыночных преобразований и в самом их начале. Привлечены в т.ч. и недавно опубликованные незначительными тиражами архивные документы Госбанка СССР, не введенные в широкий научный оборот. Отдельную группу источников составляют мемуары политических деятелей, которые в какой-то степени являются одновременно и исследованиями.

Собственно исследования представлены работами упомянутых выше и других экономистов «гайдаровской школы» и иных, в т.ч. оппонирующих, направлений (из последних по времени изданий интерес для исследователя представляет, в частности, работа П. Авена и А. Коха2, представляющая собой сборник интервью с ключевыми действующими лицами эпохи).

Доклад носит преимущественно теоретико-методологический характер, является результатом проводимых автором в последние годы исследований (результаты апробировались в т.ч. и на международных и всероссийских конференциях) и нацелен на поиск адекватного научного инструментария для оценки указанных в реформ в конкретном историческом контексте. Наработки данного исследования могут быть использованы и для анализа других реформ в российской истории, а также и в качестве инструмента при планировании преобразований в будущем.

Проведенная автором «инвентаризация» содержания полемики по данному вопросу позволяет кратко сформулировать основные результаты исследования.

Первое. На первый план выходит проблема социальной, экономической, политической и духовной составляющих либерализма, его сущности в целом, которая определяла цели преобразований 1990-х гг. В более широком плане дискутируется и вопрос о степени адаптивности российского общества к либеральной модели. Оппоненты либералов исходят из того, что сама природа либерализма во всех ее проявлениях закономерно породила уродливые формы социальных преобразований и обрекла последние на неудачу. Либералы продолжают настаивать, что содержание либерализма основано на необходимых для любого (в принципе) социума чертах, а выдвигаемые против либерализма обвинения опровергаются самой действительностью развитых стран мира, успешно реализовывающих эту модель3.

Существует ли в науке единство представлений о том, что считать либеральной политикой и либеральными реформами? Какими критериями руководствуются исследователи при определении реформ и реформаторов как либеральных? Вопрос принципиальный, т.к. от его решения зависит и оценка реформ. Значительная часть нашей общественности, политической элиты (в т.ч. руководители экономических ведомств) и исследователей квалифицируют проводимую с начала политику 1992 г. как крайне либеральную.

Возражение либералов по этому поводу строится на том, что оппоненты необоснованно выводят либеральный характер экономической политики того периода из сравнения с советским временем, слишком очевидная разница с которым призвана служить доказательством крайнего либерализма. Но по критериям рыночной экономики и защиты прав предпринимателей, в частности, валютную политику начала 1990-х гг. не все либералы признают либеральной. Попытки решения, в частности, проблемы оттока капитала на Запад административными методами обречены, по их мнению, на неуспех, т.к. приток капитала могут обеспечить не запретительные или ограничительные меры, а соответствующие экономические условия. Причем то, что эти условия не соответствуют представлениям классического либерализма, и является доказательством нелиберальности валютной экономической политики4.

Острым остается и вопрос об адекватности либерализма российской экономике. Многократно высказаны сомнения (или категорические суждения) в необходимости приглашения западных специалистов, часть из которых, по сведениям, впоследствии даже разочаровались в своем эксперименте. Правда, не совсем ясно, можно ли было обойтись без таких специалистов в условиях отсутствия опыта рыночных реформ (не считая нэпа) в России. Ведь как признают российские экономисты со стажем, ничему другому, кроме основ плановой экономики, их не учили. Будущие же члены гайдаровской команды еще в начале 1980-х гг. дискутировали между собой по не без труда добытым западным изданиям по вопросам рыночной экономики.

Вывод о «нелиберальности» российского общества часто апеллирует к неудавшемуся опыту становления российского капитализма в начале ХХ в. Особое внимание в этом плане стоит обратить на аграрную реформу П.А. Столыпина, находящуюся все последние годы в центре внимания исследователей. Одной из причин ее незавершенности называется отторжение крестьянским миром либеральных принципов реформы. Упоминается и крах либеральных политиков в революции 1917 г. Отмечается и неудача, условно говоря, советских либеральных начинаний, связываемых то с нэпом и идеями Бухарина, то с хрущевской «оттепелью», то с косыгинскими реформами. Даже если не вдаваться в дискуссию о правомерности таких характеристик, следует признать, что против либерализма в России сложилась достаточно длительная историческая и интеллектуальная традиция. Однако следует ли из этого факта вывод о невозможности укоренения либеральных ценностей в России в настоящем и будущем? Если отвечать на этот вопрос положительно, то в таком случае пришлось бы признать, что любые социальные институты могут возникать только сразу, либо не возникать вообще. Но мировая и отечественная история показывают, что чаще всего имеет место некий предварительный этап, в ходе которого происходит своего рода апробация новых ценностей. Она может закончиться их отторжением или модификацией, но вовсе не исключает имплементации.

Но «усваиваемость» российским обществом либеральных ценностей подтверждается не только теоретически. Ко многим вещам мы привыкли настолько, что не отдаем себе отчет в их либеральном происхождении. Мы возмущаемся непрозрачностью власти, выборов, незащищенностью бизнеса, отсутствием надлежащих гарантий прав и свобод личности, давлением государства на институты гражданского общества. А что это, по сути, если не укрепляющиеся ростки либерального сознания!?

Второе. В вопросе о причинах преобразований начала 1990-х гг. оппоненты либералов нередко пытаются представить дореформенную ситуацию как приемлемую, апеллируя при этом, однако, к более раннему периоду, что методологически не совсем корректно. Анализ данного вопроса позволяет автору представить ряд соображений по методологии оценки экономического состояния общества на старте преобразований.

Оппоненты либералов в своих оценках дореформенного состояния экономики апеллируют фактически не к периоду 1990-1991 гг., а к середине 1980-х гг. (хотя и не говорят об этом явно). Правда, порой позиции сторон ненадолго сближаются.

Так, Е.Г. Ясин, полемизируя с оппонентами, критикует их за представление о России 1990-х гг. как об обычной развивающейся стране, как бы проходящей путь естественного развития, где всё можно делать постепенно и применять любые рецепты оздоровления экономики. Ясин упрекает таких экспертов за непонимание глубины произошедших у нас революционных перемен, облаченных «в одежды реформ»5.

Похоже об исходной точке реформ говорит и оппонент Ясина Н.Я. Петраков. Он полагает, что в 1992 г. реформаторами был выбран «экономически неадекватный объекту реформирования метод трансформации российской хозяйственной системы». Шоковая терапия применима, по его мнению, для лечения больной рыночной экономики, в России же рынок еще надо было создать6.

Критикуя приватизацию, Петраков ссылается на нерешенность ее заявленной реформаторами цели – создания класса эффективных собственников. С этим аргументом можно и согласиться, хотя здесь есть вопрос меры, ведь какое-то количество вполне эффективных собственников всё-таки появилось. Если обратиться к высказываниям идеологов приватизации и изъять из них неизбежную пропагандистскую составляющую, то можно отметить проходящее красной нитью представление о том, что из всех возможных собственников государство является наименее эффективным. С этой точки зрения приватизация открыла возможность воспитания таких собственников. Если вернуться к тезису оппонентов «приватизаторов», то не совсем понятно, откуда же должны были взяться эффективные собственники в, так сказать, готовом виде в России начала 1990-х гг. после десятилетий господства государственной собственности? При этом предполагается наличие согласия о критериях отнесения собственника к эффективным, что также не является закрытой темой.

Третье. По-разному видится оппонентами и содержание «гайдаровских» реформ. Активно осуществляется поиск альтернатив «шоковой терапии», однако оценка несостоявшихся вариантов по понятным причинам затруднена и не подтверждена социальной практикой. Немалое значение имеет и сугубо эмоциональное представление ряда исследователей о некой возможности проведения реформ в конкретных условиях начала 1990-х гг. с минимизацией негативных последствий для общества.

Так, по «горячим следам» шокотерапии Н. Шмелев признал, что делать надо было то же, что делал Гайдар, но «по-другому». Примечательно, что оптимальным в условиях 1992 г. Шмелев называет даже более полную либерализацию цен (оптовых и розничных), на что правительство Гайдара не решилось (хотя проведение таких мер признано Шмелевым затруднительным по социально-политическим причинам)7.

Остается открытым вопрос о правомерности квалификации реформ начала 1990-х гг. как «шокотерапии». Уже с весны 1992 г., как только проявились первые трудности социального характера, российский парламент начал принимать законы, увеличивавшие расходы бюджета и тем самым подрывавшие жесткую монетаристскую политику правительства. Однако в современных оценках реформ это обстоятельство обычно не учитывается. Но чистоту либерального «эксперимента» оно, безусловно, подпортило.

Четвертое. Вопрос оценки результатов реформ в России является предметом острой полемики. При этом значение последствий позитивных (рост инвестиций, расширение возможностей для предпринимательства, включение в мировую экономику и пр.) вступает в противоречие с незабытыми по сей день ближайшими негативными результатами и зигзагами последующей государственной политики. Полагаю, что с течением времени значение первого будет усиливаться обратно пропорционально весомости второго. Основания для этого следующие.

В условиях нынешнего доминирования мнения о провале реформ заявленный тезис может показаться странным. Показатели, что называется, вопиют и не оспариваются и либералами. Так, к 1998 г. ВВП по отношению к 1990 г. сократился на 40%, промышленное производство – на 55%, реальные доходы населения – на 30-35%, инвестиции в основной капитал – на три четверти8. Но вывод об итогах реформ должен вытекать из ее целей. По Ясину, провалом это может считаться по отношению к такой цели реформ, как немедленный рост производства и благосостояния, тогда как на самом деле целями являлись создание таких принципиально новых институтов, как частная собственность, свободные цены, открытая экономика. Если исходить из этих целей, то следует констатировать очевидный успех реформ, который стал особенно осязаемым в 1999-2003 гг.

Столь же очевидный спад производства в 1990-е гг. во многом объяснялся сокращением военно-промышленного комплекса, который экономика уже не могла переварить в прежних масштабах. Естественно, что на микросоциальном уровне это означало огромное число личных драм и трагедий. Но были ли этому реальные альтернативы не вообще, в тех конкретных условиях? Критиковавший реформаторов Шмелев еще в 1992 г. считал, что спад производства был необходим (но не в сфере потребительских отраслей)9.

Почему же в обществе и в науке доминирует резко отрицательная оценка результатов реформ? Полагаю, надо учитывать ряд обстоятельств, затрудняющих беспристрастный взгляд на эти преобразования. Во-первых, сами реформаторы впоследствии признавали слабую информационную обеспеченность проводимой реформы. На мой взгляд, причина несколько глубже. Советская идеология и экономическая наука десятилетиями внушали тезис о неизменно поступательном экономическом развитии общества, основанном на правильном управлении. У большинства граждан выработалось убеждение в том, что любая экономическая реформа как элемент управленческой стратегии автоматически должна вести к скорому и осязаемому улучшению жизни. Еще и по сей день даже в учебниках по обществознанию реформы определяют как способ улучшения жизни, что нередко воспринимается буквально. К непониманию общих закономерностей проведения реформ добавлялось незнание даже большинством специалистов механизмов функционирования рыночной экономики.

Но возникает и другой вопрос: как получилось, что граждане очень быстро забыли пустые полки магазинов и карточную систему 1990-1991 гг.? Вполне возможно, что в данном случае мы имеем дело с эффектом, выявленным по результатам «шоковой терапии» в Польше. Проведенные там социологами исследования показали, что дефицит денег ощущался людьми острее, чем дефицит товаров.

Есть и третье обстоятельство, объясняющее негативные оценки реформ: фактор временного порядка. Ясин пишет о позитивных результатах реформ, проявившихся преимущественно с 1999 г. Но к этому времени с момента начала «шоковой терапии» прошло семь лет, вобравших в себя помимо прочих трудностей экономические кризисы 1994 и 1998 гг. Если обратиться к опыту либеральных реформ в российской истории начиная с Александра II, то можно заметить отсроченный эффект их положительных результатов. Это, очевидно, понимал Столыпин, просивший, но не получивший «двадцати лет спокойствия» для своих преобразований. Экономическая и социальная обстановка в СССР начала заметно ухудшаться, по крайней мере, с 1989 г., и люди с их точки зрения обоснованно ожидали реальных улучшений после нескольких лет экономических шараханий и нерешительности.

Фактор временного порядка дает о себе знать и при ссылке на криминализацию российской экономики как один из результатов ее реформирования, по мнению критиков либералов. Сам по себе факт криминализации неоспорим. Но объективность требует заметить столь же очевидные ее истоки еще в перестроечный период (а отчасти и ранее), особенно после принятия Закона СССР о кооперации. Об этом, кстати, неоднократно писали и сами критики либералов.

Фактор времени приходится учитывать и в том отношении, что уже с 1993 г. новое правительство существенно скорректировало прежний либеральный курс. Поэтому давая оценку последствий реформ, в т.ч. и раскрутки инфляции, надо учитывать деятельность не только гайдаровской команды, но и тех, кто пришел весьма скоро им на смену, а также во многом популистскую активность народных депутатов России.

Временной фактор будет играть в пользу нарастания позитивных оценок реформ в том плане, что боль социально-экономических потерь начала 1990-х гг. постепенно будет стихать, а очевидные достижения реформ сохранятся. Другое дело, что на эти достижения в последнее время накладываются новые негативные обстоятельства, в т.ч. и международного характера. Но возлагать вину за это на реформаторов начала 1990-х гг. было бы несерьезно.

Экономическая современность 2000-х гг. выступает как критерий ретроспективной оценки реформ начала 1990-х гг. Государство усилило свои позиции в экономике, как предлагали критики либералов, но заявленной модернизации экономики так и не произошло. Более того. Переживаемый в наши дни российской экономикой кризис фактически подталкивает власти именно к либеральным методам экономической политики.

Остается еще вопрос, лежащий вне научных категорий – это вопрос о справедливости сложившегося порядка, при котором выиграли представители крупного бизнеса. Как считают либералы, в условиях революционных перемен параметры справедливости неясны. Социальное расслоение в условиях рыночных реформ неизбежно, хотя реформаторы не ожидали таких его масштабов в России10. Возражая либералам, отметим, что традиционно понимание справедливости в России обильно сдобрено уравнительными представлениями. Никак не вписывающиеся в них рыночные реформы, скорее всего, так и останутся в социальной памяти как несправедливые. От этого едва ли можно уйти. Но справедлива ли история вообще?

Подытоживая, отмечу, что научная оценка рыночных реформ начала 1990-х гг. существенно затруднена сегодня действием прежде всего факторов социально-психологического порядка. Весьма значительная часть населения, особенно на первом этапе, понесла потери от начатых преобразований. Не менее, казалось бы, очевидные позитивные последствия реформ оказались в тени нарастающих трудностей. Против либералов сыграл и тот далекий от экономики факт, что осенью 1993 г. оппоненты шокотерапии – российские депутаты – потерпели поражение в конфликте с исполнительной властью и оказались в роли тех, кому перепало сострадание значительной части общества. Либерал-реформаторы оказались в одном «окопе» с Президентом, что в глазах общества перекладывало и на них часть вины.

Объективная оценка реформ начала 1990-х гг. вовсе не предполагает шараханье из одной крайности в другую. Речь не идет об огульном оправдании сделанного. Задача заключается в том, чтобы максимально освободившись от эмоций, отсекая привходящие обстоятельства, понять, почему в тех конкретных условиях произошло так, а не иначе. На наш взгляд, имеющиеся на сегодня факты дают такую возможность.



1 Ясин Е.Г. Приживется ли демократия в России. М., 2012.

2 Авен П., Кох А. Революция Гайдара: История реформ 90-х из первых рук. М., 2013.

3 Об особенностях отечественного либерализма см.: Соловьев А.И. Либерализм: теория, состояние, прогноз. Материалы научного семинара. Вып. № 5. М., 2010. С. 32-38.

4 Банковское право Российской Федерации. Особенная часть: В 2 т.: Учебник / отв. ред. Г.А. Тосунян. М., 2002. Т. 1. С. 39-40.

5 Ясин Е.Г. Указ. соч., с. 516.

6 Петраков Н.Я. Русская рулетка: экономический эксперимент ценою 150 миллионов жизней. М., 1998. С. 194-195.

7 Шмелев Н.П. Авансы и долги (вчера и завтра российских экономических реформ). М., 1996. С. 208.

8 Ясин Е.Г. Указ. соч., с. 153.

9 Шмелев Н.П. Указ. соч., с. 221.

10 Ясин Е.Г. Указ. соч., с. 515.


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница