притча) Посвящается детям «райка», исповеди которых положены в основу этой пьесы




Скачать 422.14 Kb.
Дата11.03.2016
Размер422.14 Kb.


Тимофей Ильевский
« ГЛАВА СЕДЬМАЯ »

(притча)
Посвящается детям «РАЙКА»,
исповеди которых положены в основу этой пьесы.



Действующие лица:


Дети и подростки:



МАЛОЙ МАЛАЯ
ОЧКАРИК ПЕВИЦА
СУТУЛЫЙ МИЛКА
ЛЫСЫЙ КРАШЕННАЯ
ДЛИННЫЙ РЫЖАЯ
БЕЛЫЙ СИПЛАЯ
ГОМЕР МОЛЧУХА

ЧУЖОЙ ЧУЖАЯ



А ТАКЖЕ:



СТАРИК


БРЕСТ


В кромешной темноте раздаётся крик петуха. Следом – блеяние, хрюканье, щебетание, мычание, ржание… Звуки доносятся откуда-то издали, приглушённо. Потом наступает тишина, нарушаемая лишь падающими каплями. Во мраке кто-то начинает ворочаться, кашлять, тихо ругаться. Чиркают, но так и не загораются спички: одна, другая, третья… Включается карманный фонарик. Кто-то передвигается в темноте. Гремят кастрюли, что-то падает…
ГОЛОСА. - Достал, дурак!

- Дай поспать!

- Каждое утро одно и тоже!

- Откуда ты знаешь, что это утро?

- Да сколько это будет продолжаться?

- Хватит вам орать, придурки!

ОБЛАДАТЕЛЬ ФОНАРИКА (очень спокойно). Что-нибудь осталось пожрать?

ГОЛОС. Нашёл время жрать!


ОБЛАДАТЬ ФОНАРИКА. А сколько сейчас времени?

ГОЛОСА. - Нашёл, что спросить!

- Откуда мы знаем, сколько времени?

- Ты ещё спроси, какой сегодня день, месяц, год!


Молчание. Падают капли. Обладатель фонарика с грохотом сбрасывает на пол кастрюлю. Изо всех углов вскакивают тени и бросаются к нарушителю спокойствия.

ГОЛОСА. - Хватит психовать!

- Одному тебе, что ли плохо?

- Все хотят жрать!

- Все хотят спать!

- Все хотят знать, сколько сейчас времени!


Молчание. Падают капли.
РЫЖАЯ (наигранно-бодро). С добрым утром, дорогие радиослушатели! Начинаем комплекс оздоровительных упражнений! Раз – два! Раз – два! Раз – два!!! (Делает несколько приседаний, бегает трусцой.) А теперь – переходим к водным процедурам! (Хватает таз с водой и начинает брызгаться.)

ВОПЛИ (из темноты). - А – а – а! Перестань, чокнутая!

- Только плесни! – Убью!

- Уберись, холодно!

- Мамочка – а – а!!!
Начинается водная «феерия», сопровождаемая ором и беготнёй. Снова кричит петух. Шум стихает. Слышно, как падают капли. Становятся различимы лица: лица подростков и детей. Трудно понять, сколько их, трудно отличить мальчиков от девочек, невозможно догадаться, где они находятся. Обстановка хаотична, предназначение отдельных предметов вообще не объяснимо формальной логикой. Кто-то пытается навести порядок, но после нескольких вялых попыток бросает это бессмысленное занятие. Кто-то пытается уснуть снова. Кто-то роется в вещах. Кто-то на чём-то заиграл. Кто-то то ли запел, то ли завыл, то ли заплакал.
БЕЛЫЙ. Я щас кому-то повою там!

ЛЫСЫЙ. Нас разбудил не жаворонка голос, а пенье соловья. Он по ночам поёт вон там, на дереве граната. Поверь, мой милый, это – соловей!


В темноте раздаётся девичий плач.
СИПЛАЯ. Дураки какие-то.

БЕЛЫЙ. За дурака по шее схлопочешь.

СИПЛАЯ. Очень испугались!

ЛЫСЫЙ. Больно много говорить стала.

СИПЛАЯ (Лысому). С тобой вообще никто не разговаривает.

ЛЫСЫЙ. Я с тобой разговариваю!

СИПЛАЯ. А я с тобой – нет!

ЛЫСЫЙ. Что-то очень смелая стала.

СИПЛАЯ. Тебя, что ли, бояться?

ЛЫСЫЙ. А что, не страшный? (Корчит дурацкую рожу.)

СИПЛАЯ. Дурак!

ЛЫСЫЙ. На себя посмотри, дурында!

СИПЛАЯ. Не дурнее тебя, недоумка.

ГОМЕР. Да заткнитесь вы оба! Как бабы базарные.

БЕЛЫЙ. А тебе обязательно влезть надо, миротворец хренов!

ГОМЕР. А у тебя так и чешутся руки. Не знаешь, куда сунуть…


Белый неожиданно бьет Гомера под дых. Завязывается ожесточённая драка, в которую втягиваются все мальчишки и даже некоторые девчонки.
КРИКИ ДЕРУЩИХСЯ. - Разнимите этих идиотов!

- Белый, хватит психовать!

- Ну всё, всё!

- Гомер, отпусти его!

- Они задушат друг друга!

- Пацаны, вы совсем охренели!

- Водой, водой их, как собак!
Кто-то хватает таз с водой и обливает дерущихся, те разлетаются в стороны.
БЕЛЫЙ. Я щас «банщика» в его же тазике утоплю!

ГОМЕР. Мозги есть? Где теперь сушиться?

ДЛИННЫЙ. Зато посидите спокойно хоть полчаса.

БЕЛЫЙ. Пошли вы все…


Гомер и Белый расходятся, стаскивая мокрую одежду. На центр выходит Малая. Она открывает коробку, где хранит своих кукол. Их много: больших и маленьких, старых и новых…
МАЛАЯ (кукле). Доброе утро, доченька! Не слышишь? Доброе утро, лежебока! Пора вставать! Солнце уже давно встало.

ЛЫСЫЙ. Солнце давно закатилось. И, похоже, навсегда.

ДЛИННЫЙ. Оставь Малую.

ЛЫСЫЙ. Никто её не трогает.

ДЛИННЫЙ. Ну так заткнись, Лысый, пока по шее не получил.

ЛЫСЫЙ (Длинному). Не с той ноги встал? (Отходит.)

МАЛАЯ (кукле). Не хочешь умываться? Грязнуля! А ну, покажи свои руки! И с такими руками ты легла в чистую постель? Как тебе не стыдно? Мама целыми днями стирает, все руки в цыпках! Ты совсем меня не жалеешь. (Делает вид, что расплакалась.) Проси у мамы прощения, негодница такая! Ах, не будешь? Тогда получай по попе! Вот так тебе, вот так! (Шлёпает куклу.)
Рыжая, наблюдавшая за происходящим, хватает куклу и начинает отрывать ей ноги, руки, голову. Малая заливается слезами. На помощь бросаются девочки.
СИПЛАЯ. Ну…ну…ну, ты…даёшь, Рыжая!

КРАШЕННАЯ (Рыжей). Ты – дура бешенная.

ПЕВИЦА. Девочки, что вы творите?

РЫЖАЯ (очень членораздельно). За – дол – ба – ли!!! (Отходит.)

МИЛКА (Малой). Не плачь. Сейчас мы её соберём, подлечим. Всё будет в порядке. (Собирает куклу.) Ну, вот… Одевай её, а то она совсем голенькая.

СУТУЛЫЙ. А ну, покажи, какая она голенькая.

МИЛКА. Дурак!

СУТУЛЫЙ. Не поздно-то в куклы играть, умные?

ПЕВИЦА. А тебе дело?

КРАШЕННАЯ. Он тоже хочет поиграть, да стесняется попросить.

СИПЛАЯ (Сутулому). Иди к нам! Мы для тебя ещё пару кукол разденем.

СУТУЛЫЙ. Вот если бы ты сама разделась!

СИПЛАЯ. Маленький ещё, подрасти.

ЛЫСЫЙ. А я уже большой.

СИПЛАЯ. А лысым слова не давали.

ЛЫСЫЙ (напяливает дурацкую шапку). Вот я уже и не лысый. Покажешь? (Лапает Сиплую.)

ДЛИННЫЙ. Наш шалун-щекотунщик опять перевозбудился.

СИПЛАЯ (влепляет Лысому пощёчину). Пошёл в жопу!

ЛЫСЫЙ (взрывается). Пошёл в жопу?! Уже иду! Уже пришёл! Мы все уже пришли! Мы все – в жопе! Здесь темно, как в жопе. И воняет, как в жопе. И вы все – говно! Кругом – одно говно!

МОЛЧУХА. Впечатляющий монолог. Достойный классика. «Весь мир – говно! И люди в нём – не лучше!»

ЛЫСЫЙ. О, Молчуха заговорила! Что случилось? Твой слух режет ненормативная лексика?

МОЛЧУХА. Ты – плебей.

ЛЫСЫЙ. Кто?

МОЛЧУХА. Пошлый плебей.

ЛЫСЫЙ. Я не пошлый плебей. Я – ушлый плейбой!

СИПЛАЯ. О, да! Настоящий конь, вот с такими яйцами.

МОЛЧУХА. И одной извилиной.

СИПЛАЯ. Которая делит задницу пополам.

ЛЫСЫЙ. Остроумие так и прёт, так и плещет. (Отходит.)
Молчание. Все заняты своими делами, слышно, как падают капли. Откуда-то из темноты доносится тихий хруст. Белый выходит на свет, прислушивается, идёт на звук и выволакивает за шиворот Очкарика, зажимающего в кулаке сухарик.
БЕЛЫЙ. Жрать, Очкарик, захотелось? Жрать хочется всем. (Выхватывает сухарик с явным намерением съесть его, но останавливается, пронзаемый пристальными взглядами со всех сторон. Усмехается и бросает сухарик Чужому.) Жри, Чужой!
Чужой долго смотрит на сухарик, потом поднимает его и относит Малому. Белый выхватывает сухарик и бросает в темноту. После некоторого оцепенения сначала Очкарик, а за ним ещё несколько малышей уходят искать потерю. Где-то кричит петух.
БЕЛЫЙ (орёт). Почему у этой крикливой птицы всегда есть жрачка, а мы должны драться из-за чёрствой корочки хлеба?

ДЛИННЫЙ (совершенно спокойно). Потому что эта птица ни в чём не виновата.

БЕЛЫЙ (орёт). А я в чём виноват?

ДЛИННЫЙ. Не знаю.

БЕЛЫЙ. А кто знает?

ГОМЕР. Никто не знает, кроме тебя.

БЕЛЫЙ. Какой ты умный! Объяснил! А я-то, дурак… Значит, я сам должен знать?

ГОМЕР. Возможно.

БЕЛЫЙ. А я вот, представь себе, понятия не имею…

ЛЫСЫЙ. Сидим тут, как скотина бессловесная…

РЫЖАЯ. Сколько можно об одном и том же!

БЕЛЫЙ. Пока мне не дадут ответа: за что?

РЫЖАЯ. Я тебе скажу, за что! (Обнимает и целует Белого.) За то, что ты не любишь меня. (Все хохочут.)

БЕЛЫЙ (грубо отталкивает Рыжую). Рыжая, отвали!

РЫЖАЯ (поглаживая себя по бёдрам). Я тебе не нравлюсь?

ЧУЖАЯ. Была бы сухариком, нравилась бы больше.

РЫЖАЯ (продолжая липнуть к Белому). Я стану твоим сухариком, я дам себя полизать, пожевать, откусить и даже проглотить…

БЕЛЫЙ. Сутулый пусть тебя пожуёт.

СУТУЛЫЙ. Меня стошнит.

ЛЫСЫЙ. Не стошнит. Тошнить не чем. Срать тоже не чем.

РЫЖАЯ. Ты, Белый, совсем не романтичен.

СИПЛАЯ. Романтика и голод – понятия не совместные.

КРАШЕННАЯ (разгадывая кроссворд). Сладкий плод. Шесть букв.

ЧУЖОЙ. Яблоко.

РЫЖАЯ (задумчиво). Яблоко…

МОЛЧУХА. Нет яблока – нет любви…


Рыжая неожиданно заливается слезами и убегает в темноту. Некоторое время все молчат.
МИЛКА. Отгадайте загадку. Из пункта А в пункт Б вышел поезд. Через два часа из пункта Б в пункт А по тем же рельсам вышел другой поезд. Спрашивается: почему они не столкнулись?
Молчание. Слышно, как падают капли.
СУТУЛЫЙ. Ну, и?…

МИЛКА. Не судьба. (Никто не реагирует.)

СУТУЛЫЙ. Смешно.
Молчание. Падают капли. Потом из тёмного угла доносятся голоса спорящих мальчишек.
ОЧКАРИК. Оно ненастоящее… Ой, да не надо…

МАЛОЙ. Спорим, что настоящее…

ОЧКАРИК. Откуда – настоящее?

МАЛОЙ (выходит на свет). Смотри: здесь всё настоящее. (Высыпает из мешочка камешки, ракушки и стеклышки.) И золото настоящее… (Мальчишки и девчонки, которые поменьше, начинают изучать «сокровища».)

ОЧКАРИК. Ну, камни, похоже, настоящие…

МАЛАЯ. Милка, смотри, какое стёклышко! Гляди на просвет.

МИЛКА. Здорово! Всё синее-пресинее.

КРАШЕННАЯ. Дай посмотреть… Точно… Даже Рыжая – и та синяя.

РЫЖАЯ (озлобленно). Хватит на меня пялиться!

ОЧКАРИК (разглядывая самородок). Да никакое это не золото… Откуда взял?

МАЛОЙ. Нашёл.

ОЧКАРИК. Спроси у Гомера, золото это или нет.

ГОМЕР (попробовав самородок на зуб). Золото, пацаны. Самое обыкновенное золото.

МАЛОЙ. Ну, вот! Я же говорил. На него можно купить целый дом, даже два дома! (Гомер отдаёт самородок и, снисходительно улыбаясь, отходит.)

ЛЫСЫЙ (Малому). Воткни себе это золото… в задницу. Дом он купит! Попробуй на него хотя бы буханку хлеба купить.

МАЛОЙ. Может, потом пригодится.

РЫЖАЯ. Ничего тебе, Малой, потом не пригодится… Даже сам себе ты не пригодишься.

СИПЛАЯ. Перестань его пугать.

РЫЖАЯ. Кто его пугает?

СИПЛАЯ. Ты пугаешь. Он ничего не понимает.

РЫЖАЯ. Я тоже ничего не понимаю, но подозреваю, чем всё это закончится.

МОЛЧУХА. Замолчите.

РЫЖАЯ. За – дол – ба – ли. (Отходит.)

МОЛЧУХА (Малому). Спрячь свои драгоценности. Они тебе ещё пригодятся… И дом ты купишь… когда-нибудь… Если не купишь, так построишь…

БЕЛЫЙ (Молчухе, со смехом). Что ты его жалеешь? Они (Показывает наверх.) нас не жалеют, а мы должны вот с этими (Обводит рукой малышей.) сюсюкаться.

МОЛЧУХА. Они маленькие.

БЕЛЫЙ. Меня за взрослого те (Показывает наверх.) тоже не считают.

МОЛЧУХА. Каждый сам определяет, взрослый он или нет.

БЕЛЫЙ. И как же определяет?

МОЛЧУХА. По поступкам.

БЕЛЫЙ. По каким поступкам?

МОЛЧУХА. Взрослого – по взрослым.

БЕЛЫЙ. Это значит, не обижать маленьких, помогать стареньким, делиться со слабеньким, не дергать кошек за хвост? Одним словом, возлюби ближнего своего?

ЛЫСЫЙ (ржёт и ёрничает). Обмани ближнего своего, ибо ближний обманёт тебя и возрадуется!

БЕЛЫЙ. Заткнись, Лысый!

ЛЫСЫЙ. Сам заткнись! Чего ты тут раскомандовался? Тебя тут капитаном выбирали?

МОЛЧУХА. Разговор двух «взрослых» особей мужского пола.

ЛЫСЫЙ (Молчухе). В лоб дать?

МОЛЧУХА. Я бы даже сказала, «мужественного» пола!

БЕЛЫЙ (Лысому). Оставь эту «двинутую». (Отходят.)


Поближе к перебирающим камешки подсаживаются Крашенная и Певица.
КРАШЕННАЯ (демонстрируя засушенные в книге травинки и листики). По-моему, это называется полынь.

ПЕВИЦА. Полынь должна горько пахнуть. Дай понюхать. (Нюхает.)

КРАШЕННАЯ. Ну что? Чем пахнет?

ПЕВИЦА. Не пойму никак.

СУТУЛЫЙ (проходя мимо с кипой газет). Что ты там хочешь вынюхать? Здесь кругом воняет смолой.

ГОМЕР (с философской иронией). И деревом гофер!

БЕЛЫЙ (о Гомере). Ботаник хренов.

КРАШЕННАЯ (Сутулому). Иди, иди, читай свои газеты.

СИПЛАЯ. Что интересного пишут?

СУТУЛЫЙ. Тоже, что и пять месяцев назад.

СИПЛАЯ (с издёвкой). За какое число газетки?

СУТУЛЫЙ (подхватывая интонацию). За семнадцатое, второго месяца.

СИПЛАЯ. А посвежее нет?

СУТУЛЫЙ. Почта плохо работает. Мешают погодные условия.


Молчание. Падают капли.
КРАШЕННАЯ (показывая листочек). Это платан.

ПЕВИЦА. Красивое дерево.

МИЛКА. Жалко платан.

КРАШЕННАЯ. А это, кажется, назывался лавр.

ПЕВИЦА. А пахнет-то как!

МИЛКА. Жалко лавр.

КРАШЕННАЯ. А что же это? Кедр… или сосна…

ПЕВИЦА. Колючий.

МИЛКА. Жалко кедр… И сосну жалко.

РЫЖАЯ (взрывается). Да заткнётесь вы когда-нибудь?! Жалко лавр, жалко кедр!!! А себя вам не жалко?

МИЛКА. И себя жалко.

РЫЖАЯ. Вот сиди и жалей себя, дура. Сосну ей жалко!


Молчание. Падают капли.
МАЛАЯ. Холодно.

МИЛКА. Иди ко мне. Согрею. (Прижимает Малую.)

МАЛАЯ. Всё равно холодно. (Плачет.)

МАЛОЙ. Мне тоже холодно.

ОЧКАРИК. Здесь всегда холодно.
В темноте хнычут малыши. Слышно, как падают капли. Сутулый комкает газеты и пытается поджечь их. Спички ломаются.
ДЛИННЫЙ. Сутулый, угорим!

СУТУЛЫЙ. Или угорим, или согреемся.

ЧУЖОЙ. И не угорим, и не согреемся. Всё мокрое.
Сутулый бросает попытки разжечь костёр, снимает с Малого одежду и укутывает худенькое тельце несколькими слоями газет.
СУТУЛЫЙ. Теплее будет. Бумага греет.
Девчонки укутывают газетами Малую. Постепенно плач прекращается, только шуршат газеты, да падают капли.
КРАШЕННАЯ (показывая Милке и Певице листья). Это они здесь кажутся серыми, а на солнце – зеленые.

РЫЖАЯ (орёт). Заткнись! Нет никакого солнца! И цвета зелёного нет!

СИПЛАЯ (дразня Рыжую). И рыжего цвета нет.

РЫЖАЯ. Да, и рыжего цвета нет! Есть только серый, один серый!

СИПЛАЯ. Заткнись, достала уже.

РЫЖАЯ. Я тебя достала? А уж как вы меня достали!

КРАШЕННАЯ. Перестаньте, девочки!

РЫЖАЯ (Крашенной). А ты не лезь не в своё дело!

МОЛЧУХА. Сколько можно, в конце-концов!

РЫЖАЯ (Молчухе). Молчуха? – Вот и молчи! Без тебя разберёмся. (Срывается на крик.) Нет рыжего цвета! Есть только серый, серый, серый!

ОЧКАРИК (Малому). Отдай мой сухарик.

СИПЛАЯ (Крашенной о Рыжей). Как мне хочется врезать ей чем-нибудь.

РЫЖАЯ (Сиплой). Врежь. Чего стесняешься?

ПЕВИЦА (ссорящимся). Вам всем лечиться надо.

МАЛОЙ (Очкарику). Это мне отдали.

РЫЖАЯ (Певице). Ага, одна ты у нас здоровая! Остальные – больные.

БЕЛЫЙ. Девки, завязывайте с этим базаром!

ОЧКАРИК (Малому). Я нашёл этот сухарик. Значит, он – мой.

ЧУЖОЙ (Очкарику). Здесь нет ничего личного. Всё – общее.
Начинается перепалка, в которую втягиваются все, кроме Гомера и Молчухи. Реплики выкрикиваются перекрёстно, одновременно, зачастую обрывочно и невнятно:


  • Дайте же хоть минуту покоя.

  • Черт бы вас всех подрал!

  • Ну и дуры!

  • Не спорьте по пустякам.

  • Сосну ей жалко!

  • Разбегитесь в разные стороны.

  • Нет солнца! Нет!

  • Убери лапы, я сказала!

  • Холодно. Опять холодно.

  • Я жрать хочу!

  • Заткнись, тебя никто не спрашивает!

  • Это какой-то дурдом!


Игнорируя общий балаган, Гомер садится к длинному столу, берёт в руки металлическую миску и начинает стучать ею по деревянной столешнице. Ссорящиеся постепенно стихают, подтягиваются к столу и берут в руки миски… Пространство заполняется нарастающим грохотом.

Раздаётся скрип ржавых петель. Дети замирают. Откуда-то сверху спускается лестница. По ней, кряхтя и кашляя, спускается Старик. Черты его лица скрыты полумраком. На плече – ворон.

Он ставит на стол миску с сухарями, кувшин с молоком, осторожно кладёт куриное яйцо. Обходит стол. Трогает рукой голову каждого ребёнка, целует в темя самых маленьких и медленно удаляется.

Ещё несколько минут после его ухода дети не шевелятся и смотрят на еду. Ярко белеет на столе яйцо. Малой протягивает к нему руку и тотчас одёргивает, получив подзатыльник. Длинный пускает по кругу миску с сухарями. Каждый берёт по сухарю. Слышно, как падают капли и хрустят сухари. Потом по кругу пускается кувшин с молоком. Через несколько минут всё съедено и выпито. Только яйцо белеет на столе…

По сигналу Длинного каждый «выбрасывает» пальцы. Длинный считает, кому достанется яйцо. Жребий благосклонен к Молчухе. Поразмыслив, та передаёт яйцо Малой. Девочка медленно чистит яйцо, откусывает кусочек-другой и передаёт Малому… Смущенный голодными взглядами окружающих, тот не может поднести яйцо ко рту и заливается слезами.
РЫЖАЯ (очень медленно). За – дол – ба – ло…

ЛЫСЫЙ (кричит куда-то наверх). За что? За что, я спрашиваю?

СИПЛАЯ. Почему мы вынуждены сносить такие мучения? – Голод, холод, страх! Когда всему этому придёт конец?

СУТУЛЫЙ. Почему меня лишили солнца? Почему меня здесь заперли?

ДЛИННЫЙ (Певице, пытающейся что-то запеть). Ты хоть заткнись.

МИЛКА (успокаивает Малого). Перестань… Не плачь… Никто тебя не ругает… Ешь своё яйцо… Никто тебя не ругает… Ешь…

БЕЛЫЙ. Будь проклята эта сырость! Будь проклята эта темень! Будь всё проклято!

ГОМЕР. Всё и проклято. И я проклят, и они прокляты, и ты проклят.

БЕЛЫЙ. За что?

ГОМЕР. Наверное, есть за что.

БЕЛЫЙ. Да ни в чём я не… Чёрт с ним, пусть я виноват, смертельно виноват пусть… Но за что прокляты эти? (Обводит рукой малышей.)

ГОМЕР. Не знаю.

БЕЛЫЙ. А кто знает?

ГОМЕР. Наверное, кто-то знает.

БЕЛЫЙ. Что ты мне голову дуришь? Знает – не знает…

МОЛЧУХА. Они сами должны знать.

БЕЛЫЙ (не расслышав). Что? Кто? Не понял?

МОЛЧУХА. Каждый знает, за что он проклят. И они знают.

БЕЛЫЙ. Да они же совсем малые.

МОЛЧУХА. Возможно, возраст проклятью не помеха.

ЛЫСЫЙ. Слушайте, философы доморощенные, хватит чушь нести. Мы – всего лишь дети: кто младше, кто старше, но мы – всего лишь дети.

СИПЛАЯ. Как девок лапать, так ты – взрослый…

ЛЫСЫЙ. Ну, если пощупать тебя – это смертельный грех, то…

БЕЛЫЙ. Лысый, угомонись. (Гомеру, указывая на плачущего Малого.) Зачем этот страдает? Что он натворил, чтобы так мучаться? Сто лет греховодил? Шестьсот?

ГОМЕР (раздражённо). Оставь меня. Я сам ничего не понимаю.

БЕЛЫЙ. Длинный, а ты чего молчишь?

ДЛИННЫЙ. А чего говорить?

БЕЛЫЙ. Ты тоже считаешь, что все вокруг виноваты?

ДЛИННЫЙ. Я считаю, что ты слишком много сегодня говоришь. Возьми себя в руки, не будь бабой.

БЕЛЫЙ. О, мужик нашёлся!

ДЛИННЫЙ. Во всяком случае, не бегаю и не ору.

БЕЛЫЙ (поостыв). Потому что понять не могу…

ДЛИННЫЙ. Никто ничего понять не может, тебе же сказали…
Падают капли. Плачет Малой.
ЛЫСЫЙ. Когда он заткнётся? (Орёт на Малого.) Жри своё яйцо, никто у тебя его не забирает. (Малой голосит пуще прежнего.)

КРАШЕННАЯ (Лысому). Не кричи на него, недоумок. Ему страшно.

ЛЫСЫЙ. А всем остальным весело…

КРАШЕННАЯ. Ты – взрослее.

БЕЛЫЙ (кричит). Здесь взрослых нет! Здесь – только дети!

СИПЛАЯ. Понятно, понятно. Здесь – только дети… Поэтому, иди отдохни, ребёнок. Пожалей свою глотку и наши уши.


Вялый смех. Белый отходит в полумрак. Падают капли. Успокаивается Малой.
СУТУЛЫЙ (читает вслух газеты, вставляя реплики-комментарии). За прошлый год от рук насильников погибло… Ну, ничего себе!… Землетрясение унесло тысячи жизней… Переселенцы были побиты камнями… Принят указ о порядке применения смертной казни… Убийцами оказались… Ну, ясное дело кто…

РЫЖАЯ. Заткнись, а…

СУТУЛЫЙ (не обращая внимания). Разграблены лавки и магазины… Сожжено товара на сумму… Честным путём столько не заработаешь… В приступе гнева муж задушил жену, а потом… Ревнивый, однако, оказался… В давке, случившейся во время праздника, было задавлено… Ничего себе, праздничек получился!… И покалечено… Тоже не слабо!… Организаторы покончили собой по настоянию контролирующих органов…
Пока Сутулый «развлекает» публику цитатами, Чужая и Чужой начинают забавляться бабочками, изготовленными из газет и прикреплёнными к бамбуковым палочкам.
ОЧКАРИК (очень тихо). Милка, пообещай, что никому не скажешь.

МИЛКА (шёпотом). Обещаю.

ОЧКАРИК. У меня есть один грех.

МИЛКА. Какой?

ОЧКАРИК (мнётся). Не продашь?

МИЛКА. Не веришь, не говори.

ОЧКАРИК. Дело в том, что мне… нравились бабочки.

МИЛКА. Тоже мне, грех!

ОЧКАРИК. Дослушай. Значит, мне нравились бабочки… Я ловил их… А потом… потом протыкал иголкой и сушил. Сначала они дергали крылышками, потом умирали. Без крика, без единого звука даже… Хотя, возможно, они и кричали… Но я не слышал… Они ведь тихо кричат, наверно… Скажи, ведь это грех – убивать бабочек?

МИЛКА (наблюдая за «полётом» газетным бабочек). Не знаю. Все дети так делают. И я делала. А ещё я ловила жуков и рвала цветы, которые потом быстро умирали. Я тоже грешна?

ОЧКАРИК (после раздумья). Однажды мы с мальчишками насобирали червяков… больших таких, мясистых… Закрыли в железной банке… и бросили в костёр…

МИЛКА. Зачем?

ОЧКАРИК. Не помню… Хотелось посмотреть, что будет… Или ещё что… Не помню…

МИЛКА. Зажарились?

ОЧКАРИК. Побелели… Когда открыли банку, они в такой клубок смотались и были почему-то белые-пребелые, словно из них кровь куда-то выкачали… Мне так страшно было… Долго потом эти червяки снились… Мальчишек, с которыми тогда играл, – не помню, а червяки эти – как сейчас перед глазами стоят… А если попросить прощения?

МИЛКА. У кого? У бабочек и червяков?

ОЧКАРИК. У взрослых.

МИЛКА. Взрослые за бабочек и червяков не в ответе… И за цветы не в ответе.

СУТУЛЫЙ (продолжает зачитывать вслух газеты). Представители сексуальных меньшинств добиваются права на заключение однополых браков… Потребление алкоголя за прошедший год выросло в два раза… Всё потому, что год выдался засушливый.

РЫЖАЯ. Не то, что нынешний.

МАЛАЯ (Певице). Ты когда-нибудь пила водку?

ПЕВИЦА. Чего это ты?

МАЛАЯ. Ну, так…

ПЕВИЦА. Я не пила. (Переходит на шёпот.) Крашенная с Милкой пробовали.

МАЛАЯ. А пиво?

ПЕВИЦА. Что пиво? Пиво не опасно. Пила.

МАЛАЯ, А водка – грех?

ПЕВИЦА. Так говорят.

МАЛАЯ. Значит, Крашенная и Милка под грехом?

ПЕВИЦА. Да они не вдрызг. Только попробовали для интереса.

МАЛАЯ. Говорят, детям нельзя.

ПЕВИЦА. Дай взрослым волю, они детям всё запретят: конфеты, шоколад, пирожные.

МАЛАЯ. Да, взрослым только дай волю!

ПЕВИЦА. Зачем тебе про водку знать?

МАЛАЯ. Может, из-за них мы тут сидим. Слышала, что Молчуха сказала?

ПЕВИЦА. Глупая ты. Подумаешь, сто грамм водки на двоих!

МАЛАЯ. А сколько надо выпить, чтобы согрешить?

КРАШЕННАЯ (невольно услышавшая последнюю фразу). Ты грешить собралась? Подрасти немного.

МАЛАЯ (очень громко, с вызовом). А во сколько лет разрешено грешить? (Все оборачиваются.) Чего вы смотрите?… Во сколько лет разрешено грешить? (Молчание.)

ГОМЕР (Певице и Крашенной). Вы что, совсем съехали?

ПЕВИЦА. Ты не понял, она совсем о другом.

ГОМЕР. Что тут понимать! Смените тему, а то договоритесь чёрт знает до чего.

ЧУЖАЯ. Лучше договориться чёрт знает до чего, чем оказаться чёрт знает где по чёрт знает чьей милости.

ЛЫСЫЙ. Выражайся проще, называйте вещи своими именами, как я: мы в полной…

МОЛЧУХА (перебивая). Слышали уже.

МАЛАЯ. Во сколько лет разрешено грешить?

ЛЫСЫЙ. Ответьте ей что-нибудь, а то ведь я как отвечу!

СИПЛАЯ. Да уж, ты ответишь.

МОЛЧУХА (Малой). Грешить не разрешается. Вообще. Никогда.

ОЧКАРИК. Даже взрослым?

МОЛЧУХА. Даже взрослым.

МАЛОЙ. А кто им запрещает?

МОЛЧУХА. Есть один, который запрещает.

МАЛОЙ. Он самый старший?

МОЛЧУХА. Вроде того.

МАЛОЙ. Его всегда слушаются?

МОЛЧУХА. Не всегда.

МАЛОЙ. Значит, он не самый старший.

МОЛЧУХА. Люди думают, что старший.

МАЛОЙ. Думают, что старший, и не слушаются его? Зачем тогда выбирали?

ГОМЕР. Его никто не выбирал.

ОЧКАРИК. Сам себя назначил старшим?

ЛЫСЫЙ. Ага, как у нас – Белый.

БЕЛЫЙ. Никем я себя не назначал.


Молчание. Падают капли. Летают «газетные» бабочки.
ГОМЕР. Взрослым кажется, что ими кто-то управляет… Как они – нами… Как мы – этими «бабочками». Взрослым страшно остаться в этом мире старшими.

МАЛАЯ. Почему?

ГОМЕР. Наверно потому, что взрослые – это всего лишь выросшие дети.

МАЛОЙ. Как зовут их старшего?

МОЛЧУХА. Они называют его по-разному, но я думаю, настоящего его имени не знает никто.

МАЛАЯ. Почему?

МОЛЧУХА. Потому что его никто не видел. Как можно знать имя того, о чьём существовании только догадываешься?

ЛЫСЫЙ. Лучше бы ты, Молчуха, всегда молчала. Как завернёшь!… Ты думаешь, они что-нибудь поняли? Я, например, ещё крепче утвердился во мнении, что мы – в жопе.

СУТУЛЫЙ (то ли о прочитанном в газете, то ли о реплике Лысого). Да-а-а…велико развращение человеков на земле…
Слышен глухой звериный рёв. Падают капли. Шуршат газеты. Летают «газетные» бабочки. Их стало больше. Чужой подходит к Длинному, который «качается» двумя большими камнями.
ЧУЖОЙ. Тебе никогда не бывает страшно?

ДЛИННЫЙ. Ничего не боятся только идиоты.

ЧУЖОЙ. Ты всегда такой спокойный.

ДЛИННЫЙ. А что остаётся?

ЧУЖОЙ. Другие психуют.

ДЛИННЫЙ. Чего психовать? Мы ничего не изменим.

ЧУЖОЙ. Думаешь?

ДЛИННЫЙ. Да, думаю. Надо просто ждать.

ЧУЖОЙ. А если дальше ничего не будет?

ДЛИННЫЙ. Значит, ничего не будет.

ЧУЖОЙ. Мы может погибнуть?

ДЛИННЫЙ (перестаёт поднимать камни). Отойди! А?


Снова слышен глухой звериный рёв. Чужой подходит к Очкарику.
ЧУЖОЙ. Тебе страшно?

ОЧКАРИК. А мне нравится, когда немного страшно. По спине - словно струйка холодная стекает. Зато потом в голове какая-то ясность…

ЧУЖОЙ. Хочешь, страшилку расскажу? Новую?

ОЧКАРИК. Хочу. Малой, иди к нам, послушай страшилку.

ЧУЖОЙ (уводя слушателей в тёмный угол). Была чёрная-чёрная ночь. По чёрной-чёрной улице шёл горбатый карлик с деревянной ногой. На нём был чёрный-чёрный плащ и чёрная-чёрная шляпа. На плече сидел чёрный-пречёрный ворон. Он вошёл в чёрный-чёрный дом и стал подниматься по чёрной-чёрной лестнице. Он поднимался всё выше и выше, пока не подошёл к чёрной-чёрной двери. Он повернул ключ в замке и вошёл в длинный-предлинный, чёрный-пречёрный коридор. Маленький мальчик затаился в дальнем, чёрном-пречёрном углу коридора. Чёрный карлик, стуча деревянной ногой по полу, подходил всё ближе и ближе. Чёрный ворон взмахивал своими чёрными крыльями. Мальчик замер в углу от ужаса… Чёрный карлик схватил мальчика за руку и закричал: (Орёт что есть мочи, пугая малышей.) «Не скажете, который час?!»
Пока Чужой рассказывает «страшилку», в тёмный угол подтягиваются слушатели. Не обращают внимания на рассказчика лишь несколько ребят постарше.
ОЧКАРИК (невидимый в тёмном углу). А теперь – я. В большой чёрной пещере жил великан. Днём он спал, а ночью выходил на охоту. Охотился он на маленьких детей, заблудившихся в лесу и не успевших добраться засветло домой. В летние дни, когда дети ходили в лес за ягодами и грибами, еды у него было всегда вдоволь. За одну ночь он ловил несколько детей сразу. Зато зимой, когда дети редко удалялись от жилья, ему приходилось туго. Иногда он так голодал, что решался ловить взрослых. Но те ему не очень нравились. И кости потвёрже, и мясо пожестче. Детей же он разделывал так: сначала отрезал ноги и коптил из них окорока впрок. Из ушей и пальцев делал холодец. Внутренности бросал в суп. А из черепов делал бусы…

ЛЫСЫЙ (кричит в темноту). Очкарик, или ты заткнёшься, или я сейчас из твоего черепа что-нибудь сделаю!

МИЛКА (из тёмного угла). Одна маленькая девочка шла по светлой улице. Улица была запружена народом. Все куда-то спешили. Вдруг она услышала, как кто-то кричит во дворе. Крики слышала только она, прохожие ничего не слышали. Они шли, глядя куда-то вперёд, словно во сне. Девочка медленно пошла на душераздирающие вопли, вошла во двор и увидела, как два мальчика забивают в котёнка – живого котёнка – гвозди…молотком…в спину… Котёнок уже даже не трепыхался… Девочка стала бросать в мальчишек всё, что попадалось под руку: камни, палки, песок… Они были старше, намного старше, но испугались её, сказали: «сумасшедшая» и… убежали. Потом я подняла котёнка, но он уже сдох… Когда я шла по улице… с мёртвым котёнком на руках… никто не остановил меня… никто ничего не спросил… Все шли куда-то, словно во сне…

СУТУЛЫЙ. Ты о чём, Милка? Мы страшилки рассказываем.

МИЛКА (словно очнувшись). А?

СУТУЛЫЙ. Говорю, мы страшилки …

МИЛКА. Ну да…страшилки… (Отходит).
Молчание, падают капли.
ДЛИННЫЙ (Милке). Ты ни в чём не виновата.

МИЛКА. Почему же тогда я здесь?...

ЛЫСЫЙ. Как же тут воняет смолой.
Молчание. Падают капли.
ДЛИННЫЙ. Мы с друзьями любили лазать по всяким свалкам, пустырям, стройкам… Я совсем пацан был… Как-то раз мы перевернули бочку со смолой. Она растеклась по земле…такой чёрной блестящей лужей. Бросали в неё камни и смотрели, как они тонут… А потом туда голубь сел… Хотел взлететь, стал махать крыльями, но всё больше увязал в смоле… Друзьям надоело смотреть, и они ушли… А я по камням добрался к птице, вытащил её из смолы и понёс домой… Думал отмыть… Налил в таз горячей воды…с мылом пробовал… Смола намертво въелась в перья… Я сидел и плакал над тазом, в котором беспомощно сидел голубь… Потом я завернул его в газету и отнёс под дерево умирать… Друзья увидели это и стали дразнить… Сейчас и не помню, за что… Помню только, как горько было…

БЕЛЫЙ. И что? В чём вина-то твоя? Птичку жалко? Её ничтожная жизнь равносильна твоей, человеческой?… И вообще, всё это – случайность…

ДЛИННЫЙ. Если бы мы не опрокинули бочку со смолой…

БЕЛЫЙ. Ну, знаешь! Да таких грехов у каждого наберётся ворох! Дети по дури и неразумению такие номера откалывают! Потом смешно и глупо вспоминать… То соли в компот насыплют, то стены изрисуют, то у недруга под дверью кучу навалят… Спроси Лысого, он назло врагам под дверью срал?

ЛЫСЫЙ. Я не только под дверью, я однажды своему обидчику в сапоги насрал и в суп насцал.
Рогот мальчишек и брезгливые вопли девчонок.
БЕЛЫЙ (девчонкам). Какие нежные барышни! Они у нас аристократического воспитания! Из института благородных девиц. Когда мне пяти лет не было, старшие девчонки ловили меня в подворотне, снимали трусы и хохотали, дуры, хохотали…

МИЛКА. Я похоронила его рядом с морской свинкой, которая умерла два года назад…


Молчание. Падают капли.
СУТУЛЫЙ. А мы крысу знаете, как убивали? Загнали в угол и забросали кирпичами. Она вырваться не могла, бегала туда-сюда, а мы её - кирпичами, кирпичами, пока кишки и мозги не вылезли… Потом ещё в костёр понесли… на палке…Воняла страшно…

КРАШЕННАЯ. В соседнем доме девочка жила, калека с детства. У неё одна нога была короче другой и поэтому она сильно хромала. Малые называли её «шлёпногой», часто издевались. И вот как-то вечером к ней стал приставать один оторванный пацан. Сначала – на словах, а потом – ударил. Она побежала за ним, - смотреть страшно. Когда он ударил её по больной ноге, она как-то удержалась, не упала. Стали драться. Весь двор сбежался, чтобы посмотреть. Я тоже была рядом. Потом полетели стекла: разбились очки «шлёпноги». Я стала расталкивать толпу, но мне не давали пройти, кричали «сами разберутся!» Когда все разошлись, «шлёпнога» сидела на земле и ревела от боли, а вокруг лежали побитые стёкла от очков… Только тогда я кинулась к ней и стала жалеть и утешать… Потом помогла дойти домой… (Молчание. Малышня продолжает играть «бабочками».) Слишком мало… слишком мало, чтобы искупить…вину…

СИПЛАЯ. Я всегда хотела быть принцессой, чтобы всё было, чтобы ни в чём не было отказа. А родители – самые обыкновенные, безденежные. Они почти ничего мне не покупали, всё экономили. Я завидовала подругам, у которых были богатые родители… А у меня ничего не было… Я стала мстить… Сначала – своим родителям. Воровала мелочь из папиных карманов, потом тянула по-крупному: из кошельков, шкафов. Первое, что украла в чужом доме: дурацкие деревянные ложки… просто так, из интереса, удастся ли… Удалось… Ложки выбросила, не нужны они были… Зато потом тащила у подруг украшения, одежду, посуду, книги… Самые любимые вещи забирала, чтобы больнее сделать, чтобы ревели дольше… Стыдно теперь… Сама реву иногда… Некоторые вещи потом подбрасывала, да что толку… Не отмоешься… (Плачет.)

ЛЫСЫЙ. Чего ты слезы льёшь, Сиплая? Тоже мне, горе! Дети все воруют, до одного. Не веришь? Отзовитесь те, кто никогда не брал чужого! (Все молчат.) Красноречивое молчание…

А чтоб тебе стало легче, сообщу, что я не только крал, но и грабил… Да-да, средь бела дня… Чистил карманы у пьяных… Когда на пиво не хватало… Всё очень просто: догоняешь клиента, который плохо стоит на ногах, берёшь его под белы рученьки и говоришь, что проводишь до дому… Ведёшь за ближайший угол, а там… а там уже – дело техники… Так что, это мне надо слёзы лить, а не тебе. Однако я мужественно несу на себе этот несмываемый позор! Как братец Каин, убивший братца Авеля… Нет, прелестный получается вечерок! Вечер ностальгических воспоминаний. У кого есть ещё что сообщить высокому собранию?

БЕЛЫЙ. Утомили эти рассказы о замученных птичках, избитых калеках и изнасилованных морских свинках. Повеселей ничего у многоуважаемой публики нет?

ЛЫСЫЙ Может, поговорим о скрытых пороках?

БЕЛЫЙ. О подсматривании в банях и общественных туалетах?

ЛЫСЫЙ. Можно об онанизме.

МОЛЧУХА. Боже, какой срам! Не стыдно?

ЛЫСЫЙ. Стыдно, Молчуха, стыдно! Посыпаю свою лысую голову пеплом несбывшихся сексуальных желаний.

БЕЛЫЙ (Молчухе). А ты, как всегда, хочешь быть чистенькой? Просто ангел во плоти. Безгрешен и невесом!

МОЛЧУХА. Не безгрешна, но орать о всякой дряни, которая сидит внутри каждого из нас, не считаю нужным.

БЕЛЫЙ. А вот некоторые (Указывает на Гомера.) призывают нас к покаянию!

ГОМЕР. Каяться и выливать грязь на окружающих – не одно и тоже.

БЕЛЫЙ. Что-то я путаюсь в твоей… Как её?

ЛЫСЫЙ. Схоластике.

БЕЛЫЙ. Во-во.

ГОМЕР. Что тут путаться? Если говоришь о грехах, - проси за них прощения, а не бахвалься, (Кивает на Лысого.) как дурак!

ЛЫСЫЙ. Кто это бахвалится, как дурак?

БЕЛЫЙ. Помолчи, Лысый! (Гомеру.) У кого тут просить прощения? Перед кем исповедоваться? Перед тобой, что ли?

ГОМЕР. Нет.

БЕЛЫЙ (показывая на остальных). Перед ними?

ЧУЖОЙ. Кому надо, тот услышит.

БЕЛЫЙ. Ещё один мудрец! (Уходит в тень.)
Певица выносит на свет скрипку. Пытается извлечь звуки. Скрипка расстроена. Волос смычка растреплен.
ПЕВИЦА. Скрипка размокла. Теперь она никогда не зазвучит.

СИПЛАЯ. Зачем брала её с собой. Ты же её ненавидела.

ПЕВИЦА. Не любила, это правда. Подружки бегали на улице, а я часами напролёт пилила и пилила. Я даже теряла скрипку. Говорила, что случайно, а на самом деле – нарочно. Родители вздыхали и покупали новую.

СИПЛАЯ. Зачем же ты взяла ей с собой?

ПЕВИЦА. Первое, что хотела выбросить – скрипку. А потом стала перебирать вещи и поняла, что ничего дороже скрипки для меня нет. Столько сил ей отдала, столько времени! Она стала частью моего тела. А всё остальное – всего лишь вещи, не более… Вот…размокла. Надо выбросить.

ЧУЖАЯ. Не выбрасывай. Может, ещё солнце выглянет, просушит…

ПЕВИЦА. Ты ещё надеешься?

ЧУЖАЯ. А ты нет?


Певица ничего не отвечает, но прячет скрипку обратно в футляр. Рыжая берёт у Малой куклу и начинает наряжать её, причёсывать, завязывать бантики.
РЫЖАЯ. Я всегда отставала в росте. Подружки вымахали, а я – ниже всех. И относились ко мне, как к самой маленькой – и девчонки, и мальчишки… Не брали играть. Забывали про меня – и всё. Когда на день рождения мне подарили очередную куклу, я долго плакала, а потом собрала всех кукол и бросила в огонь. И больше никогда не притрагивалась к игрушкам. Хотелось побыстрее стать взрослой… И собаку завела, большую-пребольшую дворнягу, чтобы замечать стали… Но замечали больше собаку, а надо мной посмеивались: когда собака бегала за кошками, я не могла её удержать… Все сверстницы уже с парнями, а я – со своей дворнягой… Стала сочинять про себя какие-то жуткие кровавые истории. Сообщала по секрету: в моём прошлом есть что-то, с чем я не могу жить. Несколько человек покончили собой из-за меня. И в мельчайших подробностях описывала, как каждый из них расставался с жизнью. Говорила, что не позволю полюбить себя ещё кому-нибудь, чтобы не стать причиной очередной смерти. Говорила, что буду жить с этим пятном, искупая грех страданиями. В другой раз сочинила, что убила человека. Он, якобы, изнасиловал мою лучшую подругу. Она, мол, пришла ко мне вся в слезах. Я не выдержала её горя, взяла нож, пошла и убила того человека. А тело дотащила до болота и утопила. Подруги выслушивали, вздыхали и убегали на свидание. А парни, те крутила пальцем у виска и уходили, не дослушав. Только один молча выслушал меня, улыбнулся и поцеловал в лоб. Я была так счастлива, так благодарна ему… Одним словом, я влюбилась в него… Стала ходить по пятам, передавать записки, подкладывать в сумку то яблоко, то булочку… В конце-концов, он не выдержал. При всех высыпал передо мной кучу засохших булок и сморщенных яблок, обозвал рыжей дурой и сказал, чтобы я оставила его в покое… Зачем я всё это говорю?…

ЧУЖАЯ. Иногда надо выговориться. Легче становится.


Молчание. Падают капли.
ГОМЕР (продолжая прежний разговор). Конечно, любой ребенок совершает глупости, которые иногда плачевно заканчиваются. Но однажды в нём просыпается стыд за содеянное. Это, наверное, и есть первый греховный поступок. Причём, стыдно делается как-то сразу и вдруг. Возможно, именно с этого момента и начинается человек. Не чувствующий стыда – ещё ребёнок, устыдившийся – взрослый. Мне кажется, если напрячься, каждый может вспомнить этот самый важный момент своей жизни: первое чувство стыда, первый поступок, за который стыдно…

ЧУЖОЙ. Ты вспомнил?

ГОМЕР. Кажется, да.

ЧУЖОЙ. Расскажи.

ГОМЕР. Всё так просто, банально, совсем не интересно…

ЧУЖОЙ. И всё же…


Молчание. Падают капли.
ГОМЕР. Не помню, сколько мне было лет… Наверное, очень немного: три – пять, не помню. Мы с друзьями поймали в своём дворе мальчишку с соседней улицы. Он был такой же маленький, как и мы… Нёс большую банку сметаны. Наверное, ему было очень тяжело нести эту банку, вот он и решил срезать угол и пройти через наш двор. Помню, как он стоял, прижатый к забору и с ужасом смотрел на нас. А мы все вместе заорали на него, чтобы ещё больше напугать. Он не заплакал, нет… Он выронил из рук банку со сметаной. Вокруг полетели белые брызги и осколки стекла. Мальчик стоял, заляпанный сметаной, а по штанам расплывалось большое мокрое пятно. Все хохотали, дразнили обписавшегося, а мне стало так больно за этого малыша, так стыдно за себя. Я пятился, пятился, пока не уткнулся спиной в какую-то стену, и стал реветь…
Наступает внезапная тишина, в которой не слышно капель. Некоторое время ничего не происходит. А потом раздаётся дикий визг. Младшие дети сбиваются в кучу там, где светлее, все вместе орут, показывая в темноту.
МАЛАЯ. Змея! Змея!

ОЧКАРИК. Длинная…шипит…крутиться!

МАЛОЙ. Убейте её!

СУТУЛЫЙ. Сюда-то она как пробралась?

СИПЛАЯ. Мальчишки, да сделайте же что-нибудь!

ЛЫСЫЙ. Нормально! Мальчишки, сделайте что-нибудь! Сама сделай, ты же такая смелая!

СИПЛАЯ. Ну, пожалуйста-а-а!!!
Белый уходит в темноту и выносит на палке змею. Все бросаются врассыпную. Змея шлёпается и начинает крутиться. Присмотревшись, Белый наклоняется и берёт змею в руки.
РЫЖАЯ. Белый, ты спятил? Брось её! Убей гада!

БЕЛЫЙ. Она не ядовитая.

МОЛЧУХА. Наверное, заблудилась. Нельзя её убивать. Надо отдать. Пусть заберут.
Молчуха поднимает палку, на которой Белый вынес змею и начинает ею стучать.
ГОМЕР. Стучи громче, он плохо слышит.
Молчуха стучит всё сильнее. Некоторые помогают, отбивая ритм чем попало: кастрюлями, игрушками, камнями. Пространство заполняется грохотом. Раздается скрип ржавых петель. Дети замирают.

Откуда-то сверху спускается лестница. По ней сходит уже знакомый нам Старик, только на плече у него на сей раз сидит белый голубь. Старик поднимает змею, нежно гладит её, бормочет что-то ласковое и медленно удаляется.

Молчание. Тишина.
БЕЛЫЙ. Мне было четыре года… Я носился по двору с такими же сорванцами, как сам… Залезали туда, куда нормальный человек даже не додумался бы соваться… Мы лазали по заброшенных помойкам. Но особенно нравились автомобильные свалки, где можно было найти уйму ненужных для взрослых вещей. Каждая безделушка нам казалась необходимой, важной…Было странно, что взрослые выбрасывают такие вещи… В тот день мы заметили «новенького» и решили взять в свою компанию, собрались показать самое ценное для нас место. На автосвалке у нас был собственный автомобиль. Наверное, его выбросили совсем недавно. Правда, он был без колёс, но главное – в нём были двери. Наш «новенький» был в восторге. Каждый мальчишка нашего двора мечтал посидеть не только в салоне, но и в багажнике. Все залезали туда, кроме «новенького». Он был робок. И мы сами предложили ему. «Новенький» не спеша, аккуратно залезал в багажник. Не успели мы спросить: «ну, что?», как дверь захлопнулась. Один из нас попытался её открыть, но дверь не поддавалась. Попробовали всё, но напрасно. Решив, что дверь слишком тяжёлая, побежали за взрослыми. Свалки не делают рядом с жильём, мы бежали долго. Добежали, нашли, рассказали… Всех отправили по домам, но одного взрослые взяли с собой, чтобы он им показал, где «новенький». Этот один был я. На машине мы добрались быстро, взломали дверь багажника и увидели, как в уголке, поджав под себя колени, сидел «новенький». Он плакал и икал. Мне было понятно, почему он плачет, но почему он икает?… Его родители запретили ему водиться с нами, и вскоре мальчишка куда-то уехал… Господи, какой надо пережить страх, чтобы начать заикаться…
Молчание. Откуда-то сверху доносится щебетание птиц, все слушают. Толи кажется, толи на самом деле стало светлее.
МАЛОЙ. У меня есть целая коллекция пёрышек. Я насобирал пёрышки сойки, коршуна, воробья, курицы, журавля, два пера от ворона, а от попугая у меня аж четыре.

ДЛИННЫЙ. Голубиные перья у тебя есть?

МАЛОЙ. Есть одно. Но не очень красивое, маленькое и серое. Я мечтаю о белом пёрышке. Но с белого голубя перья почему-то не падают.

ДЛИННЫЙ. Не вздумай вырывать.

МАЛОЙ. Я не вырываю. Говорю же: я собираю их.

МАЛАЯ (Малому). А ты мне дашь одно пёрышко?

МАЛОЙ. Зачем тебе?

МАЛАЯ. Ну, так. Хочу своей кукле какое-нибудь украшение сделать.

МАЛОЙ. Могу отдать одно попугаистое. У меня их четыре. Только, чур – ты мне тоже что-нибудь дашь!

МАЛАЯ. А что ты хочешь?

МАЛОЙ. Ну, камушек какой…или стёклышко.

МАЛАЯ. У меня нет камушков и стёклышек. Хочешь, я тебе какую-нибудь куколку подарю? Не навсегда, а на время: поиграть?

МАЛОЙ. Что я, маленький? В куклы играть! Лучше я тебе пёрышко на время дам. Только потом, чур – вернуть.

РЫЖАЯ. Подари мне куклу.


Малая раздумывает, а потом протягивает Рыжей куклу. Чужая становится за спиной Молчухи, которая что-то рисует.
ЧУЖАЯ. Что это?

МОЛЧУХА. Земля…деревья…солнце…

ЧУЖАЯ. А это?

МОЛЧУХА. Это исполины.

ЧУЖАЯ. Ты их видела?

МОЛЧУХА. Нет, я их придумала.

ЧУЖАЯ. Какие они?

МОЛЧУХА. Сильные, издревле славные люди.

ЧУЖАЯ. Зачем ты их рисуешь?

МОЛЧУХА. Рисовать исполинов интереснее, чем простых людей.

ЧУЖАЯ. Ты не любишь людей?

МОЛЧУХА (после паузы). Было бы лучше, если б люди стали исполинами.

ЧУЖАЯ. Разве это возможно?

МОЛЧУХА. Конечно, невозможно… Я только мечтаю… Разве ты не мечтаешь о том же? (Откладывает работу и пристально смотрит на Чужую, которая, замявшись, быстро растворяется в темноте.)

РЫЖАЯ. У того парня была кошка… Рыжая пушистая кошка… Такое вот совпадение… Однажды моя дворняга загнала её на дерево… И вместо того, чтобы увести оскалившуюся псину, я полезла на дерево и сбросила кошку вниз. Озверевшая собака рвала кошку на части, а я сидела на дереве и спокойно наблюдала за происходящим… Когда кошка испустила дух, я слезла вниз и отнесла её под дверь тому парню…а рядом положила…

ЧУЖАЯ. Яблоко.

РЫЖАЯ. Откуда ты знаешь?

ЧУЖАЯ. Догадалась. (Достаёт из кармана яблоко и протягивает Рыжей.)

РЫЖАЯ. Откуда?

ЧУЖАЯ. Завалялось в кармане. Съешь.


Рыжая берёт яблоко, долго смотрит на него, откусывает и начинает медленно жевать. Так и стоит: в одной руке – яблоко, в другой – кукла… По щекам катятся редкие слезинки.
ДЛИННЫЙ. Мы никогда не станем исполинами.

ЧУЖОЙ. Почему?

ДЛИННЫЙ. Исполином надо родиться.

ЧУЖОЙ. А если попробовать им стать?

ДЛИННЫЙ. Чтобы стать исполином, и шестисот лет жизни не хватит.

МОЛЧУХА. Некоторым шестисот лет жизни не хватает, чтобы стать человеком.

ЛЫСЫЙ. А уж напакостить как можно за шестьсот лет! Рыжая, хватит реветь. Дай яблочко откусить. (Откусывает яблоко прямо в руке у Рыжей, которая ни на что не обращает внимания.) Фу! Какая гадость! (Выплёвывает.) Как это можно есть? Оно же горькое! (Рыжая снова откусывает яблоко, медленно пережёвывает.)

ОЧКАРИК. У наших соседей был большой яблоневый сад… Там были самые вкусные яблоки…

МАЛОЙ. Я больше груши люблю.

ОЧКАРИК. Мы тайком залезали в сад, воровать яблоки.

МАЛОЙ. Сейчас бы я за грушу всю свою коллекцию отдал.

ОЧКАРИК. Помолчи, я не о том…

ЧУЖОЙ. Все воровали что-нибудь в детстве.

ОЧКАРИК (не реагируя). Один раз нас там застукали. Мой друг сидел на ветке, обрывал яблоки, я а ловил их внизу. Поэтому и успел убежать вместе с добычей, а его поймали. Он так орал: «дядечка, отпустите меня!», что уши закладывало. Когда его стегали розгами, я прятался за забором и жрал проклятые яблоки…

ЛЫСЫЙ. Наверное, сладкие были.

ДЛИННЫЙ. Когда ты заткнёшься, Лысый?

МАЛОЙ (Очкарику). Ему было больно?
Очкарик, ничего не отвечая, отходит в сторону. Молчание.
ПЕВИЦА. Слышите? Слышите?

СУТУЛЫЙ. У нас не такой музыкальный слух, как у тебя. Что мы должны услышать?

ПЕВИЦА. Послушайте же!

ДЛИННЫЙ (после паузы). Ничего я не слышу. Тихо, как в могиле.

ПЕВИЦА. Вот именно. Кажется, ветер стих.
Все прислушиваются. Молчание. Тишина.
КРАШЕННАЯ. Помнишь, Милка, так же тихо было, когда возвращались с тех похорон.

МИЛКА. Помню.

КРАШЕННАЯ. Все ушли вперёд, торопились за поминальный стол, а мы остановились под грушей-дичкой и стояли, обняв корявый ствол.

МАЛОЙ. Там груши были?

СУТУЛЫЙ. Не перебивай, Малой.

МАЛОЙ. Я только одно словечко сказал.

МИЛКА. Мы не о грушах, дружочек… Мы – о смерти…

КРАШЕННАЯ. Мы тогда долго молчали… Да и потом никогда не говорили… О чём ты тогда думала?

МИЛКА. Наверное, о том же, о чём и ты.

КРАШЕННАЯ. Она была очень болезненная, какая-то бледная, некрасивая даже…

МИЛКА. Мама всегда кутала её в какие-то тёплые шарфы, кофты…

КРАШЕННАЯ. Мальчишки воровали у неё эти шарфы…

МИЛКА. Силком снимали тёплые вещи.

КРАШЕННАЯ. Мы ни в чём не уступали мальчишкам: дразнили, не брали в свои игры.

МИЛКА. Она подолгу лежала в больницах, пропускала уроки…

КРАШЕННАЯ. Отставала в учёбе.

МИЛКА. Мы её считали какой-то дебилкой недоразвитой.

КРАШЕННАЯ. Однажды она пригласила нас на день рождения.

МИЛКА. А когда мы пришли к назначенному сроку, у порога нас встретила её мама… Она долго извинялась, потому что наша одноклассница потеряла сознание, и её опять увезли в больницу.

КРАШЕННАЯ. Мы так обозлились на неё за эту болезнь, за испорченный вечер, за бесцельно купленные подарки, что ни разу не навестили её в больнице.

МИЛКА. Помню, я сама съела предназначенную ей коробку конфет.

КРАШЕННАЯ. А не помню. Может, подарила кому? Не помню.

МИЛКА. Мы подговорили весь класс, и когда она выздоровела, никто не общался с ней. Делали вид, что не замечаем её.

КРАШЕННАЯ. Она молча сидела на переменках и читала какую-то толстую книгу в пестром переплёте.

МИЛКА. Эту книгу положили потом в гроб. Цветы из гроба убрали, а книгу так и заколотили.

КРАШЕННАЯ. Когда у могилы все плакали и что-то говорили, к нам подошла её мама и попросила произнести прощальные слова.

МИЛКА. Она была убеждена, что мы с тобой – лучшие подруги её дочки. Значит, она никогда не жаловалась маме, носила обиды в себе.

КРАШЕННАЯ. Я ничего не могла сказать. И плакать не могла.

МИЛКА. А я, помнишь, спряталась за соседнюю могилу. Присела там и не показывалась, пока не засыпали…

КРАШЕННАЯ. У неё был порок сердца.

МИЛКА. Гроб выносили через окно, в двери не проходил. И тут по радио зазвучала детская песенка про «голубой вагон». Кто-то из соседей забыл выключить, вот оно и орало. Помнишь?

КРАШЕННАЯ. Помню-помню… Когда стояли под грушей, эта песенка так и крутилась в голове. И потом каждый раз крутилась, когда встречала похоронную процессию…

МИЛКА. Я жила в соседнем доме, часто встречалась с её мамой. И всегда с ужасом ожидала, что она остановит меня и спросит: «как же так, за что я обижала её доченьку?»

КРАШЕННАЯ. А я, если её мама шла навстречу, перебегала на другую сторону улицы и отворачивалась, лишь бы не встретиться взглядами…

ЧУЖАЯ (протягивает Певице скрипку и смычок). Я натянула новые струны. Попробуй.
Певица берет в руки скрипку, долго настраивает её, пробует играть. Инструмент не звучит. Получается какая-то жуткая похоронная мелодия, в которой с трудом можно угадать тему детской песенки про «голубой вагон».
СУТУЛЫЙ. А я на кладбище был лишь раз.

ДЛИННЫЙ. Кого хоронил?

СУТУЛЫЙ. Никого не хоронил.

ЛЫСЫЙ. На прогулку, что ли, выбрался? Самое то место.

СУТУЛЫЙ. По-пьяни…

ДЛИННЫЙ. По-пьяни можно и на тот свет заглянуть.

СУТУЛЫЙ. Поспорили, что пройдём через кладбище ночью.

ЧУЖОЙ. Удалось?

СУТУЛЫЙ. Удалось-то, удалось…

ЧУЖОЙ. Говори, говори, раз начал.


Молчание. Скрипка «пилит» похоронную мелодию про «голубой вагон».
СУТУЛЫЙ. Для храбрости выпили с «корешком». Сначала пива. Показалось, что будет мало. Отполировали пивко водочкой. Когда как следует по шарам вмазало, двинули на кладбище…

ЛЫСЫЙ. На кладбище ветер свище.

СУТУЛЫЙ. Пацаны проводили нас до самых ворот, а потом оббежали кладбище и стали ждать с другой стороны. Поначалу мы ржали, как идиоты, прикалывались, песни орали дурными голосами, страшно не было… А потом… потом, как пару раз ворона бешенная каркнула, ветка-другая зашевелилась, - труханули… За каждым деревом жмурик мерещится, в каждом пне чьи-то зенки светятся… Обосрались конкретно… В башке – полный трезвяк… Друг от друга – ни на шаг. И вообще, ноги подкосились… Короче, не знаю уж у кого из нас первого замкнуло, но бросились мы с дикими воплями вперёд, переворачивая и круша на своём пути всё: вазы с цветами, ограды, памятники… Взрослые потом долго искали вандалов… Сначала – каких-то «сатанистов»… Потом пустили слух, что это дело рук иноверцев… Короче, сожгли мечеть и синагогу, выгнали всех приезжих из города… Нас никто не заподозрил… И никто из пацанов не заложил… Мы вместе со взрослыми ходили выгонять чужаков и грабили их дома… Выпить бы сейчас…

МОЛЧУХА. Лучше – помолиться.



СУТУЛЫЙ. Меня не учили.
Молчание. Чужая зажигает перед Сутулым свечу и отходит. Сутулый опускается перед свечой и смотрит на огонёк. Становится светлее.
ПЕВИЦА (опустив скрипку). Я – предательница. Я предала человека, который дал мне голос и научил играть на скрипке. Он был не от мира сего. Странный, волосатый, очень худой, с огромными черными глазами за толстыми стёклами очков. Кроме музыки, его ничего не интересовало, он был одержим ею. Он очень верил в меня и отдавал всё своё время. Окончив урок, за чашкой чая мог часами рассказывать о музыке. Дарил дорогущие книги. Говорил, что ему они уже не нужны, а мне – необходимы. Он был замечательный учитель… Сейчас это понимаю. А тогда… В возрасте, когда так хочется перемен, хочется стать поскорей взрослой, я жестоко и навсегда вычеркнула учителя из своей жизни. Он показался вдруг каким-то замшелым истуканом из детской жизни, которую нужно навсегда похоронить. И его похоронить, и скрипку… Он пришёл ко мне узнать, что случилось. Не помню, точно, какие жестокие слова слетели с моего языка, но его сутулую удаляющуюся спину не забуду вовек. Потом он оглох, быстро состарился и умер… Теперь мне ясно, сколь многим я обязан ему, но он уже не встанет из могилы, чтобы услышать слова прощения.
Певица вновь поднимает инструмент, берёт смычок. Скрипку словно подменили: звучит печальная и чистая мелодия.
ЛЫСЫЙ. Вот вы все меня куском дерьма считаете… (Никто не реагирует.) Ну, конечно… Даже голову в мою сторону брезгуете повернуть. (Передразнивает.) Лысый, заткнись! Лысый – плебей! Лысый – матерщинник и дебил! (Никто не реагирует.) Плевать я хотел на вас! (Орёт на Певицу.) Перестань скрипеть, тошнит!
Чужая подходит к Лысому, крепко обнимает его и целует в губы. Поцелуй очень долгий. Играет скрипка.
ЛЫСЫЙ (высвобождаясь от Чужой). Ты чего, сумасшедшая? Ты это чего? Это ты зачем?… Придумала тоже!… (Обмякает и падает на корточки, растерянно озираясь по сторонам. Взгляды присутствующих устремлены на него.) Чего это вы? Чего уставились?… (Съеживается под взглядами и начинает очень быстро рассказывать.) Подвал. Инструменты. Отцовские. Доски. Гвозди. Что-то пилил, строгал, сколачивал. Руки ещё неумелые. Гвозди не вбивались, гнулись. Выпрямлял их прямо на трубе. Водопроводной трубе. Труба ржавая шла. Прямо через подвал. Однажды промазал и стукнул молотком по вентилю. Он согнулся. Вода засочилась через трещину. Перепугался, что зальёт весь подвал, что мне влетит по первое число. Побежал наверх. Дома – одна мама. Ничего не понимает, бежит за мной. Вдвоём заматываем чем попало трещину. Ничего не выходит. Тут вентиль срывается. Из трубы – вода такой струёй, что с ног валит. Перепугался до смерти. С выпученными от страха глазами – вон из подвала. Ничего не вижу перед собой. Двумя руками толкаю маму. Она падает на кучу досок. Гвозди вверх торчат. Перепрыгиваю через маму. Несусь куда-то… (Замолкает. Потом говорит очень медленно.) Мама сама выбралась из подвала… Нашла соседа, который перекрыл воду… А потом стала искать меня… Я сидел между сараями и дрожал… Сказала: «пошли домой». Больше ничего. Только тогда я поднял на неё глаза… Мама – мокрая, растрёпанная, в ссадинах, кровоподтёках. Когда пошла – захромала. Потом обнаружился закрытый перелом… Долго болела… А меня никто не наказал, даже выяснять ничего не стали. Заварили трубу и всё… Откуда вы это знали?

ГОМЕР. Ничего мы не знали.

ЛЫСЫЙ. Знали, знали… Раз считаете меня дерьмом…

СИПЛАЯ. Никто тебя не считает… (Пауза.) Прости, Лысый.


Лысый подсаживается к Сутулому. Вдвоём смотрят на свечу. Стало светлее. Сиплая в задумчивости переливает из таза в таз воду. Чужой и Чужая подсаживаются к ней. Долго смотрят на воду.
ЧУЖАЯ (требовательно). Говори!

СИПЛАЯ. Не могу.

ЧУЖАЯ (с нажимом). Говори!

СИПЛАЯ. О таком не говорят.

ЧУЖАЯ. Обо всём говорят.

СИПЛАЯ. Должны быть пределы. Мне потом с ними (Кивает на остальных.) жить.

ЧУЖОЙ. Значит, ты веришь, что выживешь?

СИПЛАЯ. Надо же надеяться.

ЧУЖОЙ. Тогда говори, обязательно говори!

СИПЛАЯ. Им – не могу.

ЧУЖАЯ. Говори нам. Мы – чужие. Нам – всё равно.

СИПЛАЯ. Они всё равно услышат.

ЧУЖОЙ. Не услышат. Они сейчас ничего не слышат. Проверь.

СИПЛАЯ (зовёт). Белый!… Лысый!… Малая!… Эй, Рыжая!… Кто-нибудь меня слышит? (Все словно оглохли и ослепли.)

ЧУЖОЙ. Говори, они не слышат.
Где-то высоко вверху проносится тень. Слышно, как хлопают крылья птицы.
СИПЛАЯ. Блядь я. Малолетняя блядь. (Сверху падает белое голубиное пёрышко, Сиплая ловит его и начинает водить по воде.)

ЧУЖАЯ. Это грубо.

СИПЛАЯ. Зато точно… Я его совсем не любила, всегда знала, чем всё закончится… Нравилась его машина,…нравились деньги, которыми он легко сорил,… Любой каприз удовлетворял… Было плевать, что он годился в отцы,…плевать на его семью,…плевать, откуда деньги. В конце-концов, это его проблемы… Мне всегда были противны прыщавые пацаны, которые на первом же свидании лезут тебе в трусы и кончают, ещё ничего не начав… Меня тянуло ко взрослым мужикам… В нём всё было солидно, основательно… Он был пунктуален и обязателен… И в постели с ним было кайфово… Он знал своё мужское дело… Он встречал меня на своей спортивной машине за квартал от школы. Я забрасывала портфель на заднее сидение и мы уезжали куда-нибудь в бар, ресторан, кемпинг, ночной клуб… Родителям я плела всякую чушь: мол, заночую у подруги, поеду с друзьями на дачу… Наверное, они о чём-то догадывались, но никогда ничего не говорили, не лезли в душу с дурацкими вопросами… Не прошу у них деньги – и ладно… Мои сверстницы тискались на последнем ряду киношки с одноклассниками, у которых воняли подмышки, а я, как самая настоящая принцесса, «отрывалась» с богатым любовником… Когда всё кончилось, кончилось банально, анекдотично глупо, по-моему, я даже не расстроилась… Через неделю ездила уже на другом автомобиле с новым… Потом был ещё один… И ещё… Много их было… Любви не было… Принцессой так и не стала… Блядью стала… Знаете, сколько мне лет?

ЧУЖАЯ. Знаем.

СИПЛАЯ. Ну, вот… Простите меня. Не надо было вам признаваться.

ЧУЖАЯ. Ты себе признавалась.

ЧУЖОЙ. Нам-то что, мы – чужие.
Сиплая с размаху опускает голову в таз с водой. Чужие быстро отходят. К остальным словно возвращается слух и зрение.
БЕЛЫЙ (бросается к Сиплой). Что с тобой? Опомнись, Сиплая!

СИПЛАЯ (поднимая голову из воды). Ничего… Ничего… Уже прошло.

БЕЛЫЙ. Сидела, сидела и тут – на тебе: бултых!

СИПЛАЯ (улыбаясь). Это так, воспоминания нахлынули.

ЛЫСЫЙ. Ты больше не дури. Перепугала всех.

СИПЛАЯ (смеётся). Теперь не буду. (Заливается счастливым хохотом.) Теперь не буду! (Подсаживается к свече рядом с Сутулым и Лысым.)


Чужой хочет подойти к Длинному. Белый загораживает дорогу.
БЕЛЫЙ (Чужому). Не подходи к нему.

ЧУЖОЙ. Почему? Я хочу побеседовать с ним.

БЕЛЫЙ. Хватит на сегодня бесед. Ты слишком много хочешь знать.

ЧУЖОЙ. Я хочу помочь.

БЕЛЫЙ. Твоя помощь – достала! Если надо, мы сами поможем ему.

ЧУЖОЙ. Я это умею делать.

БЕЛЫЙ. Не сомневаюсь. Но Длинный в ней не нуждается.

ЧУЖОЙ . Я настаиваю.

ГОМЕР (становясь рядом с Белым, Чужому). Тебе же сказали, отойди!

ЛЫСЫЙ (не отрывая глаз от свечи). Чужой, не буди во мне зверя! Хоть я и покаялся, не раздумывая, возьму на себя новый грех, если ты не успокоишься.

ГОМЕР (Чужому). Слишком много на себя берёшь.

ДЛИННЫЙ. Отпустите его… Покаюсь я, не покаюсь, - моей душе легче не станет. Разговор бесполезен. (Гомер и Белый расступаются.)

ЧУЖОЙ. Ты не веришь в покаяние?

ДЛИННЫЙ. Я не верю ни в покаяние, ни в прощение. Кто меня может простить, если я сам себя не прощу? А я себя не прощу никогда.

ЧУЖОЙ. Нельзя жить. Чувствуя себя виноватым.

ДЛИННЫЙ. А я живу!… И вообще, хватит философии! Чтоб ты угомонился, слушай: я убил своего отца, всё ясно? Теперь ступай. (Отворачивается.)

БЕЛЫЙ (Длинному). Что ты перед ним отчитываешься? Кто он такой?

ДЛИННЫЙ. А мне всё равно, кто он такой. Мне скрывать нечего. Грех мой вам известен. Пусть и он знает. (Чужому.) Что тебе ещё рассказать? Славную биографию моего папаши? Значит, так: алкаш, бабник, четыре судимости. Одна – за изнасилование, одна за грабёж и две за хулиганство. Жену свою, то есть мою мамашку, покалечил во время одного из недолгих пребываний на воле. Меня лупил регулярно и со вкусом. Моя умственноотсталая сестрица появилась на свет в результате одного из пьяных насилий над моей мамашей. Был тому невольным свидетелем, поскольку был загнан свирепствующим родителем под диван… Далее продолжать жизнеописание этого «достойнейшего» представителя рода человеческого?… По выражению лица догадываюсь, что достаточно… Развязка произошла быстро и неожиданно. Во время очередного появления блудного папаши, подросший и окрепший сынок схватил топорик и трижды отблагодарил своего неразумно разбушевавшегося предка… Такая вот замечательная история приключилась… Хочешь что-нибудь посоветовать?


Чужой молчит, уставившись в пол. К Длинному подходит Рыжая, протягивает надкусанное яблоко. Тот откусывает, медленно пережёвывает и передаёт яблоко Чужому. Чужой пробует яблоко, морщится и выплёвывает. Гомер подсаживается к свече, смотрит на огонёк. В пространстве начинает звучать его голос, хотя губы его не шевелятся.
ГОЛОС ГОМЕРА. Я думаю, что мой самый большой грех – это приходящее иногда желание самоубийства. Я начинаю думать о том, как поведут себя родители, родные, все, кто меня знают, когда услышат о том, что я выпрыгнул из окна. Что они будут делать? Что они будут делать? Что? Иногда мне просто интересно узнать, есть ли на самом деле ад, рай, Бог? Я понимаю, что узнать это можно только после смерти. И тогда мне хочется умереть побыстрее, чтобы разрешить для себя эту загадку. Я думаю, что мой самый большой грех – это приходящее иногда желание самоубийства. Я начинаю думать о том, как поведут себя родители…
Постепенно голос Гомера затихает, и звучит «живой» голос Белого.
БЕЛЫЙ. Ты слишком много думаешь, Гомер. Я не знаю, о чём, но… мне бывает страшно за тебя.

МОЛЧУХА. Греховные мысли намного опаснее греховных поступков.

БЕЛЫЙ. Не понимаю.

МОЛЧУХА. Не важно. Главное, чтобы Гомер понял.

ГОМЕР. Я всё понимаю… И к счастью, не настолько сумасшедший… (Улыбается Молчухе.)

СИПЛАЯ. Молчуха! А ведь ты опять промолчала. Не в чем покаяться?

МОЛЧУХА. Простите, я не могу. Мне, конечно, есть в чём каяться. Но делаю я это иначе… Не обижайтесь на меня… Может быть, я чуть-чуть старше вас… Не обижайтесь… Я молюсь… Не держите на меня зла… Я просто научилась молиться.
Молчуха подсаживается к свече и молится. Остальные садятся рядом. Вокруг свечи образуется «круг».
БЕЛЫЙ (стоящий вне «круга»). Слишком долго собирался с духом для своей исповеди… Теперь – поздно.

ЧУЖОЙ (стоящий тоже вне «круга»). Почему?

БЕЛЫЙ. Потому что, есть другой способ лечить душу. (Садится в «круг» и закрывает глаза.)
Молчуха тихо поёт. Сидящие в «кругу» подхватывают её вокализ. Пространство наполняется ярким солнечным светом. Белый голубь влетает откуда-то сверху и долго кружит над головами, пока не опускается на плечо Молчухи. У него в клюве – масличный лист. Сверху спускается Старик. На нём – белые одежды, лицо озарено счастливой улыбкой. Дети начинают подниматься по лестнице вверх, к солнечному свету, Старик помогает им. Пока дети поднимаются, звучат голоса Чужих, которые стали невесомы и едва различимы.
ЧУЖИЕ. И сказал Бог Ною:

Выйди из ковчега ты, и жена твоя, и сыновья твои, и жены сынов твоих с тобою.

Выведи с собою всех животных, которые с тобою, от всякой плоти, из птиц, и скотов, и всех гадов пресмыкающихся по земле: пусть разойдутся они по земле, и пусть плодятся и размножаются на земле.

И вышел Ной, и сыновья его, и жена его, и жены сынов его с ним.

Все звери, и все гады, и все птицы, все движущиеся по земле, по родам своим, вышли из ковчега.

И устроил Ной жертвенник Господу; и взял из всякого скота чистого, и из всех птиц чистых, и принёс во всесожжение на жертвеннике.

И обонял Господь приятное благоухание…
Белый, поднимавшийся последним, вдруг резко сбегает вниз, Чужые исчезают.
БЕЛЫЙ (кричит в пространство). Где ещё двое?… Эй!… Где вы?

ГОМЕР (сверху). Ну, где они?

БЕЛЫЙ. Не знаю. Исчезли куда-то.

ГОМЕР. Выходи! Найдутся!



БЕЛЫЙ. Они всегда были со странностями.
Белый поднимается наверх, захлопывая за собой люк. Наступает полная темнота, в которой звучат голоса Чужих.
ЧУЖИЕ. И сказал Господь в сердце Своём: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого – зло от юности его…

И сказал Господь в сердце Своём: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого – зло от юности его…

И сказал Господь в сердце Своём: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого – зло от юности его…

Т И Ш И Н А …




Все права защищены.

Любое использование пьесы возможно только с разрешения автора.

Заинтересованных лиц просим обращаться:

Республика Беларусь, 224022, г. Брест, переулок Житний, 26

ИЛЬЕВСКИЙ ТИМОФЕЙ ЗИНОВЬЕВИЧ

Телефоны: +375 336 98 99 55

(0162) 43-47-55.

e-mail: ilyeuski@tut.by




База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница