Понятия устойчивости к травме и позитивной адаптации Федунина Наталия Юрьевна




Скачать 133.22 Kb.
Дата19.07.2016
Размер133.22 Kb.
Печатается с разрешения автора и редакции Московского психотерапевтического журнала. Окончательный вариант в Московском психотерапевтическом журнале № 4 2006.

© Московский психотерапевтический журнал, 2006.


Понятия устойчивости к травме и позитивной адаптации
Федунина Наталия Юрьевна

Софи не сдавалась. … Она умела надеяться, у нее был в этом деле изрядный опыт. Надежда (если это глубокое, органичное чувство, а не исступленье минуты, что порой исторгает у нас судорожные выкрики и мольбы и больше напоминает отчаяние) есть состояние духа и форма мировоззрения

Т. Уайлдер

Введение


Вопрос о том, почему одни лучше справляются с ситуациями риска и угрозы, а другие хуже, возник в научных кругах еще в 1970-х, с начала 1990-х началась его активная разработка, но именно сегодня проблема устойчивости к травме выходит на первые позиции (Patterson, 2002; Tedeschi, 2004). Недооценка способности человека преодолевать самые тяжелые ситуации, патологизация, представление пострадавшего как пассивного потребителя услуг тех или иных служб экстренной помощи может оказаться не просто неуважительной, но и неэффективной.

Еще Дж. Каплан, один из основателей кризисного вмешательства, замечал, что в нашей культуре роль пациента связана с идеей пассивной жертвы ситуации или болезни, и даже несмотря на ожидание активного участия пациента в процессе восстановления, основная ответственность лежит на враче, терапевте. Пациенту позволяется некоторая регрессия, а отклонения в поведении воспринимаются снисходительно. Во многих ценой такого подхода становится ослабление «я» пациента (Caplan, 1964).

Неслучайно XVI-XVII века, период после Реформации, стали веками страха. Сохранение физического тела стало основной целью в жизни, в то время как в предыдущие века более важную роль играла забота о спасении души. В сравнении с тем, что священник может сделать для души, врач – довольно беспомощная фигура. Душа может стремиться к жизни вечной, тело же обречено на тление. Для человека, который не просто обладает телом, но телом является, в конечном счете, нет спасения, нет утешения (Weisaeth, 2000). Сегодня «уже не богословие, не философия, но наука изменяет лицо мира» (Евдокимов, 2003, стр.96). Рацио обладает колоссальными возможностями, но не дает устойчивости, и неслучайно так свойственно было первопроходцам психологической науки и практики стремление примирить разум и веру, науку и религию.

Исследование травмы прошло смену парадигм. Если в XIX начале XX века травматические реакции рассматривались как проявления симуляции, моральной слабости, следствие органических нарушений, постепенно акцент перешел на нормализацию симптомов и выявление факторов риска развития стрессовых расстройств. Сегодня же внимание все больше переносится со слабости на силу, с оценки факторов риска на изучение способности человека переживать, преодолевать, справляться.


Устойчивость. К определению понятия.


Кризис, война, миграция не обязательно сопровождаются массовой травмой. Тип травматического события, его длительность, наличие социальной поддержки, - эти и другие факторы влияют на то, как происходит адаптация к травматическим событиям (Almedom, 2005). Статистика показывает, что в среднем у 5-10% переживших травматические события развивается ПТСР, однако в зависимости от травмы цифры могут меняться: 12,5% у ветеранов войны в Заливе, 16,5% у госпитализированных после дорожных происшествий, 17,8% среди жертв физического насилия и т.д. Один из вопросов, будоражащих ученых и практиков, - как человеку удается устоять, как возможно избежать ПТСР? Более того, некоторые исследователи подчеркивают, что устойчивость появляется не вопреки трудностям, но благодаря им (Waller, 2001).

В словаре Larousse устойчивость (resilience) описывается как механическая характеристика материала, определяющая его сопротивляемость. В его психологической трактовке синонимично используются такие термины, как салютогенез (salutogenesis, Antonovsky, 1987), выносливость (hardiness, Kobasa, 1979), фортигенез (fortigenesis, Strumpfer, 1995), стойкость (fortitude, Pretorius, 1998) и пр. (Ahmed et al., 2004).

Интересно, что под устойчивостью может пониматься процесс, способность (черта личности), результат, и даже состояние успешной адаптации, несмотря на сложные обстоятельства, угрозу, стресс, травму (Alvord, Grados, 2005; Place et al., 2002)1.

Эти различия проявляются и в определениях понятия.

Согласно Бонанно, устойчивость отражает способность поддерживать относительно стабильное равновесие, нормальный уровень функционирования даже в неблагоприятной ситуации2 (в отличие от устойчивости, восстановление (recovery) обозначает динамику, при которой нормальное функционирование временно уступает место пограничным психопатологическим состояниям и постепенно возвращается к до-травматическому уровню (Bonanno, 2004)). Среди других определений – «ресурсная адаптация к изменяющимся обстоятельствам и непредвиденным условиям среды» Блока (1980), «способность к восстановлению и поддержанию адаптивного поведения, которое может следовать за первоначальным откатом и беспомощностью после стрессового события» (Гармези, 1991), «процесс, фокусирующийся на нормальном развитии и личностном росте» (Стодингер и др., 1993) (по Miller, 2003).

Раттер описывает устойчивость к травме как динамическое взаимодействие между факторами риска и защитными процессами. В целом, можно ожидать большую устойчивость при минимизации факторов риска и наличии защитных факторов. Однако защитный фактор в одной ситуации может оказаться фактором риска в другой. Так, сплоченность семьи при переезде или миграции может с одной стороны оказаться сильным фактором внутренней поддержки, но с другой стороны, обернуться изоляцией (Hawley, 2000).

Раттер выделяет четыре потенциальных защитных процесса, которые могут способствовать устойчивости: 1) снижение риска воздействия, 2) снижение вероятности негативных реакций после столкновения с фактором риска, 3) поддержание чувства собственного достоинства и собственной эффективности, 4) открытие новых возможностей (Tebes et al., 2004). Устойчивость включает целую совокупность процессов, механизмов, действующих до, во время и после травматического события, и необходимо исследовать то, как они функционируют в системе (Rutter, 1999).

Жак Леконт замечает, что устойчивость проходит несколько этапов. Человек продвигается от сопротивления к реконструкции, от вопроса «почему» к «для чего», от отрицания к принятию реальности травмы, от ненависти к спокойствию и прощению, от болезненных реминисценций к нарративным воспоминаниям (Lecomte, 2004). Теория устойчивости должна быть генетической. Факторы устойчивости могут меняться в зависимости от возраста, ситуации, времени после трагедии (Smith, 1999; Roosa, 2000).

Мастен, Бест и Гармези выделяют три типа результатов устойчивости: 1) позитивный исход, несмотря на факторы риска, 2) компетентное функционирование в ситуации острых и хронических стрессоров, 3) восстановление от травмы. Эта типология подчеркивает, что устойчивость – это нечто большее, чем отсутствие патологии (Ahmed et al., 2004).

Исследования устойчивости берут начало в детской психологии и психиатрии. Еще в 70-е ученых и практиков привлек феномен устойчивости у детей группы риска психопатологии и нарушений развития вследствие неблагоприятных генетических или средовых влияний (Masten, 2001). Исследования в этой области перевернули многие негативные представления, а также дефицит-центрированные модели развития ребенка, живущего в неблагополучных условиях. Первоначально устойчивость воспринималась как чудо, как способность, свойственная уникальным детям, как «неуязвимость». Постепенно на первый план вышел вопрос о функционировании адаптационных систем человека, которые в случае нормальной работы, обеспечивают условия для процесса развития, даже невзирая на трагедии и травмы.

Устойчивость, сопротивляемость – фундаментальная характеристика человека, не зарезервированная лишь для героев и спасателей. А. Шалев замечает, что, исследуя устойчивость обычных людей, можно понять больше, чем фокусируясь на поведении предполагаемых героев (Shalev, 2004). К тому же опасность второй фокусировки констатирует весь предшествующий опыт, когда посттравматические симптомы рассматривались как проявление человеческой слабости, симуляции, морального обнищания, не соответствия высоким идеалам и нормам реагирования представителя той или иной профессиональной или национальной группы.

Многомерность понятия устойчивости позволяет избежать ее отождествления с индивидуальной неуязвимостью, но рассматривать ее как свойство системы, имеющей нейробиологический, личностный, семейный и социальный уровни (Smith, 1999).


Факторы, способствующие устойчивости


Такого рода факторы чаще всего сегодня описываются на полюсе индивида и предстают в виде тех или иных личностных черт. Практически все исследования личности показывают, что профиль людей, демонстрирующих устойчивость, характеризуется высокими показателями по всем пяти факторам Большой Пятерки. Особый интерес представляет эмоциональная стабильность, социальная компетентность, аналитичность, креативность, способность разрешать возникающие проблемы (Friborg et al., 2005).

Многочисленные данные показывают, что такая личностная черта, как стойкость (hardiness), помогает выносить экстремальные по своей силе стрессовые события. Выносливость, стойкость имеет три измерения: 1) стремление найти осмысленную цель в жизни, 2) чувство контроля, уверенность в возможности влиять на окружение и исход событий, 3) открытость и готовность принять вызов судьбы, вера в то, что можно и важно учиться и возрастать, извлекать опыт как из позитивных, так и из негативных жизненных событий.



Позитивные эмоции и чувство юмора также выделяются среди защитных факторов, позволяющих снизить уровень дистресса. Так, по одной из теорий, позитивные эмоции способствуют расширению репертуара мыслей и действий - фактор немаловажный в ситуации стресса, когда так часто происходит сужение сознания. Вполне вероятно, что позитивные эмоции, эмоциональная компетентность (куда входит в том числе и способность регуляции аффекта, контроля, а также репертуар способов адекватного выражения как положительных, так и отрицательных эмоций) могут повышать эффективность имеющейся у человека стратегии совладания (Tugade & Fredrickson, 2004).

Подход к рассмотрению устойчивости в терминах личностных черт и навыков, как постепенно присваиваемого качества (Alvord, Grados, 2004), имеет важное приложение – возможность развития этих качеств. Разрабатываются тренинговые программы, направленные на развитие навыков совладания, тех или иных качеств (Place et al., 2002).

С устойчивостью также связываются такие феномены, как локус контроля, оптимизм, самоэффективность, и, возможно, одно из самых загадочных – мудрость. Последняя рассматривается и как процесс и как результат позитивной адаптации к травме и предполагает совладание с неопределенностью, интеграцию аффекта и интеллекта, принятие свойственных человеку ограничений (Linley, 2003). Посттравматическая мудрость преображает, позитивно преобразует трагедию через ее осмысление и переживание (как возможность пережить ситуацию невозможности (Василюк, 1984)).

Еще одним фактором, не сводящимся к собственно индивидуальным особенностям, не замыкающем солиптично на отдельного индивида, является социальная поддержка, и шире, обращенность к другому. Драма травмы – это еще и драма предельного одиночества. Недаром «ад» по-гречески – место, где не видят, где ни один взгляд не встречается с другим, в аду не бывает vis-à-vis» (Евдокимов, 97). «Можно представить себе ад как клетку из зеркал: в них видишь лишь собственное отражение, бесконечно умноженное и не встречающее более ничьего взгляда. … В коптских «Апофтегмах» Макария Древнего выразительно описано такое одиночество: пленники связаны спинами друг к другу, и только усиленная молитва живых приносит им мгновение облегчения: «Один лишь миг мы видим лица друг друга» (Евдокимов, 75-76). Люди, способные справляться с ужасом травмы, - не одинокие герои, обладающие сверхъестественными способностями и не нуждающимися ни в ком. Разве каждый из нас не сделает все, чтобы помочь своим друзьям, родным, пациентам. Это и есть устойчивость: упорство и сила утешения общения с другим (Shalev, 2004).

Еще одним явлением, связанным с совладанием с травмой и тяжелой болезнью, считается духовность (Connor et al., 2003). Подлинная духовность дает иные ответы на вопросы, негодования и упреки о несправедливости, безнадежности, добре и зле, прощении и смысле. Возможно, потому что, как и века назад, приоритет остается прежний – «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам» (Мф 6:33) - спасение души (а в Ветхом Завете «душа» читай «жизнь»). Было показано, что сильные религиозные убеждения, вера может приводить к более успешному контролю, смысло-образованию, более открытым и глубоким отношениям. Духовность не столько защищает от развития ПТСР или проблем со здоровьем, сколько помогает находить пути совладания с ними (Connor et al., 2003).

Огромное влияние имеет тот смысл, который мы приписываем тем или иным событиям жизни, и то, как видят его другие, сообщество в целом (Smith, 1999). И если транслируется социальное видение тотального разрушения «я» после тех или иных травматических событий, то это само по себе может иметь сильные разрушительные последствия. Восприятия себя в качестве жертвы будет усиливаться, если непосредственное окружение и более широкий социальный контекст испытывают трудности совладания (там же). Выбор критериев адаптации, устойчивости отражает культурные нормы, существующие в обществе (Masten, 2001). Создание в сообществе истории, центрированной на прошлом успехе в совладании со стрессорами, как и поиск возможностей для совладания с ними в настоящем, ведет к повышению воспринимаемой устойчивости сообщества (Kimhi, Shamai, 2004).


Позитивная адаптация и посттравматический личностный рост


В отличие от конструкта «устойчивость», посттравматический рост и синонимичные понятия отражают способность человека к личностному росту (Linley, Joseph, 2004). Позитивная адаптация делает акцент на том, что человек приобрел в преодолении травмы, а не на том, что было потеряно и восстановлено (восстановление), или что не было потеряно, несмотря на травму (устойчивость) (Linley, 2003).

Признавая, что люди могут обретать смысл и цель, проходя через страдания, психологи начали задумываться не только над тем, как смягчить посттравматические симптомы, но и как можно способствовать личностному росту и позитивным изменениям (Joseph, 2005). Они связаны с изменением восприятия себя, отношений с другими и философии жизни (Joseph, 2005) и предполагает столь радикальные изменения в понимании и проживании жизни, что не позволяет его сводить к просто еще одному механизму совладания (Powell, 2003).

Были выделены три области посттравматического роста. Первое, восприятие себя, имеет в свою очередь три элемента: изменение восприятия себя от жертвы к выжившему и появление мысли, что пострадавший (выживший) обладает особым статусом и сильными сторонами. Второй элемент – возросшее чувство уверенности в себе, которое может быть связано с мыслью «если я пережил это, я справлюсь и с другими трудностями». Третий элемент – чувство уязвимости, которое может проявляться в обостренном понимании собственной смертности, ценности и хрупкости жизни. Вторая форма посттравматического роста связана с межличностными отношениями, открытостью, эмоциональной экспрессивностью. Несмотря на травму, люди могут становиться ближе к своим родным, более открытыми и искренними, сочувствующими, готовыми помочь другим в трудную минуту. Третья форма роста характеризуется изменением жизненных приоритетов, умением ценить жизнь в целом и в мелочах, духовный рост, мудрость (Salter, Stallard, 2004).

Janoff говорит о трех моделях посттравматического роста: 1) обретения силы в страдании, 2) психологической готовности, 3) экзистенциальной переоценке. Из всех трех моделей первая наиболее явно представлена в культурной традиции, что отражено в таких выражениях, как «все что не убивает, делает меня сильнее». О смысле страдания говорят многие религии и философские традиции. Через совладание со стрессом, болью, человек может раскрыть в себе неведомые до того силы и возможности, а также сформировать новые навыки, по-новому увидеть себя и других. Модель психологической готовности утверждает, что благодаря эффективному совладанию человек не просто оказывается лучше подготовлен к последующим экстремальным ситуациям, но и менее им подвержен. Модель экзистенциальной переоценки касается таких неожиданных в контексте трагедии изменениях, как способность больше ценить жизнь во всех ее мелочах, духовного преображения, роста, становящиеся результатом экзистенциальной борьбы за восстановление внутреннего мира, осмысления происходящего, переоценкой смыслов жизни (Janoff).


Заключение


Бог врачевания Асклепий считался отцом Гигиеи (Здоровье), Панацеи (Всецелительница), Иасо (Лечение) (Агбунов, 1994). В этой картине мира нет противопоставления между традиционным лечением болезни (Асклепий) и сохранением здоровья (Гигиея), достигающимся не лечением, но размеренным образом жизни Штрюмпфер (Strümpfer, 2003). Что такое устойчивость, посттравматический рост? Присущая человеку способность справляться с самыми тяжелыми событиями или «позитивная иллюзия» (Taylor & Brown, 1988), черный ящик, творящий чудеса утешения? возрождение дарвиновского принципа выживания сильнейших (Smith, 1999) или гимн не геройству, но подвигу повседневности, умению человека быть человеком?

Изучение устойчивости прошло путь от фокусировки на индивидуальных качествах, ее восприятии как врожденной или приобретенной неуязвимости, к рассмотрению ее как сложного феномена взаимодействия защитных факторов и факторов риска, индивидуальных, семейных и социо-культурных влияний (Rutter, 1999; Walsh, 2002). Это понятие уже изменило цели и методы диагностики, профилактики и вмешательства (Masten, 2001), расширило теории травмы. На первый план выходят процессы личностных и межличностных изменений, роста и развития, которые могут происходить даже перед лицом опасности, когда кризис становится не просто фактором нарушения равновесия, но отправной точкой обновления и рождения нового смысла.


Литература


М. Агбунов Мифологический словарь, 1994

Ф.Е. Василюк Психология переживания. Москва, 1984.

П. Евдокимов Этапы духовной жизни. От отцов-пустынников до наших дней. Свято-Филаретовская Московская высшая православно-христианская школа. Москва. 2003.

R. Ahmed, M. Seedat, A. van Niekerk, S. Bulbulia Discerning community resilience in disadvantaged communities in the context of violence and injury prevention // South African Journal of Psychology, 2004, 34(3), 386-408.

A.M. Almedom Resilience, hardiness, sense of coherence, and posttraumatic growth: all paths leading to “light at the end of the tunnel” // Journal of Loss and Trauma, 2005, 10: 253-265.

M.K. Alvord, J.J. Grados Enhancing resilience in children: a proactive approach // Professional psychology: research and practice, 2005, Vol. 36, #3, 238-245.

G.A. Bonanno, C.B. Wortman, D.R. Lehman, R.G. Tweed, M. Haring, J. Sonnega, D. Carr, R.M. Nesse Resilience to loss and chronic grief: a prospective study from preloss to 18-months post-loss // Journal of personality and social psychology. 2002, Vol. 83, # 5, 1150-1164.

G.A. Bonanno Loss, trauma, and human resilience. Have we underestimated the human capacity to thrive after extremely aversive events // American psychologist, 2004, 59, 20-28.

G.A. Bonanno Resilience in the face of potential trauma // Vol.14, #3.

G. Caplan Principles of preventive psychiatry. 1964. Basic books, Inc., New York, London.

Kathryn M. Connor, Jonathan R. T. Davidson Development of a new resilience scale: Connor-Davidson Resilience Scale (CDRS) // Depression and anxiety, 18:76-82 (2003).

O. Friborg, D. Barlaug, M. Martinussen, J.H. Rosenvinge, O.Hjemdal Resilience in relation to personality and Intelligence // International Journal of Methods in Psychiatric Research, 2005, Volume 14, Number I, pages 29-42

D.L. Hawley Clinical implications of family resilience // American Journal of family therapy 28:101-166, 2000.

R. Janoff-Bulman Posttraumatic growth: Three explanatory models // Psychological inquiry.

S. Joseph, P.A. Linley, G.J. Harris Understanding positive change following trauma and adversity: Structural clarification // Journal of loss and trauma, 10, 2005, 83-96.

S. Kimhi, M. Shamai Community resilience and the impact of stress: adult response to Israel’s withdrawal from Lebanon // Journal of community psychology, Vol. 32, #4, 439-451, 2004.

J. Lecomte Guérir de son enfance. Paris, 2004.

P. Alex Linley Positive adaptation to trauma: Wisdom as both process and outcome // Journal of Traumatic Stress, Vol. 16, No. 6, December 2003, pp. 601–610

P. Alex Linley, Stephen Joseph, Rachel Cooper, Sophie Harris, and Caroline Meyer Positive and Negative Changes Following Vicarious Exposure to the September 11 Terrorist Attacks // Journal of Traumatic Stress, Vol. 16, No. 5, October 2003, pp. 481–485

P. Alex Linley, Stephen Joseph Positive Change Following Trauma and Adversity: A Review // Journal of Traumatic Stress, Vol. 17, No. 1, February 2004, pp. 11–21

S.S. Luthar, D. Cicchetti, B.Becker The concept of resilience: a critical evaluation and guidelines for future work // Child development, May/June, 2000, Vol. 71, #3, 543-562.

S.S. Luthar, D. Cicchetti, B.Becker Research on resilience: response to commentaries // Child development, May/June, 2000, Vol. 71, #3, 573-575.

A.S. Masten Resilience processes in development // American psychologist, March 2001, Vol. 56, #3, 227-238.

E.D. Miller Reconceptualizing the role of resiliency in coping and treatment // Journal of loss and trauma, 8, 2003, 239-246.

M. Place, J. Reynolds, A. Cousins, S. O’Neill Developing a resilience package for vulnerable children // Child and adolescent mental health, Vol.7, #4, 2002, 162-167.

S. Powell, R. Rosner, W. Butollo Posttraumatic growth after war: A study with former refugees and displaced people in Saraevo // Journal of Clinical Psychology. Vol. 59(1), 71-83, 2003.

Glenn Richardson The metatheory of resilience and resiliency // Journal of Clinical Psychology. Vol. 58(3), 307-321, 2002

M. Rutter Resilience concepts and findings: Implications for family therapy // Journal of family therapy, 1999, 21:119-144.

M. Rutter Resilience as a millennium Rorschach: response to Smith and Gorrell Barnes // Journal of family therapy, 1999, 21:159-160.

Emma Salter, Paul Stallard Posttraumatic Growth in Child Survivors of a Road Traffic Accident // Journal of Traumatic Stress, Vol. 17, No. 4, August 2004, pp. 335–340

M.W. Roosa Some thoughts about resilience versus positive development, main effects versus interactions, and the value of resilience // Child development May-June 2000, Vol.71, #3, 567-569.

Shalev A.Y. Further Lessons from 9/11: Does Stress Equal Trauma?// Commentary on “A National Longitudinal Study on the Psychological Consequences of the September 11, 2001 Terrorist Attacks: Reactions, Impairment, and Help-Seeking”, Psychiatry 67(2) Summer 2004

G. Smith Resilience concepts and findings: implications for family therapy // Journal for family therapy (1999), 21:154-158.

Sharon G. Smith and Sarah L. Cook Are Reports of Posttraumatic Growth Positively Biased? // Journal of Traumatic Stress, Vol. 17, No. 4, August 2004, pp. 353–358

D.J.W. Strümpfer Resilience and burnout: a stitch that could save nine // South African journal of psychology, 33 (2), 69-79.

J.K. Tebes, J.T. Irish, M.J.P. Vasquez, D.V. Perkins Cognitive transformation as a marker of resilience // Substance use and misuse, Vol. 39, #5, 2004, 769-788.

R.G. Tedeschi, L.G. Calhoun Posttraumatic growth: conceptual foundations and empirical evidence // Psychological Inquiry, 2004, Vol. 15, #1, 1-18.

R.G. Tedeschi, R.P. Kilmer Assessing strengths, resilience and growth to guide clinical interventions // Professional psychology: research and practice, 2005, Vol.36, #3, 230-237.

M.M. Tugade, B.L. Fredrickson Resilient individuals use positive emotions to bounce back from negative emotional experiences // Journal of Personality and Social Psychology, 2004, Vol. 86, #2, 320-333.

M.A. Waller Resilience in ecosystem context: evolution of the concept // American Journal of Orthopsychiatry, 71(3), July 2001.

F. Walsh A family resilience framework: Innovative practice applications // Family relations, 2002, 51, 130-137.

L. Weisaeth Briefing and debriefing: group psychological interventions in acute situations // Psychological debriefing. Theory, practice and evidence. Edited by Raphael B. & Wilson J.P. Cambridge University Press, 2000, 43-57.



1 Используются даже два различных понятия: если «resilience» относится к устойчивости как процессу, то «resiliency» – к устойчивости как личностной черте.

2 Интересно, что даже заявляя парадигматический сдвиг в изучении травмы и способах совладания с ней, авторы не отходят от гомеостатической модели кризисного вмешательства. Вводится даже столь странное новое понятие, как био-психо-духовный гомеостаз (Richardson, 2002). Таким образом, «устойчивость» причудливым образом сочетает три природы: техническую (сопромат), что отражено в самом изначальном определении понятия, и биологическую, в своем теперешнем акценте на поддержание гомеостаза, и психиатрическую, поскольку проблема устойчивости была поднята в рамках изучения шизофрении, исследования детей, матери которых страдают шизофренией (Luthar et al., 2000).





База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница