Политическая Методология, Старая и Новая




Скачать 174.09 Kb.
Дата07.07.2016
Размер174.09 Kb.
Политическая Методология, Старая и Новая
Хэйвард Р. Алькер
Он, кто по своей природе, а не просто из-за неудачи не имеет ни города, ни государства, является человеком только подобно военно-безумному человеку [Гомера]... [Который] – отказывается от сотрудничества подобно отдельной части в игре потоков. Природа... чтобы сделать человека политическим животным... наделила его, единственного из всех животных, способностью обоснованной речи... Действительное отличие между человеком и другими животными - то, что только люди имеют восприятие добра и зла, правильного и неправильного, справедливого и несправедливого. И разделение общего представления в этих вопросах, составляет домашнее хозяйство или город.

АРИСТОТЕЛЬ, Политика (выдержки из Краточвиля 1989: 265)
Так как политика использует остальные науки, и... издает законы относительно того, что мы должны делать и от чего должны воздерживаться, край этой науки должен включить из других наук то, что сделает этот край полезным для человека [или даже более прекрасным и богоподобным] для нации или для городов-государств... Политическая наука ориентируется на... самую высокую из всех добродетелей, достижимых действием.

АРИСТОТЕЛЬ, Нихомакейская Этика, 1094a и b (Маккеон 1941).

I Недуг недостоверности в политической методологии

Существенно преуспевая в отделах политической науки, множество политических методологистов теперь страдают от некоторого, трудно определимого недуга. Часть этого беспокойства исходит от критики их научных претензий, особенно от неизученных ими эпистемологических и онтологических предположений. В результате, политические методологисты стремятся быть либо защитно освобождающими, либо даже антипатичными к интеллектуальным источникам такой критики, которая называлась разными именами, как "толковательный", "конструктивист", "пост-структуралист", "пост-позитивист”, или "постсовременный". В беседах со своими более восприимчивыми коллегами, политические методологисты по праву гордятся своими недавними, скромными, техническими достижениями прежде всего статистического вида. Но в кругу своих коллег, методологистов, они также упоминают чувства дисциплинарной неполноценности. Поэтому я считаю, что сейчас должен исследовать определение такого недуга, как "дисциплинарная недостоверность".

Метафорное отвращение Ачена к происходящим распродажам методологистов (Ачен 1983) кажется, ударило отзывчивым аккордом, который я берусь переиграть, как доказательство "недостоверности" определения. Кажется, что ни одна из других дисциплин не покупает наш товар, даже при существенном снижении цены для быстрого, освобожденного от налогов проведения расчетов. У Ачена есть смысл: кто захочет пойти на распродажу политической методологии, где он сможет найти только бывшие в употреблении, или перемоделированные, инструменты, разработанные другими методологистами для основных реальных проблем других дисциплин?

Бартелз и Бради (1993), в своем последующем, более квалифицированном, но диктаторском кратком обзоре количественной политической методологии, снова говорят об ощущение несовпадения, неполноценности. Но, как это ни парадоксально, они, также, косвенно предлагают способ преодоления этого. В ответ на (Ачен 1983: 69), они доказывают, что существует новая, хотя ограниченная, линия местных продуктов, которые мы, политические методологисты можем теперь продавать в наших собственных, но все еще маленьких магазинах:


Хотя политические методологисты все еще "не сделали ничего отдаленно сравнимого" с изобретением факторного анализа психометриков или методами структурного уравнения экономистов. . . , они изобрели, приняли, или развили внушительное количество различных полезных методов для работы с учетом событий . . . , размерными моделями . . , псевдогруппами . . . , плохой детализацией моделей . . . , колебаниями параметров . . . , объединенными данными . . . , предвзятостью выбора . . . , неслучайной ошибкой измерения..., недостающими данными . . . , и данными временных рядов . . .

(Бартелз и Бради 1993: 121)

Технология одновременных уравнений была и остается блестящим способом решения трудных задач одновременной оценки действующих отношений между спросом и предложением. Многократный факторный анализ позволил произвести эмпирическое определение и измерение косвенно обозримых, отличительных, многократных размеров человеческого интеллекта - основной проблемы в обеспечении научного отношения и социальной поддержки для статистически регулируемого психологического исследования человеческих способностей. К сожалению, однако, основной смысл, который покупатели, вероятно, извлекают из неоднородного списка Бартела и Бради – это то, что новые продукты политической методологии все еще испытывают недостаток по существу основных, связанных с дисциплиной, отличительных характеристик. Реклама, "сделанная политическими методологистами" не поможет их продажам.

Важная часть этого недуга, кажется, связана с детальными неопределенностями: как представлять и моделировать сущность имеющихся политических явлений. Таким образом, позже в своем обзоре, Бартел и Бради (1993: 140) признают, что, "Как ни странно, поскольку политические методологисты стали более искушенными, фундаментальные проблемы неопределенности деталей, стали все более и более важными". Затем они перечисляют несколько инструментов, упомянутых выше, изобретенных специалистами по эконометрике, психометрике, и статистике - "комплексное одновременное уравнение, факторный анализ, и ковариационные структурные модели,", которые они описывают как "все более и более типичные для различных областей политической науки...". Затем, в соответствии с существующей интерпретацией, они обращают внимание на то, что, как побочный эффект этой сложности, умножение "трудных, зачастую произвольных, решений детализации" было востребовано их использованием (Бартел и Бради 1993: 140).

Длинный список Бартела и Бради, состоящий из преобразований, от вычисления событий до данных временных рядов, не кажется, точно и неопровержимо связанным с фундаментальными независимыми проблемами нашей дисциплины. Они состоят из определения вопросов власти и влияния, правосудия и несправедливости, общественной помощи, которая расширяет способности, независимого и установленного выполнения демократических стремлений и преодоления их коррупции, международно-оправданных принудительных вмешательств, и устойчивого социального, экономического и политического развития в рамках глобализации мировой экономики – проблем, одинаково касающихся как граждан, так и профессиональных политических ученых.

Скорей всего, достижения, упомянутые Бартелсом и Бради отражают разнообразие статистических проблем определенной значимости для различных групп специалистов в социальных или естественных науках из множества различных, или неопределенных дисциплин. Таким образом "статистика", которая когда-то означала "изучение состояний опытным путем" и была основана на различных теоретических дискуссиях общественного и национального развития (Алкер 1975), кажется, теряет свои политические корни. Остается надеяться, что, не оставаясь в прошлом, мы сможем помочь заново открыть, переоценить, а также (где уместно) пересмотреть эти корни.




II Средство: философски просвещенное детализированное нововведение

А От Полиметрики к Политической Методологии

Как одну из попыток основать политическую методологию в классических стилях политического вопроса, я предложил в 1975 году Руководство Политической Науки, называющее эту область "полиметрикой", название, содержащее (подобно "psyche" в "психометрике") явную связь со словом "polis", Греческий город-государство – недолгий, но мощный символ для более крупного, более разнообразного класса политических направлений, "метрицизма" которых, мы хотели достигнуть (Alker 1975). Так как это основание не было очевидным, мне был необходим узкий, феноменологический взгляд на жизнь государства и в государстве, и пересмотр описательных основ нашего раздела науки. Такое же отношение, учитывая обращение с политической деятельностью, как с особым видом социальной активности, было к пояснительной, связанной с людьми, деятельности разделов науки.

Как уже утверждалось везде, (Алкер 1974; 1984), я подчеркнул Веберовский приоритет отношения к правильному восприятию нашего "понимания" (того, что мы изучали в социалных, толковательных показателях) над простым "объяснением" (тем, что предварительно должно было быть правильно понято). Наиболее отличительной особенностью главы моего Руководства, возможно, было предложение некоторых относительно оригинальных, богатых и мощных детализированных возможностей, подходящих для этих Веберовских целей. Я поддерживал онтологическую приверженность контекстно-зависимым, перспективам социальных действий – включая Деутча, Хабермаса, Лассвелла, Парсонса, и Вебера, как широко приемлемое основание для таких усилий.

В обсуждении этих идей, многие политические методологисты цитировали взгляд, присущий последним работам Уильяма Рикера, который для их метритицирующего раздела науки "poli-" является абсолютно не подходящей основой. Когда скрытая "s" слова “polis" опущена, можно действительно запутаться, подразумевая под словом "poly" (или "много"), не только политику. Хотя город-государство конечно же устаревший предрассудок в современной эпохе государств-наций - действительно, ученик Аристотеля, Александр создал их, как устаревающие единицы политического вопроса в эпоху империй, он установил – реальная проблема здесь глубже, чем простой выбор слов. Применяя более новый термин "политическая методология", в виду его широкого использования, я хотел бы предложить несколько более глубокие причины моей первоначальной поддержки, и последующего отклонения, "полиметрики".

Необходимо только надеть строгие аналитические очки и пробежать глазами по моим вступительным цитатам наиболее важного создателя политической науки в Западной цивилизации, Аристотеля, чтобы увидеть, как отклонилось это понятие. Аристотель, как аналитически приходит на ум, имеет предубеждение анти-индивидуалиста, путает нормативное и эмпирическое, связывает этическое и политическое (что настоящая политика возможно учит нас разделять).

Если бы у меня был шанс ответить, я бы отметил, что (не будучи убежденным экономистами, что "разговор - дешев"), Аристотель указывает феноменологически, политически, на фокус на аргументированной речи об общественном товаре. Необходимые методологические навыки, предложенные этим поддисциплинарным основополагающим сообщением, на столько же вероятно могли прийти из старомодных дисциплин логики, риторики и диалектики, на сколько из современных (или постмодернистских?!) версий герменевтики, лингвистики, анализа дискурса, и даже критической философии. Эконометрики нет ни в одном из списков! Кроме того, так как Аристотель указывает на действие, ориентированное на коллектив, как часть конституции и исполнения природы человека, он отстраняет нас от изучения политического поведения, рожденного в результате беспорядочно изменяющихся смещений, внешне установленных политических особенностей, с индивидуально различной полезностью.

Размышляя над этим смоделированным взаимообменом, - схожим со звучащими на современных политических научных сборах – я поражаюсь тому, на сколько сильно анти-полиметрическая позиция содержит уже упомянутый недуг недостоверности. Эконометрика плюс утилитарная экономика удовлетворит только политического аналитика, который исключил из своего лексикона понятия политической сущности (справедливые или несправедливые методы социального существования или политического сообщества), политической речи и мысли, формирования этического коллективного желания, социального действия, направленного на достижение положительных результатов, что Аристотель описывал, как сущность и исполнение политической сферы человеческой природы.

Феноменологически испытывая недостаток такого существенного ядра в своей технической работе, отклоняя постсовременные требования относительно своих онтологических выводах, не имея возможности привлечения своих коллег в современные эпистемологические дебаты, политическим методологистам, кажется, больше ничего не остается, кроме существования в мире дегуманизированных, лишенных политики, одиноких, скупых, военно-безумных людей Аристотеля/Гомера.

B Некоторые достоинства нео-Аристотельских основ

Вон Врайт (1971: гл. 1) прослеживает основы социального научного вопроса начиная с противоречия verstehen-erklaren ("понимание" против "объяснения") и заканчивая двумя более поздними традициями, обе из которых являются ценными: Аристотельская и Галилейская. Хотя Кинг, Кеохане и Верба (1994), в много-обсуждаемом современном методологическом тексте, также уделяют серьезное внимание проблемам толковательного или "описательного") вывода, они обращают мало или совсем не обращают внимание на феноменологические, эпистемологические, методологические и спецификационные литературные работы, основанные на пред- и пост-Веберовских вариантах этого традиционного спора. Существенные нео-Аристотельские понятия - целеустремленной речи о правильном и неправильном, целеустремленной и практической деятельности в коллективах, обратной связи и адаптивного или неадекватного функционирования, и организованной сложности в обобщенном виде - поэтому не стали основными вопросами политической методологии в их другом, Галилейском значении. Хотя творческий синтез Аристотельских и Галилейских основных понятий является очевидно предпочтительным в попытке разъяснить методологические компоненты политической науки, необходим корректирующий акцент на вклад прежней традиции.

Феноменологическая гарантия Аристотеля, которая может быть найдена в цитате из Никомачианской Этики представленной выше, позволяет его ученикам политической методологии быть космополитическими покупателями без комплексов неполноценности. Так как политика является, или может быть, царством самых высоких форм людей индивидуальной и коллективной самореализации, вклады других дисциплин в достижение этой цели необходимо искать по возможности, но не на основе дешевой распродажи.

Представляя этот пункт в виде современных терминов, получаем следующее: так как продукты научной работы вступили в общественную область с их общественным объявлением или публикацией, дисциплинарное узаконивание, и приоритеты открытия, кажется, не создают проблем; хорошее законодательство должно быть основано на результатах любого из них, а также всех других дисциплин. Как про-про-ученики Аристотеля, мы политические ученые, подобно нашим предшественникам в других методологических разделах науки, имеем право на использование всего, что может быть полезным для наших независимых интересов и наших методологических целей из любого из множеств возможно уместных репрезентативных и логически подобранных источников. У нас нет его роскоши онтологической уверенности, однако; мы должны быть готовы, в современных временах, направлять феноменологические проблемы тщательно, конструктивно и информированным, непредубежденным способом.

Поскольку философы (социальной) науки и социологи боролись с проблемами политической причинной связи, функциональности и коллективных целей, достаточно долгое время, важно иметь хорошее представление об их достижениях. Зная прошлые обстоятельства методологических новшеств нео-Аристотелистов и нео-Галилеистов помогает нам понять их возможности и ограничения в более новых и различных контекстах применения. Это дает нам больше свободы не повторять прошлые опыты, если ни несоответствуют, настоящей или будущей ситуации. И мы не должны все быть нео-Аристотелистами, чтобы оценить эти отражения.

То, что я пытался сделать в Руководстве Политической Науки 1975 года, теперь кажется особенно уместным. Оно должно было предложить новою точку зрения на феноменологические и толковательные основы политической методологии. Я считал, что правильный ответ на успехи специалистов психометрики и эконометрики в их собственных дисциплинах должен был быть таким же чувствительным к проблемам и методологически творческим в пределах нашей дисциплины. Новые, захватывающие возможности для выполнения этого были очевидны в областях, таких как политическая психология и социология, вычислительная лингвистика, когнитивная наука и политический дискурсионный анализ.



C Повторное соединение политической методологии с контактно ориентированными политическими феноменологиями

Основываясь на феноменологически восприимчивом, философски информированном, синтетическом подходе к позитивистской и интерпретационной (критически толковательной) логики политического запроса Дональда Муна (1975), и его использования в трудах Вона Врайта и Хабермаса по объяснению и пониманию, я сосредоточился на примерах, где власть и влияние, системы такого рода отношений, или оправдания для коллективного действия выступали основным политическим вопросом. Обращаясь в прошлое, я поддержал новые или старые, контактно ориентированные представительские или детализированные стратегии, подобно тем, которые могут быть найдены в Аристотельских или Хабермасских взглядах “рефлектиивиста” (Краточвил 1989). Моя попытка возродить "анализ причины" из раннего Европейского рыночного исследования политического социолога Паулем Лазарсфельдом и других от которых можно было ожидать некоторые более методологически инновационные работы о рассуждении, выборе и политическом действии (Снидерман, Броди и Тетлок 1991), хотя их работа могла бы извлечь выгоду из более амбициозных представительных определений типа, исследуемого в работах Гудзона (1991) и Слэйда (1994).

D Перспектива альтернативных формальных представлений

Точно так же, наиболее важным направленным суждением, скрытым в цитате Бартелса и Бради представленной выше является его выраженная потребность в новых и лучших, эмпирически исследуемым подробностям политических отношений. Контактно-ориентированный набор обработанных подробностей очевиден, между прочим, в использовании идей правительственного моделирования процесса решения проблем Кресином (1969) и Алькером и Гринбергом (1977). Поскольку они были предложены работой Герберта Саймона и его коллег в государственном администрировании и когнитивной науке, не было никаких проблем дисциплинарного несоответствия, связанного с ними! Точно так же, окунание в формализм концептуальной зависимости Счанка-Абельсона для лучшего представления способов с помощью которых, политические идеологии о правильном и неправильном (Алькер 1975; Счанк и Абельсон 1977) наполняют нашу политическую речь, и действия, казалось мне, в то время, представляют собой очень инновационное сотрудничество между социальным/политическим психологом и вычислительным лингвистом. Это направление работы впоследствии было принято, и переформулировано множеством авторов, использующих средства искусственного интелекта (см. вклады, и библиографии в, работах Ватсона 1990; Гудзона 1991; Табера 1992; Даффи и Такера 1995). Стивен Слад (1994), ученик Абельсона и Счанка, применил их формальные представления или подробности политического психологического суждения к решениям голосования конгресса с внушительными результатами.

Критическое самосознание Джона Джексона относительно ограничений индивидуалистских подходов моделирования предположительного равенства к учению политико-институционального изменения было также направлено на спецификационные новшества Нео-Аристотельского типа. Его глава (Джэксон: Гл. 32) уделяет значительное внимание его нетрадиционным спецификациям политических явлений в интригующих, возможно неуравновешивающих, зависимых от способа показателях; и при этом он не игнорирует проблем порой трудных статистических расчетов, требуемых этим подходом.

Глава Джэксона особенно внушительна из-за ее содержания, независимого от слишком кратких ссылок на изменяющееся сочетание Демократических и Республиканских партий. Проявляя внимание к новым спецификационным возможностям, предложенным Русскими кибернетиками, Американскими экономистами, системными теоретики, и ранними работами по динамике партийных систем, он предпринял существенный шаг к восстановлению давних политических методологий, относящихся к проблемам организованной сложности.

Обработка качественных методов макрополитического запроса Рагина, Берга-Счлоссера и Де Мура (выше: гл. 33) несет в себе подобный, инновационный, философски искушенный запах. Их интерес в политических вопросах характерных для отдельного случая или периода, вместе с обусловленностью совпадения, уходит от статистически смоделированных всеобщих, безвременных обобщений; он в какой то мере имеет Аристотельский смысл контекстного и случайного смысла большинства политических истин. Эти авторы иллюстративно применяют компьютеризированную версию ранней переработки Рагином, булевых алгебраических представлений проблемы повторного описания, объяснительно-предположительным способом, качественных детерминант распада демократического режима в межвоенной Европе.

Поражает подобие отражений причинной сложности Рагина и его единомышленников и Александра Джорджа (1979) в его усилии, направленном на развитие новых методов для исторических социологических исследований. Хорошей отправной точкой в каждом случае служит информированное обсуждение "обратного дедуктивного, или исторического метод" Джоном Стюартом Миллом в Книге VI ("По Логике Моральных Наук") его Системы Логики (Милл 1843) -обсуждение, скептически относящееся к простому распространению экспериментальных методов на комплексные исторические явления, которое также помогло открыть дебаты verstehen-erklaren.

В каждом из вышеупомянутых примеров, способности обработки языка в общем, и политическое суждение в частности, и/или социально-организованные исторические процессы были определены, используя представительный формализм, отличный от вероятностных, статистических моделей, известные специалистам статистики или эконометрики. Все же проблемы недостоверности не кажутся очень неотложными – сомнительные исследования касаются проблем очевидной политической сущности, и делают это контактно, исторически, творчески и критически. Они кажутся хорошими стандартами для будущего политической методологии, при комбинировании Галилейских и Аристотельских тем.
III Будущее Политической Методологии
Предложив, что политическая методология уже имеет ряд методологических новаторов от Аристотеля до Вебера (и многих других, не упомянутых между ними), я упомянул, из числа большее влиятельных авторов последних лет, некоторые вклады Роберта Абельсона, Александра Джорджа, Джургена Хабермаса, Пола Лазарсфелда и Герберт Саймона. Это Не было бы трудно разработать этот (отчасти личный) список с цитатами из определенных работ Роберта Акселрода, Линкольна Блумфиелда, Дональда Кампбелла, Ноама Чомски, Карла Девсча, Пола Диезинга, Гарольда Гуецкоу, Джорджа Лакоффа, Гарольда Лассвелла, Ливии Полании, Уильяма Рикера и Анатола Рапопорта; или перенестись за границу и исследовать философски эрудированные, весьма поучительные и провокационные вклады таких авторов как Джона Елстера, Антонио Грамсси, Мишель Фоукаулт, Джохана Галтунга, Мартин Холлис и Карла Поппера. Со такими списками своих прародителей, политические методологисты не должны иметь комплексов неполноценности.

Политические методологисты должны, также, преобладать над своей неприязнью к философиям социальной науки и к теоретическим и практическим дебатам, вдохновленным классиками области политического вопроса. Концепция политической методологии, достаточно широкой, чтобы включить вклады этих авторов – на мой взгляд, лучший способ, преодолеть недуг недостоверности области политической методологии, слишком узко определенной как политическая статистика. Эта концепция может быть рассмотрена как методология прикладной эпистемологии, прикладной философии исследования. Понимание того, что существоет ряд разнообразных философий социальных и политических исследований, указывает на схожее понимание того, что эти философии обычно связаны, как это прекрасно проделано в работах Арендта, Аристотеля, Хоббеса, Маркса, Муиукф, Лассвелла и Поппера, например - с политическими феноменологиями и политическими теориями.

Хотя теория и практика могут различаться, различие - не существенно. Политические теории обычно соединены с отличительными перспективами на, или приверженностью, специфическим программам политической деятельности. Связь политических теорий с определенными политическими контекстами также служит, чтобы привести концепции и проблемы сущности к своему взгляду, снова привязываясь к более или менее полностью разработанным философиям политического вопроса, применимым под видом методологий политического исследования. Так как Дональд Мун (1975) проделал прекрасную первоначальную работу по установлению некоторых из этих связей, и я попытался исследовать эти вопросы подробным образом, мне не стоит их здесь снова рассматривать.

Скорее, я хотел бы предложить, в заключение, широкую концепцию "науки" в политической науке которая в дальнейшем раскрывает видение будущего политической методологии, которое я имею в виду. Мало чем отличаясь от некоторых из идей Аристотеля и Лассвелла, она является педагогической схемой, соединяющей промежутки, связывающие толковательный и объяснительный, ориентируемый на политику и "научный", конструктивистский и натуралистский стили политического вопроса. Это - широкая, глубоко человеческая концепция социальных наук, включая исследование мира и политическую науку, предложенную Джоханом Галтунгом.

В нечасто читаемой коллекции методологических эссе Галтунга, моим любимцем среди множества драгоценных камней является его "Эмпиризм, Критицизм, Конструктивизм: Три Аспекта Научной Деятельности." Там, он разрабатывает трехстороннюю концепцию науки как разделение этого аспекта (Галтунг 1977-88: издание i, стр. 41-71, параграф 60-3). Геометрически, его отдельные числа и таблицы собраны в схему, показанную на рис. 1.

Рис.1 Объединенная концепция социальной науки Галтунга

Существует шесть стадий нормальной последовательности методов, связанных с объединенной, критическо-эмпирическо-конструктивистской социальной наукой Галтунга. После феноменологически чувствительной критикой связей между эмпирическими данными и уместными ценностями, происходящими от " критического понимания, классический анализ эмпирициста пытается понять, почему эмпирический мир таков, каким он кажется, и предсказывает, ceteris paribus, его вероятное будущее. Затем, ценность и теория - объединены в задачами создания цели и теории, создавая образ предпочтительного будущего и теорию, способную объяснить потенциальный мир, включая образ как возможность. В-пятых, конструктивистский анализ объединяет эти теории и ценности, чтобы установить жизнеспособность и достижимость предпочитаемого мира, путем создания и анализа предположительных изменений. Наконец, и отчасти, существует "часть действия, ", которую Галтунг называет созданием действительности или нарушением неизменности, но которую я бы назвал, наверное более скромно, поправимостью действительности или использованием потенциальной возможности. Здесь наука и политика сливаются, как усилия, для достижения более высокой степени гармонии между наблюдаемым, предсказанным и предпочитаемым.

Тома, из которых эта идея рассматриваемая вытекает, продолжают вовлекать Западные и незападные идеи относительно космологии и социальной науки, включая идеи Христианства и Буддизма относительно поиска правды, действия и созерцания, развития и мира. Расширяя нашу концепцию политической науки таким образом, и сосредотачивая ее на общих и переменчивых политических стремлениях, достижениях и неудачах наших сограждан по всему миру, является хорошим рецептом для будущего политической методологии.









База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница