Питер москва Санкт-Петарбург -нижний Новгород • Воронеж Ростов-на-Дону • Екатеринбург • Самара Киев- харьков • Минск 2003 ббк 88. 1(0)




страница32/37
Дата26.02.2016
Размер6.91 Mb.
1   ...   29   30   31   32   33   34   35   36   37

Вызовы, брошенные бихевиоризму

Картезианская лингвистика

Если в 1950-х гг. кого-нибудь из психологов можно было поставить рядом с Дж. Уотсоном по степени радикальности взглядов, то это был Ноам Хомски. В лингвистике Хомски возродил то, что называл рационалистической программой Декарта, предложив крайне формальное представление о языке как органе, посредством которого рассудок выражает сам себя, и воскресив представление о врожденных идеях. Поскольку Хомски считал язык рациональной особенностью, уникальной для человека, он вступил в конфликт с бихевиористскими толкованиями языка.



Атака на «Вербальное поведение». Со времен Декарта язык рассматривали как особую проблему любой механистической психологии. Студент К. Л. Халла Спенс подозревал, что язык может оказаться непригодным для законов научения человека, полученных на базе исследования животных. В 1955 г. неформальный бихевиорист Ч. Осгуд отозвался о проблемах смысла и восприятия как о «Ватерлоо современного бихевиоризма» и в ответ попытался создать теорию опосредования языка, применимую только к людям (С. Osgood, 1957). Философ Н. Малкольм (Norman Malcolm, 1964), с симпатией относившийся к бихевиоризму, рассматривал язык как «существенное различие между человеком и низшими животными».

Но Скиннер не был согласен с картезианскими взглядами, которые частично разделяли даже его соратники-бихевиористы. Одной из задач книги «Вербальное поведение» было показать, что язык, хотя и являющийся сложной формой поведением, можно объяснить, исходя только из принципов поведения, сформулированных на базе изучения животных. Следовательно, Скиннер отрицал специфику вербального поведения и наличие фундаментальных различий между человеком и низшими животными. Подобно тому как эмпирик Д. Юм пробудил И. Канта от его догматического сна и повел на защиту трансцендентного разума, юмовская трактовка языка в изложении Скиннера вызвала контратаку рационалистов, заявивших о том, что бихевиоризм не просто ограничен, но и неверен. Более того, вместо него была выдвинула рационалистская трактовка языка. В следующем разделе мы рассмотрим новую психолингвистику; здесь же мы суммируем результаты атаки рационализма на «Вербальное поведение».



Глава 9. Закат бихевиоризма, 1950-1960 313

В 1959 г. журнал Language опубликовал большой обзор книги Скиннера «Вербальное поведение», написанный молодым и неизвестным лингвистом по имени Ноам Хомски. Хомски нападал не только на работу Скиннера, но и на эмпирические идеи в лингвистике, психологии и философии вообще. Он назвал произведение Скиннера доведением бихевиористских теорий до абсурда и мифологией, а не наукой (цит. по: L. Jakobovits and M. Miron, 1967). Это были слова гневного революционера, и обзор Хомски стал, возможно, единственной влиятельной статьей но психологии, вышедшей в свет после бихевиористского манифеста Дж. Уотсона в 1913 г.

Основной смысл критики Хомски в адрес книги Скиннера заключался в том, что это произведение представляет собой «упражнение в говорении двусмысленностей». Фундаментальные технические термины Скиннера — стимул, ответ, подкрепление и т. д. — обладают установленным значением в экспериментах по научению животных, но, вопреки заявлениям Скиннера, без серьезной модификации их нельзя распространить на человека. Хомски утверждал, что, если попытаться использовать термины Скиннера в строго техническом смысле, можно продемонстрировать, что они неприменимы к языку, а если придать этим терминам метафорическое расширение, они становятся настолько неопределенными, что это ни в коей мере не улучшает традиционных лингвистических представлений. Хомски методично нападал на каждую концепцию Скиннера, но мы рассмотрим только два примера: его анализ стимула и подкрепления.

Очевидно, что для любого бихевиориста правильные определения стимулов, контролирующих поведение, очень важны. Но определение стимула представляет большую трудность, ее отмечали и Торндайк, и другие ученые. Следует ли определять стимулы в чисто физических терминах, независимых от поведения, или же в терминах их воздействия на поведение? Если мы примем первое определение, то поведение выглядит не подчиняющимся законам, поскольку очень немногие стимулы в такой ситуации могут воздействовать на поведение; если же мы примем второе определение, то поведение становится по определению подчиняющимся законам, поскольку тогда бихевиористы рассматривают только те стимулы, которые постоянно определяют поведение. Хомски обратил на эту проблему особое внимание. Во-первых, он указал, что говорить, будто каждый фрагмент вербального поведения находится под контролем стимула, с научной точки зрения бессмысленно, поскольку мы всегда можем обнаружить некоторый стимул для любой ответной реакции. Человек смотрит на картину и говорит: «Это Рембрандт, не так ли?» Скиннер утверждал бы, что определенные тонкие свойства картины определяют ответ. Но человек мог сказать и: «Сколько это стоит?»; «Это не гармонирует с обоями»; «Вы повесили ее слишком высоко»; «Это отвратительно!»; «У меня дома есть точно такая же»; «Это подделка» и так далее, практически до бесконечности. Не имеет значения, что сказано, можно обнаружить некоторое свойство, которое «контролирует» поведение. Хомски утверждал, что при таких обстоятельствах не существует предсказания поведения и уж наверняка нет серьезного контроля. Система Скиннера вовсе не представляет собой шага вперед в области научного контроля поведения, на что претендует.

314 Часть IV. Научная психология в XX веке

Хомски также указывал, что определение стимула, данное Скиннером, становится безнадежно туманным и метафоричным по мере удаления от строгой обстановки лаборатории. Скиннер говорит о «регуляции поведения удаленными стимулами», при которой стимул вовсе не должен контактировать с говорящим, и утверждает, что употребление грамматических форм прошедшего времени определяется неуловимым свойством стимулов, о которых мы говорим, как о действии в прошлом. Но какие физические измерения определяют действие в прошлом? Хомски утверждал, что в данном случае Скиннер не сказал ничего нового о предполагаемой регуляции вербального поведения стимулами.

Затем Хомски рассмотрел подкрепление, еще один термин, которому легко дать определение в обычных экспериментах по оперантному научению в терминах получения пищи или воды. Хомски утверждал, что применение Скиннером этого термина по отношению к вербальному поведению весьма туманно. Рассмотрим представление Скиннера об автоматическом самоподкреплении. Разговор с самим собой автоматически представляет собой самоподкрепление; именно поэтому люди это делают. Подобным же образом говорят, что мышление является поведением, которое автоматически воздействует на своего обладателя и, следовательно, служит подкреплением. Рассмотрим также то, что можно назвать «отдаленным подкреплением»: для писателя, которому не удается добиться признания при жизни, подкреплением может быть ожидание позднейшей славы. Хомски (N. Chomsky, 1959/1967, р. 153) утверждал, что «представление о подкреплении вообще утратило какой-либо смысл...» Человек может получать подкрепление, хотя не производит никакого ответа (мышление), подкрепляющий «стимул» совсем не обязательно должен соприкасаться с «подкрепляемым человеком» (отдаленное подкрепление), а может и вообще не существовать (автор может никогда не добиться успеха).

Хомски не считал книгу Скиннера «Вербальное подкрепление» с изложением подлинной научной гипотезы. Его острая и жесткая критика, в сочетании с собственной позитивной программой, ставила целью ниспровержение бихевиористской психологии, а не ее либерализацию, как это имело место в случае с Н. Миллером, или расширение ее границ, к чему призывал К. Роджерс. Хомски полностью отрицал бихевиоризм.



Язык и разум. Разделяя рационалистские, картезианские взгляды, Хомски (N. Chomsky, 1966) придерживался мнения, что никакой бихевиористский подход не в состоянии справиться с бесконечной созидательностью и подвижностью языка. Он утверждает, что можно понять творчество, лишь признав тот факт, что язык представляет собой систему, управляемую правилами. Частью психических процессов человека является набор грамматических правил, который позволяет генерировать новые предложения, соответствующим образом комбинируя лингвистические элементы. Таким образом, каждый человек может генерировать бесконечное количество предложений посредством повторного применения грамматических правил, точно так же как человек может бесконечно генерировать числа, многократно применяя правила арифметики. Хомски утверждает, что язык человека нельзя понять до тех пор, пока психология не опишет правила грамматики, психические структуры, лежащие в основе говорения и слушания. Поверхностный би-

Глава 9. Закат бихевиоризма, 1950-1960 315

хевиористский подход, который изучает лишь речь и слушание, но пренебрегает внутренними правилами, руководящими речью и слушанием, неадекватен.

В попытке возродить картезианский рационализм в XX в. Хомски выдвинул нативистскую теорию научения языку, в дополнение к формальной, управляемой правилами, теории языка взрослых. Он предположил (N. Chomsky, 1959,1966), что дети обладают биологическим устройством для приобретения конкретного языка, которое руководит научением родному языку в возрасте от 2 до 12 лет. Таким образом для Хомски, как и для Декарта, язык является уникальной принадлежностью людей. В одном аспекте нативизм Хомски еще последовательнее, чем у Декарта: Декарт предполагал, что люди обладают языком, потому что они (единственные среди животных) могут думать и выражать себя в языке, тогда как Хомски считает, что сам по себе язык, а не более общая способность к мышлению, — это видо-специфичный признак человека. Вскоре после того, как Хомски предложил свои взгляды на обсуждение, психологи-бихевиоралисты возродили старый проект Ламетри по обучению языку обезьян. Для этого использовались язык символов, компьютерные языки и системы значков. Результаты проекта оцениваются очень противоречиво (Т. Н. Leahy and R. J. Harris, 2000), но ясно, что, хотя обезьяны могут усвоить грубую коммуникацию посредством символов, они не в состоянии научиться чему-то, хотя бы отдаленно напоминающему человеческий язык.

Идеи Хомски оказали чрезвычайно большое влияние на психолингвистику, быстро и полностью вытеснив бихевиористские подходы — как теорию опосредования, так и взгляды Скиннера. Многие психологи пришли к убеждению, что бихевиористские взгляды были ложными, и занялись обновленными исследованиями языка в духе идей Хомски. Техническая система Хомски, описанная в работе «Синтаксические структуры» (вышедшая в свет в 1957 г., тогда же, когда и «Вербальное поведение»), предлагала новую теорию, на базе которой планировались исследования. Исследования шли друг за другом, и на протяжении всего лишь нескольких лет идеи Хомски породили намного больше эмпирических работ, чем взгляды Скиннера. Противоречивый нативизм Хомски стимулировал исследование языка детей. Влияние, оказанное Хомски, великолепно описал Джордж Миллер. В 1950-х гг. Миллер был приверженцем бихевиористской картины языка, но личное знакомство с Хомски побудило его к отказу от старой парадигмы. В 1962 г. он писал: «В процессе моей работы я, похоже, стал очень старомодным психологом. Сейчас я верю, что разум — это нечто большее, чем просто англосаксонское слово из четырех букв; человеческий разум существует, и работа психологов и состоит в том, чтобы его изучать» (р. 762). Разум, изгнанный Дж. Уотсоном в 1913 г., вернулся в психологию усилиями стороннего человека — Ноама Хомски. Акцент Хомски на управляемую правилами природу языка помог формированию позднейших теорий обработки информации, которые объявили, что правилам подчиняется все поведение в целом.



Разрушение основ

Как раз в то время, когда гуманистическая психология бросила вызов господству бихевиоризма, некоторые фундаментальные рабочие предположения бихевиоризма, и даже бихевиорализма, стали подвергаться сомнению. В сочетании с нападками

316 Часть IV. Научная психология в XX веке

критиков, возникшие сомнения помогли открыть путь к формулировке новых теорий, одни из которых принадлежали традиции бихевиорализма, а другие были более радикальными.



Исчезновение позитивизма

В 1930-х гг. логический позитивизм послужил философским оправданием бихевиоризма и помог дать новое определение психологии как науки о поведении, а не о разуме. Позитивизм модифицировал, по крайней мере, формулировки ведущих теорий научения того времени и полностью привлек на свою сторону молодых экспериментальных психологов, которые вверили свою судьбу операционализ-му, используя его как аналитическое средство, позволяющее определять, какие проблемы заслуживают исследования, а какие являются тупиковыми.

Но с конца 1950-х гг. наметилась тенденция к пересмотру методологических взглядов науки. С момента своего появления логический позитивизм претерпевал постоянные изменения, которые все дальше уводили его от простого логического позитивизма 1920-х гг. Например, в 1930-е гг. было признано, что теоретические термины нельзя четко связать с наблюдениями с помощью одноступенчатого операционального определения; факт, который некоторые психологи признали, не отказавшись от жаргона операционализма. Но философы следующего поколения перестали принимать идеи позитивизма, и в 1960-х гг. он сошел на нет. В 1969 г. был опубликован сборник статей «Наследие логического позитивизма» (P. Achinstein and S. F. Barker, 1969).

Позитивизм критиковали с разных точек зрения, но наиболее фундаментальные возражения заключались в том, что его научная практика была ложной. Такие исторически ориентированные философы науки, как Томас Кун и Стивен Тоул-мин, продемонстрировали, что предполагаемая объективность науки была мифом (см. главу 1). Было показано, что позитивистское представление о науке как о логичной системе, состоящей из аксиом, теорем, предсказаний и верификаций, искажает и фальсифицирует ее, поскольку наука — это живая, подверженная ошибкам сфера человеческой деятельности.

Взгляды Т. Куна приобрели популярность среди психологов. По мере того как в конце 1960-х гг. когнитивная психология сменяла бихевиоризм, появлялись ссылки на столкновение парадигм и научные революции. Доктрина Куна, казалось, оправдывала революционные склонности: бихевиоризм должен быть ниспровергнут, его нельзя реформировать. Многие психологи были заражены радикальным духом 1960-х гг., который стремились привнести в науку. Использование «Структуры научной революции» поднимает одну интересную проблему социальной психологии. Может ли восприятие революции быть самоисполняющимся пророчеством? Возникла бы так называемая революция против бихевиоризма, если бы не было книги Куна? Или могла ли вера в идеи Куна создать видимость революции там, где на деле имелась лишь концептуальная эволюция?

Мы вернемся к этим вопросам в следующей главе, когда снова зададимся вопросом: а была ли революция? Сейчас же для судьбы бихевиоризма важно то, что в конце 1960-х гг. лишь единицы из философов науки верили, что позитивизм может быть заслуживающей доверие философией науки. Многие отвергали социаль-



Глава 9. Закат бихевиоризма, 1950-1960 317

но-психологические подходы Куна, но было ясно, что позитивизм полностью себя исчерпал. Позитивизм просто-напросто исчез, а вместе с ним исчезли и философские основы бихевиоризма.



Ограничения в научении животных

Помимо позитивистской философии, краеугольным камнем бихевиоризма были эмпирические исследования поведения животных. Дж. Уотсон начинал свою карьеру как психолог животных, а Э. Ч. Толмен, К. Л. Халл и Б. Ф. Скиннер редко исследовали человеческое поведение, предпочитая более контролируемые ситуации, в которые можно было поместить животных. Высказывались ожидания, что эксперименты на животных помогут выявить общие законы поведения, применимые к широкому спектру видов, включая человека, с внесением незначительных модификаций или вообще без них. Э. Ч. Толмен говорил о когнитивных картах крыс и человека, К. Л. Халл — об общих законах поведения млекопитающих, а Б. Ф. Скиннер — о распространении принципов поведения животных на вербальное поведение. Полагали, что принципы, проявившиеся в искусственно контролируемых экспериментах, должны показать пути научения всех организмов, независимо от формирования их условных рефлексов в процессе эволюции. Предположение об универсальности было решающим в бихевиористской программе, поскольку, если законы научения являются видоспецифичными, изучение поведения животных бессмысленно для понимания людей.

Но доказательства, накопленные на протяжении 1960-х гг., показали, что законы научения, открытые для крыс и голубей, не были общими, равно как и то, что существуют серьезные ограничения, в зависимости от того, какие животные и чему научаются, ограничения, диктуемые эволюционной историей животного. Эти доказательства были получены как в психологии, так и в других дисциплинах. С одной стороны, психологи открыли аномалии в применении законов научения во многих ситуациях; с другой стороны, этологи продемонстрировали важность врожденных факторов для понимания поведения животного в естественной окружающей среде его предков.

Дурное поведение организмов. Работая над ракетами, управляемыми голубями, Скиннер сотрудничал с молодым психологом Келлером Бриландом, на которого возможности контроля поведения произвели такое глубокое впечатление, что он сам и его жена стали профессиональными дрессировщиками животных. Как писал Скиннер в 1959 г.: «Поведение можно формировать в соответствии с инструкцией и поддерживать его по своему желанию почти без всяких ограничений... Келлер Бриланд специализируется в изготовлении поведения как предмета торговли». Заявления Скиннера о Бриланде напоминают похвальбу Фрэзера из «Второго Уолдена» о производстве человеческих личностей по заказу.

Но в процессе своей работы по обучению животных необычным формам поведения чета Бриландов обнаружила, что многие животные вели себя не так, как им следовало бы. В 1961 г. они сообщили о своих трудностях в статье, название которой, «Дурное поведение организмов», обыгрывало название первой книги Скиннера — «Поведение организмов». Например, они пытались научить свиней носить монеты и складывать их в свинью-копилку. Им удавалось научить животных, но затем они теряли навык. Свиньи подбирали монету, роняли ее на землю и зарывали

318 Часть IV. Научная психология в XX веке

носом, а не складывали в копилку. Чета Бриландов отметила, что они обнаружили много случаев, когда животные «оказывались пойманными в ловушку сильного инстинктивного поведения», которое побеждало поведение, приобретенное в результате научения. В природных условиях свиньи отрывают носом свою пищу, и поэтому они зарывали монеты, которые были приучены собирать для того, чтобы получить пищевое подкрепление. Бриланды (К. Breland and M. Breland, 1961/ 1962) пришли к выводу, что психологам следует изучить «скрытые предположения, ведущие к подобным разочарованиям» в общих законах научения, предложенных бихевиоризмом. Они явно ставили под сомнение прагматические предположения бихевиоризма в свете экспериментальных аномалий.

Бриланды выделили три таких предположения: животное представляет собой tabula rasa; видовые различия не имеют значения; в процессе выработки условных рефлексов ответные реакции можно выработать на любые стимулы. Эти предположения, для эмпиризма фундаментальные, и были высказаны ведущими бихевиориста-ми. Ограничения этих предположений высказывались и ранее, но после публикации данных Бриландов началась настоящая лавина сообщений, ставивших эти предположения под вопрос, причем наблюдения были сделаны в контролируемых условиях.

Борьба с бумажной фабрикой Академии. Одним из исследований, данные которого подрывали основы бихевиоризма, стала работа Джона Гарсия (J. Garcia, В. К. McGowan and К. F. Green, 1972) и его сотрудников. Гарсия был студентом И. Кречевского, любимого ученика Э. Ч. Толмена. Гарсия исследовал то, что называл «рефлекторной тошнотой» — пример классической выработки условного рефлекса. Стандартные эмпирические предположения, сформулированные И. П. Павловым, заключались в том, что любой стимул может действовать как условный раздражитель, благодаря которому посредством формирования условного рефлекса можно получить любую ответную реакцию в качестве условного ответа. То есть любой стимул можно сделать условным раздражителем для получения любого ответа. Дальнейшие эмпирические исследования указывали, что, для того чтобы научение имело место, условный и безусловный раздражители должны следовать друг за другом с интервалом в полсекунды.

Используя разнообразные методы, Гарсия позволял крысам пить жидкость с необычным вкусом, а затем через час вызывал у них тошноту. Вопрос состоял в том, научатся ли крысы избегать места, где они чувствовали тошноту, безусловного раздражителя, напрямую связанного с тошнотой, или раствора, который они пили, хотя это событие было удалено по времени от безусловного ответа. Всегда происходило последнее. Обычные законы классической выработки условного рефлекса не работали. Гарсия утверждал, что крысы инстинктивно знали, что тошнота должна быть связана с чем-то, что они ели, а не раздражителями, предъявленными в момент тошноты. Это имело большой смысл для эволюции, поскольку тошнота в условиях дикой природы с большей вероятностью вызвана питьем испорченной воды, нежели кустом, под которым крыса сидела в тот момент, когда почувствовала тошноту. С биологической точки зрения более адаптивно связывать с тошнотой вкус, а не визуальные или слуховые раздражители. Следовательно, весьма вероятно, что эволюция ограничивает то, какие именно стимулы могут быть ассоциированы с теми или иными ответными реакциями.



Глава 9. Закат бихевиоризма, 1950-1960 319

Исследования Гарсия вначале натолкнулись на крайний скептицизм, а ведущие журналы, посвященные поведению животных, не захотели опубликовать их результаты. Но работы других исследователей продемонстрировали, что в случае многих форм поведения эволюционное наследие животного накладывает явные ограничения на то, чему оно может научиться. Сейчас исследования Гарсия считаются классическими.

В 1961 г. Бриланды установили, что этологические исследования сделали для понимания поведения животных больше, чем бихевиористские лабораторные эксперименты. В 1970-х гг. некоторые психологи животных заявляли, что в изучении научения животных произошла революция, вдребезги разбившая старую парадигму (R. С. Bolles, 1975). Хотя подобная оценка была преждевременной, существование в 1970-е гг. книг и сборников статей, посвященных ограничениям научения, указывало, что это направление научения животных претерпевало период смуты: опора на общие законы научения канула в прошлое.

Этот кризис выявил интересный факт, связанный с влиянием на американскую психологию трудов Дарвина. И функционалисты, и бихевиористы рассматривали разум и поведение как адаптивные процессы, приспосабливающие организм к окружающей его среде. Мы видели, что анализ научения, проведенный Скиннером, недвусмысленно и осознанно базировался на применении естественного отбора. Тем не менее бихевиоризм принимал эмпирические предположения парадигмы Спенсера о tabula rasa и общих для всех видов законов научения и игнорировал вклад эволюции в поведение. Это было продуктом еще одного бихевиористского допущения, периферической теории. Конечно, бихевиористы признавали, что собака не может реагировать на звук, который не может услышать, не может она и летать. Эти ограничения, однако, касались лишь периферических сенсорных и двигательных способностей. Поскольку бихевиоризм отрицал существование центральных процессов, он не мог признать существования для них эволюционных ограничений. Следовательно, приходилось предположить, что, до тех пор пока организм может ощущать стимул, он может ассоциироваться с любым физически возможным ответом.

Но многие из загадочных явлений, открытых такими исследователями, как чета Бриландов и Гарсия, явно касались вкусов, изображений или звуков, которые животные могли ощущать, но не ассоциировали с поведением. Похоже, что такие открытия указывали на существование центрального контроля над научением — контроля, который хотя бы частично был обусловлен наследственностью. Следовательно, хотя бихевиоризм, вслед за функционализмом, принимал теорию естественного отбора как концептуальный инструмент, он отрицал последствия эволюции, имеющие видовую направленность, поскольку отрицал централизм.

Наконец, мы можем отметить, что крайний эмпиризм бихевиоризма отрицал уже установленные ограничения научения. Например, сам Э. Л. Торндайк обнаружил огромные различия в том, насколько легко кошки могли освобождаться из различных проблемных ящиков. В частности, им было трудно научиться лизнуть лапу для того, чтобы освободиться. Подобное поведение в природе не связано с освобождением, и поэтому кошки очень медленно устанавливали подобную связь. Аналогично первые исследователи поведения животных, от Дарвина до этологов, описывали биологически определенные поведенческие паттерны. Все это согласу-

320 Часть IV. Научная психология в XX веке

ется с распространением научной парадигмы. Определенные аномалии тихо игнорируют или списывают на плохие методы (например, метод устных рассказов) до тех пор, пока они не станут слишком серьезными, чтобы их можно было игнорировать, как это произошло в 1960-х гг. в научении животных.


1   ...   29   30   31   32   33   34   35   36   37


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница