Песочный человек



страница4/14
Дата14.08.2016
Размер3.65 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14
ЦЕРКОВЬ ИЕЗУИТОВ В Г.

Затворенный в жалкой почтовой колымаге, кото­рую, руководствуясь инстинктом, покинула даже моль, как крысы ко­рабль Просперо, я, весь словно ба­тогами избитый после выматываю­щей душу и тело изнурительной езды, наконец остановился перед гостиницей на рыночной площади города Г. Все предначертанные мне несчастья обрушились и на мою ка­рету, которая валялась теперь, пол­оманная, у почтмейстера последней станции. Спустя некоторое время четыре тощие загнанные клячи при помощи нескольких мужиков и моего слуги дотащили наконец эту дорожную развалю­ху; пришли знатоки, покачали головами и заявили, что здесь требуется капитальный ремонт, на который уйдет лва, а то и все три дня. Городок показался мне привет­ливым, окрестности живописными, и все же я немало испугался, узнав, что мне грозит вынужденная останов­ка.

Если тебе, любезный читатель, случалось когда-ни­будь провести денька три в маленьком городке, где у тебя нет знакомых, где ты совершенно чужой для всех, тогда — если только какая-то затаенная боль не погасила в тебе стремления к приятному общению, дружеской бес­еде — ты поймешь мою досаду. Ведь только живитель­ная сила слова делает нашу жизнь полноценной; обита­тели же маленьких городов настроены на один лад и подобны оркестру с постоянным составом, исполняюще­му одни и те же произведения, и только эти опусы по­лучаются чисто и правильно, а каждый звук чужого го­лоса звучит для их слуха диссонансом, и они моменталь­но умолкают.

В весьма скверном настроении я ходил по комнате из угла в угол и вдруг вспомнил, что один из моих приятелей не раз бывал в Г. и много рассказывал мне о некоем человеке духовного звания, отличавшемся незаурядным умом и ученостью, с которым он здесь с приятностью общался. Я смог вспомнить даже имя: это был профес­сор иезуитской коллегии Алоизий Вальтер. Я решил от­правиться туда и использовать знакомство моего това­рища в своих собственных интересах. В коллегии мне сообщили, что у профессора сейчас лекция, и предложи­ли либо зайти попозже, либо подождать в одном из за­лов. Я выбрал последнее.

Монастыри, коллегии и церкви иезуитов, как прави­ло, построены в том итальянском стиле, который опирается на античные формы, предпочитая изящество и пышность суровому благочестию и религиозному аске­тизму. Так и здесь высокие и просторные залы, полные света и воздуха, отличались богатым архитектурным декором, а наддверные орнаменты, изображающие хо­ровод античных гениев либо фрукты и прочие изыскан­ные лакомства, составляли весьма странный контраст развешанным между ионическими колоннами картинам с ликами различных святых.

Вошел профессор, я напомнил ему о своем товари­ще — и тут же получил от господина Вальтера любез­ное приглашение воспользоваться его гостеприимством во время моей вынужденной ос­тановки в Г. Мой приятель не преувеличивал: профес­сор был красноречивым и остроумным собеседни­ком, мудрым и воспитан­ным человеком,— словом относился к лучшим пред­ставителям духовных особ высокого сана; благодаря ученой образованности кру­гозор его не ограничивался одним только требником: он пови­дал мир и хорошо знал жизнь. Когда я обнаружил, что и его комната обставлена с современной элегантностью, я поделился с профессором мыслями, которые посети­ли меня в залах коллегии.

— Вы правы,— отвечал он,— мы изгнали из наших строений эту мрачную суровость, это давящее величие могущественного тирана, от которого теснит в груди и охватывает глухой ужас; я полагаю, заслуживает похва­лы и то, что мы вернули нашим творениям жизнерадос­тность древних.

— Но разве,— возразил я,— именно это величавое достоинство, эта устремленность к небесам не есть от­ражение истинного духа христианства, чья отрешенность от всего мирского и низменного противостоит земной чувственности, так свойственной античности? Профессор улыбнулся.

— Высший мир,— сказал он,— надобно познавать во время земной жизни, и этому познанию могут помочь те радостные символы, которые предлагает сама жизнь, они ниспосланы нам Божественным духом. Конечно, отчиз­на наша на небесах, но покуда мы пребываем здесь, то принадлежим и этому миру.

"Несомненно,— подумал я,— всеми своими делами вы доказываете, вкушаете все блага именно этого бренного мира". Но с профессором Алоизием Вальтером я этой мыслью, естественно, не поделился. Он же тем временем продолжал:

— То, что вы говорите о роскоши нашего здешнего храма, можно, по-видимому, отнести лишь на счет приятности формы. Здесь, где мрамор недоступен, где ве­ликие художники работать не станут, приходится в со­ответствии с новыми тенденциями применять суррогаты. Мы осмелились на полированный гипс, и это уже мно­го; мраморы же наши — дело рук живописца, что как раз сейчас можно наблюдать в нашей церкви: благодаря щедрости наших покровителей мы имеем возможность подновить ее убранство.

Я выразил желание осмотреть церковь, и профессор провел меня вниз. Вступив в коринфскую колоннаду, отделяющую главный неф церкви от боковых приделов, я в полной мере испытал на себе эстетическое воздейст­вие изящных пропорций. Слева от главного алтаря были возведены высокие леса, на которых стоял человек и расписывал стены под нумидийский мрамор.

— Как идут дела, Бертольд? — окликнул живописца профессор. Тот обернулся, но тотчас же снова принял­ся за работу, проговорив глухим, едва слышным голосом:

— Сплошное мучение — все искривлено, переплете­но, с линейкой и близко не подступишься. Звери... Обезьяны... Человеческие лица... Лица... О, я жалкий глупец! — последние слова он выкрикнул громко, таким голосом, который может быть исторгнут лишь глубокой, бушую­щей в душе болью. Что-то во всем этом несказанно меня поразило: эти речи, выражение лица, взгляд, которым он посмотрел на профессора, представили моему воображению смятенную, наполненную неразрешимыми противо­речиями жизнь несчастного художника.

На вид ему было чуть больше сорока лет; во всем его облике, несмотря на бесформенную, перепачканную ра­бочую одежду, сквозило неописуе­мое благородство, а глубокая тоска могла обесцветить лишь его лицо, но не погасить огонь, струящийся из его глаз. Я попросил профессора рассказать об этом художнике.

— Он не из этих мест,— отвечал господин Вальтер,— и объявился здесь как раз тогда, когда было ре­шено реставрировать эту церковь. Мы предложили ему работу, и он согласился; повезло и нам — его приезд оказался для нас счастливым случаем, ибо ни здесь, ни во всей дальней округе не сыщешь такого искусного мастера по всем видам росписи, и притом столь ста­рательного и усердного. К тому же он еще и добрейшей души человек, мы все его полюбили, так что в коллегии он принят как нельзя луч­ше. Кроме неплохого гонорара, который он получит за свой труд, мы предоставляем ему еду и жилье; впрочем, это весьма незначительный расход — в еде он чрезвычай­но воздержан, что, по-видимому, можно приписать его болезненной конституции.

— А мне он показался таким угрюмым, таким... раз­драженным,— вставил я свое слово.

— Тому есть особенная причина,— ответил профес­сор.— Однако давайте-ка лучше посмотрим с вами алтарные образы в боковых приделах, там есть отличные работы. Не так давно они достались нам по чистой слу­чайности. Среди них только один оригинал кисти Доменико, остальные картины написаны неизвестными мас­терами итальянской школы. Но если вы будете смотреть без предвзятости, то убедитесь, что каждая из них до­стойна самой именитой подписи.

Все так и оказалось, как говорил профессор. По не­ожиданной странности, единственный оригинал относил­ся к числу слабых вещей и был едва ли не самым сла­бым, зато некоторые безымянные картины были так хороши, что совершенно пленили меня. Одна из картин была занавешена; я полюбопытствовал, зачем ее укры­ли.

— Эта картина,— сказал мне профессор,— лучше ос­тальных и принадлежит кисти одного молодого художника новейшего времени; по всей видимости, это послед­нее его произведение, ибо он остановился в своем пол­ете. По некоторым причинам нам пришлось на время занавесить картину, но завтра или послезавтра я, может быть, смогу ее вам показать.

Я хотел проявить настойчивость и продолжить рас­спросы, но профессор вдруг быстрым шагом двинулся дальше; я понял, что он не расположен сейчас к даль­нейшим объяснениям.

Мы вернулись в коллегию, и я с удовольствием согла­сился прокатиться с профессором в находившийся поб­лизости загородный парк. Назад мы вернулись поздно. Собралась гроза; и не успел я переступить порог моего жилища, как хлынул ливень. Время было уже, верно, за полночь, когда небо наконец прояснилось и лишь изредка еще доносилось далекие раскаты грома. Через раскры­тые окна в душную комнату повеяло прохладой, воздух был напоен благоуханием; несмотря на усталость, я ре­шил немного прогуляться; едва добудившись сердитого привратника, который уже часа два храпел в постели, я с трудом втолковал ему, что желание прогуляться в пол­ночь вовсе не означает безумия; и вот я очутился на улице.

Поравнявшись с церковью иезуитов, я заметил, что одно из ее окон необычайно ярко светится. Боковая дверь оказалась приоткрытой, я вошел внутрь и увидел, что перед высокой полукруглой нишей горит факел. Вся ниша была затянута веревочной сеткой, за которой вверх и вниз по стремянке сновала какая-то темная фигура; подойдя поближе, я разглядел, что это был Бертольд. Он раскрашивал нишу черной краской так, чтобы мазки точ­но повторяли тень, отбрасываемую сеткой. Рядом со стремянкой на высоком мольберте был установлен эскиз алтаря. Я оценил эту остроумную выдумку. Если и ты, благосклонный читатель, хоть немного знаком с благо­родным искусством живописи, то нет необходимости объяснять, чем был занят художник и для чего нужна была сетка. Бертольд должен был нарисовать в нише выпуклый алтарь. Для того чтобы верно изобразить ма­ленький эскиз в увеличенном масштабе, пришлось бы, если следовать обычной методе, расчертить сеткой как сам эскиз, так и поверхность, на которую его предстоя­ло перенести. Однако эта поверхность была не плоской, а вогнутой и искажение, которое неизбежно должны были получить квадраты, а также правильные пропор­ции архитектурных деталей, которые в росписи должны были предстать выпуклыми, невозможно было рассчитать иначе, чем этим гениальным в своей простоте способом. Опасаясь, как бы моя тень не выдала моего присутствия, я встал сбоку, чтобы не заслонить факел, но все же до­статочно близко, чтобы наблюдать за живописцем. Его нелегко было узнать; может быть, пламя факела было тому причиной, но только лицо у него разрумянилось, а глаза сверкали, выражая полное душевное удовлетворе­ние. Он закончил чертеж и стоял подбоченясь перед нишей, насвистывая веселую песенку и любуясь своей работой. Затем обернулся, чтобы убрать сетку, и заме­тил меня.

— Эй, кто там? Это вы, Христиан? — громко оклик­нул он.

Приблизившись, я сказал, что случайно забрел сюда на огонек, а затем воздал должное его находчивости, показав, что кое-что смыслю в живописи и сам не чужд этому благородному занятию. Оставив мои слова без ответа, Бертольд пробурчал:

— Впрочем, что с него возьмешь, с это­го Христиана! Ло­дырь, да и все тут! Обещался, что посо­бит мне, а сам, не­бось, давно спит без задних ног. Мне же надо поторапливаться, завтра, быть может, ни черта не получится, а сейчас мне одному не справиться.

Я предложил в помощники себя. Он расхохотался, хлопнул меня по плечу и воскликнул:

— Вот это здорово! Оставим Христиана с носом! Что-то он скажет завтра, когда увидит, что и без него обошлись! Так пойдемте же, приятель, первым делом помо­гите мне строить!

Он зажег свечи, мы приволокли козлы и доски и быс­тро соорудили подле ниши высокий помост.

— Ну, теперь за дело! — возгласил Бертольд, взби­раясь наверх.

Я только дивился, с какой стремительностью он пе­реводил эскиз на стену, проворно и безошибочно вычер­чивая линии, рисунок его был точен и чист. У меня тоже был кое-какой навык в этом деле, и я усердно помогал художнику: перемещаясь то вверх, то вниз, я приклады­вал к нужной отметке длинную линейку, затачивал и подавал угольки и т.д.

— А из вас толковый помощник, — весело заключил Бертольд.

— А вы,— отозвался я,— непревзойденный мастер ар­хитектурной росписи. А кстати, неужели вы с вашей сноровкой, да при та­кой верной руке никог­да не пробовали писать что-нибудь другое? Простите меня за этот вопрос!

— Как вас пони­мать? — переспросил Бертольд.

— Да так и пони­мать, что вы способны на нечто большее, чем разрисовывать церкви мраморными колоннами. Как ни посмотри, архитектур­ная живопись все-таки не такое уж значительное искус­ство; историческая живопись или пейзаж, безусловно, стоят выше. Тут ум и воображение не ограничены тес­ными рамками геометрических линий, ничто не сковывает их полета. Единственное, что питает фантазию в вашей живописи, это иллюзия, создаваемая перспективой; но ведь и она зависит от точного расчета, а не от гениальной идеи.

Художник опустил кисть и слушал меня, подперев голову руками.

— Незнакомый друг мой,— начал он в ответ глухим и торжественным голосом.— Незнакомый друг, кощунственно устанавливать иерархию между отдельными ви­дами искусства, словно между подданными могуществен­ного владыки. Еще того хуже — почитать лишь тех за­носчивых гордецов, которые свободны от рабских цепей, которых не давит тяжесть земного притяжения; возом­нив себя едва ли не богами, они стремятся властвовать над самою жизнью. Знаешь ли ты миф о Прометее, ко­торый, возжелав стать творцом, украл огонь с неба, что­бы оживить мертвых истуканов? И что же? Его созда­ния отправились бродить по земле, и в глазах у них плясали отблески огня, зажженного в их сердцах; зато свя­тотатец, осмелившийся похитить Божественную искру, был проклят и осужден на вечную казнь. Грудь его, в которой зародился божественный замысел и жили не­земные устремления, терзает злой стервятник, кровавое орудие мести, питающийся плотью отважного гордеца. Тот, кто лелеял небесную мечту, навек обречен на зем­ную муку, от которой нет избавления.

Умолкнув, художник погрузился в свои мысли.

— Как же так, Бертольд? — воскликнул я.— Какое отношение это имеет к искусству? Разве назовет кто-нибудь святотатцем скульптора или живописца за то, что они создают человеческий образ?

Бертольд с горечью рассмеялся:

— Ха-ха! Б ребяческих забавах не может быть свято­татства!.. Большинство ведь только и тешит себя такими забавами: обмакнул кисть в краску — и мажет холст, не очень-то задумываясь, однако ж претендуя изобразить на нем человека. А выходит так, как сказано в одной трагедии, где неумелый подмастерье природы задумал создать человека, да только не удалась затея. Это еще не грешники, не святотатцы, а всего лишь несмышленые дурачки! Но коли тебя вдохновляет высший идеал, не торжество плоти, как у Тициана,— нет! — но высшее проявление божественной природы, Прометеева искра в создании Божьем, тогда... Тогда, сударь, это — гибель­ная скала среди бушующих волн! Узенькая полоска под ногами! Под ней же — бездна, над которой стремит свой путь отважный мореход, а дьявол являет ему внизу — внизу! — то, чего искал его взор в надзвездных высях!

Художник глубоко вздохнул и провел рукой по лбу.

— Но что это я! Заболтался невесть о чем, а работа стоит! Поглядите-ка лучше сюда! Вот то, что называет­ся честным, добротным рисунком. Какая славная шту­ка — гармония! Все линии сочетаются ради единой за­дачи, тщательно продуманного эффекта. Где мера — там и человечность. А что сверх меры — то от лукавого.

Сверхчеловек — это либо Бог, либо дьявол; ни того, ни другого человек не может превзойти по части матема­тики. Почему бы не допустить, что Бог и создал нас для того, чтобы мы воплощали его замыслы, пользуясь до­ступными для нашего познания математическими прави­лами, подобно тому, как и сами мы понаделали себе вся­ких механических приспособлений, лесопилок, к приме­ру, или ткацких станков. Профессор Вальтер давеча ут­верждал, что будто бы иные животные затем только и созданы, чтобы другие их поедали, а в конечном счете выходит, что такой порядок существует для нашей же пользы. Так, кошки обладают врожденным инстинктом к поеданию мышей, чтобы мы не остались без сахара, припасенного к чаю. Так, может быть, он прав? Может, в самом деле животные, да и мы сами — это целесооб­разно обустроенные механизмы для переработки опре­деленных веществ, которые предназначены на стол не­коему неведомому правителю?.. А ну-ка, живей, мой помощник! Подавай мне горшочки! Вчера при солнечном свете я подобрал нужные оттенки, чтобы не ошибиться вечером, все краски пронумерованы и стоят в углу. Под­авай сюда номер первый, мальчик! Серым по серому — сплошная серость! Ну, до чего бы скучной и унылой была наша жизнь, кабы Господь небесный не дал нам в руки разных игрушек! Послушным детям не вздумается ломать ящичек, в котором играет музыка, стоит лишь покрутить ручку. Утверждают, что все это так естественно: музыка звучит потому, что я кручу ручку!.. Вот сейчас я изобра­жу эти брусья в правильной перспективе, и для зрителя они предстанут объемными. Номер второй сюда, маль­чик! Теперь я выпишу их правильно подобранными крас­ками, и они зрительно отодвинутся в глубину на четыре локтя. Все это я знаю наверняка! О! Мы такие умники! Отчего получается так, что, отдаляясь, предметы умень­шаются в размере? Один дурацкий вопрос какого-нибудь китайца может поставить в тупик самого профессора Эйтельвейна; хотя на крайний случай его выручит та же шарманка: можно ответить, что я не раз, мол, крутил ручку и всегда наблюдал при этом одинаковое действие... Фиолетовую номер один, мальчик!.. Другую линейку!.. Толстую отмытую кисть! Ах, что такое наши возвышен­ные стремления и погоня за идеалом, как не беспомощ­ное барахтанье младенца, которое ранит его благодетель­ную кормилицу!.. Фиолетовый номер два, мальчик, жи­вее!.. Идеал — это обманчивая и пустая мечта, порож­дение кипучей крови... Забирай горшочки, мальчик, я слезаю... Видать, черт нас дурачит: вместо ангелов под­совывает бездушных кукол с приклеенными крылышка­ми!

Решительно невозможно дословно воспроизвести все, что говорил Бертольд; при этом он не переставал писать и гонял меня как настоящего подручного. Подобным образом он продолжал язвительно глумиться над огра­ниченностью всех земных стремлений; в общем, я загля­нул в глубину смертельно раненной души, заглушающей свою боль в едкой иронии.

Забрезжило утро. Поток солнечных лучей затмил свет факелов. Бертольд продолжал писать истово, однако постепенно выдыхался, и вскоре лишь отрывочные зву­ки, а под конец уже одни только вздохи вырывались из его измученной груди. Черновая работа была заверше­на; благодаря верно подобранным оттенкам детали не­оконченной росписи с изумительной пластичностью про­ступали на стене.

— Это великолепно! Просто великолепно! — восклик­нул я в восхищении.

— Стало быть, у меня кое-что получилось? — промол­вил Бертольд усталым голосом.— По крайней мере, я старался. Но на сегодня — баста. Больше ни одного маз­ка!

— Это просто невероятно,— заметил я.— Всего за не­сколько часов вы осилили такую работу; однако вы совсем себя не бережете — более того, вы просто истяза­ете себя!

— Да ведь это для меня самые счастливые часы,— пробормотал Бертольд.— Может, я тут наболтал много лишнего, по ведь это не более как слова, в которых из­ливается страдание, терзающее мою душу.

— Вы очень несчастны, мой бедный друг,— сказал я.— Мне кажется, что с вами приключилось какое-то ужас­ное событие, разрушившее вашу жизнь.

Художник не спеша отнес в часовню свои рабочие принадлежности, потушил факел, затем подошел ко мне, взял меня за руку и промолвил дрогнувшим голосом:

— Возможно ли хотя бы минуту прожить со спокой­ной душой, когда на твоей совести чудовищное, ничем не искупимое преступление?

Я застыл на месте. Ясные солнечные лучи озаряли покрывшееся мертвенной бледностью, потерянное лицо художника; похожий на привидение, он неверной пос­тупью скрылся за дверью, которая вела в коллегию.

На другой день я едва дождался часа, назначенного профессором Вальтером для нашей встречи. Я подроб­но рассказал ему обо всем, что произошло этой ночью и что так взволновало меня. В самых живых красках я описал странное поведение художника и передал все его слова, не утаив и тех, которые имели отношение к нему самому. Однако профессор не разделял моих чувств. Более того, меня поразило его равнодушие. Видя, что я без устали готов говорить о Бертольде, он в ответ на мои настоятельные просьбы рассказать все, что ему извест­но о художнике, усмехнулся весьма неприятной усмеш­кой.

— Да, странный человек этот художник,— вяло под­твердил профессор.— Вроде бы и кроток, и добродушен, и трудолюбив. Вот только надежной закваски в нем нет, иначе никакое внешнее событие, даже убийство, не мог­ло бы превратить великого-живописца в убогого маля­ра.

Слово "маляр" возмутило меня не меньше, чем без­различие профессора. Я попытался растолковать ему, что Бертольд и сейчас еще как художник достоин всяческо­го уважение и заслуживает самого живого участия.

— Ну что же,— сдался профессор.— Уж коли наш Бертольд до такой степени вас заинтересовал, то вы, так и быть, узнаете про него все, что извес­тно мне самому, а это не так уж мало. Для начала отправимся в церковь. Проработав всю ночь напролет, Бертольд утомился и полдня будет отдыхать. Если же окажется, что он сейчас в церкви, то наше предприятие не состоится.

В церкви профессор распо­рядился, чтобы открыли зана­вешенную картину — и предо мною предстала такая безуп­речная, ослепительная красо­та, какой я раньше никогда не видывал. Композиция картины была выдержана в стиле Рафа­эля — проста и божественно прекрасна: Мария и Елизаве­та, сидящие в чудесном саду на лужайке, перед ними игра­ющие с цветами младенцы Иоанн и Христос, на заднем плане — коленопреклонная мужская фигура. Волшебное лицо Марии, царственность и возвышенность всего ее облика потрясли меня до глу­бины души. Она была восхитительна, в целом мире не было женщины прекраснее ее! Но подобно мадонне Ра­фаэля взор ее говорил об иной, высшей власти — власти Божьей матери. Ах! Разве не достаточно человеку загля­нуть в эти дивные очи, осененные глубокой тенью, что­бы в душе его рассеялась неутолимая тоска? Разве не слышатся из этих полураскрытых неясных уст утешитель­ные, словно райское пение, слова о бесконечном небес­ном блаженстве? Пасть перед нею ниц и лежать у ее ног,— вот какие чувства вызывал этот дивный лик, Я не мог оторвать глаз от божественной картины. До конца были выписаны только Мария и дети. Елизавете недо­ставало завершающих мазков, а фигура молящегося была намечена лишь контуром. Подойдя ближе, я узнал чер­ты Бертольда и предугадал слова профессора прежде, чем он успел их вымолвить.

— Эта картина,— объяснил профессор,— последняя работа Бертольда; несколько лет назад мы приобрели ее в Верхней Силезии, на аукционе в Н. И хоть она не за­кончена, мы решили заменить ею убогую поделку, кото­рая раньше была на этом месте. Когда Бертольд увидел эту картину, он громко вскрикнул и упал без чувств, после чего старательно избегает на нее смотреть и за­явил, что это его последнее творение в таком роде. Я надеялся, что со временем сумею уговорить Бертольда и он допишет остальное, но он и слышать об этом не хочет, отвечая отказом на все мои просьбы с ужасом и отвращением. Чтобы не смущать его душу, пришлось на время занавесить картину. Ибо стоит ему нечаянно на нее взглянуть, как он, точно влекомый неодолимой силой, подбегает к ней, с рыданиями бросается наземь, впадает в транс и потом на несколько дней выбывает из строя.

— Бедный, несчастный человек! — воскликнул я.— Какая же дьявольская сила вмешалась в его жизнь и так ее искалечила?

— Ну, ответ будет таков: он сам и есть источник этой силы. Да, да! Без сомнения, он сам является тем злым демоном, тем Люцифером, который адским огнем оза­рил его жизнь.

Я стал упрашивать профессора не медля поведать мне все, что знает он о жизни несчастного художника.

— Слишком уж долгая это история, чтобы рассказать ее одним духом,— возразил профессор,— Давайте не будем портить этот прекрасный солнечный день такими печальными вещами. Лучше позавтракаем, а потом отпра­вимся на мельницу, где нас ожидает отменный обед.

Однако я был настойчив и не отставал от профессо­ра со своими расспросами, и так, слово за слово, нако­нец выяснилось, что к Бертольду, когда он здесь появил­ся, всей душой привязался один юноша, учившийся в коллегии; ему-то Бертольд постепенно стал поверять свои сокровенные мысли, а также события своей жиз­ни; тот же старательно все записывал, а, закончив, от­дал рукопись профессору Вальтеру.

— Он был энтузиастом вроде вас,— сказал в заклю­чение профессор,— А кроме того, это увлекательное занятие послужило ему хорошим упражнением в стилис­тике.

В конце концов я не без труда добился от профессо­ра обещания, что вечером, после прогулки, он даст мне прочесть эти записки. Не знаю, отчего; то ли мое любо­пытство было доведено до предела, то ли по вине само­го профессора, но только я никогда еще не томился так, как в этот день. Уже холодность, с которой профессор относился к Бертольду, произвела на меня отталкиваю­щее впечатление; а разговоры, которые он вел за обедом со своими коллегами, окончательно убедили меня, что, несмотря на всю ученость и светскую искушенность, многие тонкие материи недоступны для его понимания; более грубого материалиста, чем профессор Вальтер, я, пожалуй, не встречал. Оказывается, он и в самом деле исповедовал идею взаимного пожирания, о которой упо­минал Бертольд. Все духовные устремления, полет фан­тазии, способность к творчеству он ставил в зависимость от состояния желудка и кишечника и вообще изрекал еще много невообразимой чепухи. Так, он всерьез утверждал, что всякую мысль продуцирует совокупность двух мик­роскопических волокон человеческого мозга. Мне стало понятно, как терзал профессор всем этим вздором бед­ного Бертольда, который в пароксизмах бесшабашной иронии отрицал созидательную силу высшего начала; господин Вальтер словно острым ножом бередил его кровоточащие раны.

Вечером профессор вручил мне наконец несколько рукописных листов со словами:

— Вот, милый энтузиаст, получите студенческую пи­санину. Слог недурен, однако автор своевольно и безо всякой оговорки цитирует художника от первого лица, не считаясь с принятыми правилами. Поскольку я впра­ве распоряжаться этой рукописью, то дарю ее вам, вы ведь, слава Богу, не писатель. Автор "Фантазий в мане­ре Калло", несомненно, перекроил бы этот опус на свой несуразный лад и тиснул бы в печать; ну, да с вашей сто­роны ничего такого опасаться не приходится.

Профессор Алоизий Вальтер не знал, что имеет дело со странствующим энтузиастом, хотя мог бы и догадаться. Итак, читатель, я предлагаю твоему благосклонному вниманию составленную студентом иезуитской коллегии краткую повесть о художнике Бертольде. Она вполне объясняет то странное впечатление, которое он произ­вел на меня при нашей встрече, а ты, о, мой читатель, узнаешь, как прихотливая игра судьбы ввергает нас по­рой в пагубнейшие заблуждения!

— Не тревожьтесь и отпустите нашего сына в Ита­лию! Он и сейчас уже первоклассный художник; живя в Д., он может штудировать превосходные, разнообразные оригиналы, которых у нас здесь предостаточно. И все-таки Бертольду неразумно тут оставаться. Под солнеч­ным небом, на родине искусства он познает жизнь вольного художника, там его дар получит живой импульс, обретет свою идею. Копирование более ничего ему не даст. Для молодого растения необходимо солнце, тогда оно пойдет в рост, расцветет и принесет плоды. У ваше­го сына душа истинного художника! — так говорил ста­рый живописец Штефан Биркнер родителям Бертольда. Погоревав о предстоящем расставании, те наскребли столько денег, сколько могли выделить из своего весьма скудного достатка, и снарядили сына в дальнюю дорогу. Так осуществилась заветная мечта Бертольда.

"Когда Биркнер сообщил мне о решении моих роди­телей, я даже подпрыгнул от радости и восторга. Последние дни перед отъездом я жил точно во сне. Кисти валилась у меня из рук. Ко всем, кто уже побывал в Италии, я без конца приставал с расспросами об этой стране, ко­лыбели искусства. Наконец на­стал день и час моего отъезда. Мое расставание с родителями было горестным: их терзало мрачное предчувствие, что нам не суждено более встретиться. Даже отец мой, человек реши­тельный и твердый, с трудом сохранял спокойствие.

Зато мои товарищи худож­ники приняли это известие с эн­тузиазмом.

— Ты увидишь Италию! Италию! — восторженно восклицали они.

Глубокая печаль и такая же глубокая страсть разры­вали мое сердце. Но решение было принято. И мне казалось, что, перешагнув порог отчего дома, я вступаю на стезю искусства".

Получив неплохую подготовку во всех родах живо­писи, Бертольд главным образом уделял внимание пейзажу, работая усердно и с увлечением. Однако надежды на то, что в Риме он найдет богатый материал для этих занятий, не оправдались. Он попал в круг художников и ценителей искусства, где считалось, что лишь историчес­кая живопись представляет собой истинную ценность, все остальное — вторично. Ему советовали: если он хо­чет достичь чего-то выдающегося, лучше сразу обратить­ся к более высокой цели. Эти советы и знакомство с ве­личественными ватиканскими фресками Рафаэля, которые произвели на Бертольда потрясающее впечатление, сыграли свою роль: забросив пейзажи, он стал срисовы­вать фрески Рафаэля и копировать небольшие картины других знаменитых художников. Результат, при его на­выке, был вполне приличным, однако похвалы художни­ков и знатоков не радовали Бертольда: он слишком хо­рошо сознавал, что все это говорилось ему в утешение, чтобы ободрить новичка. Он понимал также, что в его рисунках и копиях совершенно отсутствует та жизнь, которой дышали оригиналы. Ему казалось, что божес­твенные замыслы Рафаэля и Корреджо питают его, вдох­новляют на самостоятельное творчество, но как он ни пытался удержать эти образы в своем воображении, они расплывались словно в тумане; он начинал рисовать по памяти, но, как это всегда бывает при смутном и непро­думанном замысле, выходило что-то в высшей степени незначительное. Эти тщетные попытки рождали в его душе тоскливое раздражение, он стал чуждаться своих друзей, бродил в одиночестве по окрестностям Рима и, таясь ото всех, пробовал писать пейзажи красками и карандашом. Но и пейзажи теперь не удавались ему так, как бывало прежде, и Бертольд впервые усомнился в своем призвании. Казалось, рушились все его надежды.

"Почтеннейший друг мой и учитель! — писал Бертольд Биркнеру.— Бы ожидали от меня великих свершений, и вот, очутившись здесь, где все должно было послужить моему прозрению и вдохновению, я вдруг понял: то, что вы именовали гениальностью,— всего лишь некая склон­ность, ремесленная сноровка. Передайте моим родите­лям, что скоро я вернусь домой и буду учиться какому-нибудь делу, которое обеспечит мне кусок хлеба..."

На это Биркнер отвечал:

"Ах, если бы я мог быть сейчас рядом с тобою, сы­нок, чтобы поддержать тебя в твоем унынии! Уж поверь мне: твои сомнения говорят в твою пользу, и ты — ху­дожник от Бога. Только безнадежный глупец может полагать, что всю жизнь будет сохранять непоколебимую уверенность в своих силах; думать так — значит обма­нывать себя, ибо такому человеку не к чему будет стре­миться, поскольку он лишится важнейшей побудитель­ной причины — сознания своего несовершенства. Набе­рись терпения! Скоро вера в себя возвратиться к тебе, и тогда, не смущаемый более советами и суждениями при­ятелей, которые, я думаю, и понять-то тебя не могут, ты снова пойдешь своим путем, предназначенным свыше. Оставаться ли тебе пейзажистом или перейти к истори­ческой живописи — ты сможешь решить это сам, забыв и помышлять о враждебном противопоставлении различ­ных ветвей единого древа искусства".

Случилось так, что Бертольд получил утешительное послание своего старого друга и учителя как раз тогда, когда в Риме гремело имя Филиппа Хаккерта. Несколь­ко выставленных им вещей производили впечатление своей гармоничностью и прозрачностью, подтверждая славу этого художника, и даже исторические живописцы вынуждены были признать, что и простое подража­ние природе таит в себе великие возможности для со­здания превосходных произведений. Бертольд вздохнул с облегчением: больше ему не приходилось выслушивать насмешек над его любимым искусством; он увидел чело­века, который, посвятив себя этому жанру, добился при­знания и всеобщего почитания; словно искра запала в душу Бертольда мысль отправиться в Неаполь и посту­пить в ученики к Хаккерту. Воодушевленный, он сооб­щил Биркнеру и своим родителям, что после долгих му­чительных сомнений вышел наконец на верную стезю и надеется вскоре стать мастером в своем деле. Благодуш­ный немец Хаккерт с удовольствием принял своего юного соотечественника, и тот вдохновенно пустился по сто­пам своего наставника. Скоро Бертольд постиг искусст­во в полном соответствии с натурой изображать всевоз­можные деревья и кустарники, весьма недурно удавалась ему и легкая туманная дымка, которая отличала карти­ны Хаккерта. Это снискало ему множество похвал, и тем не менее ему нередко казалось, что его пейзажам, как, впрочем, и пейзажам его учителя, чего-то недостает; чего именно — он не мог пока сказать, хотя явственно ощу­щал его присутствие в картинах Клода Лоррена и даже в суровых пустынных видах Сальватора Розы. Следстви­ем было то, что у него снова зародились сомнения, те­перь уже относительно его наставника; особенно раздра­жало Бертольда то, с каким раболепным старанием Хак­керт выписывал битую дичь, которую посылал ему ко­роль. Однако он сумел совладать с этими кощунствен­ными, как ему казалось, мыслями и он с немецкой ста­рательностью продолжал усердно трудиться, смиренно подражая учителю, а вскоре почти сравнялся с ним.

Однажды Бертольд по настоянию Хаккерта отправил на выставку свой пейзаж, писанный с натуры. На этой выставке преимущественно были представлены пейзажи и натюрморты Хаккерта. Все знатоки хвалили юношу, восхищаясь тщательностью его живописной манеры. И только один странного вида пожилой господин лишь многозначительно усмехался, когда шумные славословия становились слишком уж безудержными. Бертольд заме­тил, что, остановившись перед его пейзажем, незнако­мец с выражением глубочайшего сожаления покачал головой. Слыша со всех сторон лишь хвалебные отзывы и уже несколько возгордившись, молодой художник почувствовал невольную досаду. Он подошел к незнаком­цу и спросил довольно резким тоном:

— Бы, сударь, как будто остались недовольны этой картиной, хотя знающие люди находят, что она вовсе не дурна. Не будете ли вы так любезны, чтобы объяснить мне, в чем дело; возможно, я воспользуюсь вашим добрым советом, чтобы что-то поправить.

Пожилой господин пристально посмотрел на Бер­тольда и очень серьезно сказал:

— Из тебя, юноша, могло бы получиться кое-что сто­ящее.

От взгляда незнакомца и от его слов Бертольду стало очень не по себе, у него сразу лее пропала всякая решимость, он более ничего не сказал и далее не сделал попыток последовать за незнакомцем, когда тот медлен­но вышел из зала. Вскоре явился Хаккерт, и Бергольд поспешил рассказать ему об этом странном разговоре. — Ах!— со смехом воскликнул Хаккерт. — Не при­нимай этого слишком близко к сердцу! Ведь это извест­ный брюзга, я столкнулся с ним при входе. Старичку ничем не угодишь, он всегда только ворчит и бранится. Сам он грек, родом с острова Мальта, человек богатый и со странностями; кстати неплохой художник, причем все его творения носят некий фантастический оттенок; причина, возможно, кроется в том, что он придержива­ется каких-то диких и нелепых мнений насчет задач изо­бразительного искусства и выдумал свою особую систе­му, которая, впрочем, ни к черту не годится. Меня он и в грош не ставит, но я охотно прощаю его, ведь он все равно не может лишить меня заслуженной славы.

Бертольд же чувствовал себя так, словно мальтиец затронул в его душе какое-то болезненное место, но, подобно целительному прикосновению хирурга, это при­чинило ему лишь благотворное страдание; однако вско­ре юноша выбросил все из головы и продолжал работать, как и прежде.

Удача, которая выпала на долю первой большой кар­тины, вызвавшей всеобщее восхищение, придала ему уверенности и отваги, и он принялся за другую в этом же роде. Хаккерт указал ему один из красивейших видов в окрестностях Неаполя, и если на первой картине Бертольда был изображен закат, то для второго пейзажа он выбрал туманный утренний свет. Ему предстояло напи­сать множество непривычных для глаз северянина де­ревьев и виноградников, а главное, напустить побольше дымки.

Как-то раз, усевшись на огромном плоском камне, откуда открывался вид, выбранный для него Хаккертом, Бертольд заканчивал набросок будущей картины.

— Превосходно схвачено! — услышал он вдруг рядом с собою.

Бертольд обернулся, из-за его плеча рисунок разгля­дывал мальтиец; с саркастической усмешкой старик до­бавил:

— Вы только одно упустили, мой юный друг! Взгляните-ка, вон там, вдали, увитая зеленью стена далекого виноградника, калитка приоткрыта. Вам непре­менно надо и это вставить, да как следует положить тени,— приоткрытая калит­ка даст вам замечательный эффект!

— Вы, сударь, насмехае­тесь,— возразил ему Бер­тольд,— и совершенно на­прасно! Эти случайные де­тали не так уж ничтожны, как вам кажется, потому-то мой учитель и любит использовать их. Поз­вольте также напомнить вам

про белое полотенце на полотне одного старого голлан­дского живописца, без него пропало бы все впечатление. Очевидно, вы просто не любитель пейзажной живопи­си, зато я предан ей душой и телом, и потому прошу вас, оставьте меня в покое и не мешайте мне работать.

— Ты очень заблуждаешься, юноша,— ответствовал мальтиец.— Еще раз повторяю — из тебя могло бы получиться кое-что стоящее. В твоих работах заметно не­устанное стремление к высшей цели, но ты никогда ее не достигнешь, ибо ты избрал неверный путь. Запомни же хорошенько, что я тебе скажу! Быть может, я сумею разжечь в твоей душе то пламя, которое ты так неразум­но старательно гасишь, пускай оно ярко запылает и при­несет тебе озарение! Тогда ты изведаешь истинное вдох­новение, которое дремлет в твоей душе. Нет, я не глупец, ставящий пейзаж ниже исторической живописи и не понимающий, что любой художник — и пейзажист, и исторический живописец — должен стремиться к одной общей цели. Осмысленно показать природу, постигнув в ней то высшее начало, которое во всех существах про­буждает стремление к высшей жизни,— вот священная цель искусства. Но ведет ли к этой цели простое копиро­вание натуры? Какими убогими, корявыми и несуразны­ми кажутся срисованные письмена, если переписчик не знал языка рукописи и, старательно выводя замыслова­тые завитушки, даже не пытался постичь значения на­чертанных символов. Так и пейзажи твоего наставника — не более чем точная копия оригинала, написанного на непонятном ему языке. Посвященный чутко внимает язы­ку природы: и куст, и дерево, и полевой цветок, и холм, и воды,— все подает ему таинственную весть, смысл ко­торой открывается его сердцу; и тогда снисходит на него дар выражать постигнутое в своих творениях. Разве тебя не охватывает какое-то удивительное чувство, когда ты созерцаешь пейзажи старых мастеров? Наверняка тогда тебе и в голову не приходит, что листве этих лип, этим пиниям и платанам можно было придать большее сход­ство с натурой, что дымка на заднем плане могла бы быть более воздушной, вода — более прозрачной; тот дух, который пронизывает такую картину, переносит тебя в иной, высший мир, и ты видишь на полотне его отблеск. Поэтому тщательно и прилежно изучай природу и с механической стороны, чтобы овладеть практическими навыками ее изображения, однако не подменяй такими навыками самое искусство. Когда ты проникаешь в со­кровенный смысл природы, в твоей душе непроизвольно рождаются ее образы во всем их волшебном великоле­пии.

Мальтиец умолк. Потрясенный Бертольд стоял поту­пив голову, не в силах вымолвить ни слова. Прежде чем уйти, старик сказал ему на прощание:

— Я вовсе не хотел, чтобы ты усомнился в своем при­звании,— напротив, я знаю, что в тебе дремлет великий дух, и воззвал к нему, чтобы он пробудился и воспарил на мощных крыльях. Так прощай же! Желаю тебе всего наилучшего!

Бертольду внезапно осознал, что мальтиец всего лишь облек в слова то, что у него самого давно скопилось в душе. "Да! — звучал его внутренний голос.— Все мои пре­жние искания, все мои страдания — это беспомощное блуждание слепца. Долой! Долой все, что меня ослепля­ло!"

Он не сделал больше ни одного штриха в своем ри­сунке. Он покинул своего учителя, метался в ужасной тоске и страстными мольбами призывал то высшее зна­ние, о котором говорил мальтиец.

"Лишь в мечтах я изведал счастье и блаженство! В мечтах сбывалось все, о чем говорил мальтиец. Я лежал среди зеленых кустов, овеваемый дуновениями благоу­ханного ветерка, и голос природы внятно являл себя в мелодичном дыхании леса. "Слушай, слушай, посвящен­ный! — звучало в моей душе.— Внимай первозданным звукам природы, доступным твоему человеческому вос­приятию". Мой слух все более явственно различал зву­чание небесных аккордов, и вот к моим чувствам словно бы добавилось еще одно — и я с волшебной отчетли­востью начал воспринимать все, что раньше казалось мне непостижимым. Огненными письменами чертил я в про­странстве какие-то странные иероглифы, запечатлевая в них таинственное откровение; затем иероглифы образо­вали дивной красоты пейзаж, в котором все — и дерево, и куст, и полевой цветок, и холм, и воды — дышало жизнью, звенело и пело, сливаясь в сладостном хоре".

Но, как уже было сказано, бедному Бертольду толь­ко в мечтах доводилось испытать подобное блаженство, сила, его была сломлена, а в душе царило еще большее смятение, чем тогда, когда он жил в Риме и намеревался испытать себя в качестве исторического живописца. Ког­да он отправлялся в зеленый лес, на него нападал там необъяснимый ужас; когда, выйдя на привольную равни­ну, смотрел на дальние горы, вдруг словно холодные когти вцеплялись ему в сердце, так что у него перехва­тывало дыхание и смертельный страх леденил кровь. Природа, которая прежде встречала его ласковой улыб­кой, превратилась в грозное, опасное чудище, и вместо приветливых голосов, звучавших для него в шорохе ве­чернего ветерка, в журчании ручья, в шуме листьев, те­перь он слышал весть о своей погибели. Однако в конце концов, постепенно утешась сладостными мечтами, Бертольд несколько успокоился и с тех пор избегал одино­чества на лоне природы. А вскоре он подружился с ком­панией веселых немецких художников и часто стал при­нимать участие в их прогулках по живописным окрес­тностям Неаполя.

Один из его новых приятелей, назовем его Флорен­тин, не столько был занят глубоким изучением искусст­ва, сколько наслаждался всеми радостями, которые да­вала жизнь. Об этом свидетельствовал и его альбом: пляски крестьянских девушек, процессии, сельские праз­днества,— все это с непринужденной естественностью запечатлевал он уверенными, быстрыми мазками. Оста­ваясь небрежными эскизами, эти сценки были полны жизни и движения. Между тем душа Флорентина отнюдь не была чужда и более высоких материй; напротив, мало кому из современных художников удавалось так глубо­ко проникнуться возвышенным духом старых мастеров. Однажды он сделал в своем альбоме беглую зарисовку фресок одной старинной монастырской церкви, которую вскоре должны были снести. Они изображали житие великомученицы Екатерины. Эти легкие наброски отли­чались такой одухотворенностью, что ничего более пре­красного и чистого невозможно было себе представить; на Бертольда они произвели удивительное впечатление. Мрачная пустыня, которая его окружала, озарилась вдруг блеском молний; с тех пор он стал более снисхо­дительно относится к несколько легкомысленному нраву Флорентина; а поскольку последний, живо чувствуя всю прелесть природы, больше всего любил в ней чело­века, то и Бертольд принял человеческое начало за ос­нову, которой надо держаться, спасаясь от пустоты бес­форменного хаоса. Как-то Бертольд стал срисовывать из альбома Флорентина чудный лик Екатерины; ему это более или менее удалось, но, как и тогда в Риме, по­пытки вдохнуть в свои фигуры жизнь оказались безус­пешными. Он посетовал на это Флорентину, которого, не в пример себе, считал истинно гениальным худож­ником, и пересказал ему то, что говорил об искусстве мальтиец.

— А ведь так оно и есть, братец мой, Бертольд! Маль­тиец прав! И я ставлю настоящий пейзаж в один ряд с глубокими, серьезными полотнами, созданными стары­ми мастерами на сюжеты Священного писания. Я тоже считаю, что сперва следует утвердиться в изображении более понятной для нас органической природы; тогда научишься различать свет и в ночном ее царстве. Я сове­тую тебе, Бертольд, попытаться так изображать челове­ческие фигуры, чтобы в них внятно выражались твои мысли; может быть, тогда для тебя прояснится и все остальное.

Бертольд последовал дружескому совету, и спустя некоторое время тучи, омрачавшие его жизнь, понемно­гу начали рассеиваться.

"Я пытался изобразить в иероглифах то, что смутно прозревала моя душа, а сами эти иероглифы складывались из человеческих фигур, которые, сплетаясь в при­чудливом хороводе, кружили возле какого-то источни­ка света,— им должен был стать некий дивный образ, какого еще не рождала фантазия художника. Но тщет­но силился я ухватить черты этого видения, которое являлось мне во сне, излучая небесный свет. Всякая по­пытка запечатлеть его оканчивалась позорной неудачей, и я сгорал в пламени тоски".

Флорентин заметил странное, граничащее с болезнью возбуждение своего друга и утешал его как умел. Это кризис перед творческим озарением, часто повторял он Бертольду, но угрюмый и мрачный, Бертольд жил точно в бреду, а все его старания оставались бессильными, бес­помощными потугами.

Неподалеку от Неаполя находилась вилла одного гер­цога; оттуда открывался прекрасный вид на Везувий и на море, поэтому ее ворота были всегда гостеприимно от­крыты для приезжих художников, в особенности для пейзажистов. Бертольд нередко работал там в парке, а еще чаще, уединившись в гроте, предавался своим фан­тастическим мечтам. Однажды он спрятался в гроте, снедаемый жгучей тоской, которая вконец измучила ему сердце, и, рыдая.молил небо о том, чтобы какая-нибудь звезда осветила его мрачную стезю, как вдруг в кустах послышался шорох, и перед ним, словно небесное виде­ние, возникла некая прекрасная дева.

"Яркий солнечный свет заливал ее ангельский лик, она обратила ко мне свой дивный взор. Сама святая Екате­рина! Нет, то был мой идеал! Моя молитва была услы­шана! В трепетном восторге я пал перед нею на колени, и в то лее мгновение видение с пленительной улыбкой словно растаяло в воздухе!"

В грот вошел Флорентин; Бертольд со слезами вос­торга кинулся к нему на грудь:

— Друг мой! Друг мой! Какое счастье! Какое блажен­ство! Я нашел ее, нашел!

Он бросился к себе в мастерскую, натянул холст и начал писать. Могучий порыв божественного вдохнове­ния водил его кистью, воссоздавая представшее перед ним видение неземной красоты.

С этой минуты в нем совершился полный переворот. Тоска, иссушавшая сердце, покинула его; он воспрянул духом, сделался бодр и весел. Прежде всего Бертольд увлеченно и истово занялся изучением старых мастеров. Выполнив несколько превосходных копий, он принялся за самостоятельное творчество и удивил всех знатоков. О пейзажах он и не помышлял: сам Хаккерт при­знал, что юноша наконец-то обрел свое истинное призвание. Бертоль­ду поручили писать алтарные обра­за для нескольких церквей. Чаще всего он выбирал радостные сюже­ты христианских легенд, и на всех картинах сиял дивный образ его идеальной мечты. Многие находили, что лицо и стан поразительно напо­минают принцессу Анджелу Т. и многозначительно посмеивались, намекая, что огненные очи прекрас­ной донны ранили молодого худож­ника в самое сердце. Бертольд страш­но гневался на вздорных болтунов, которым непремен­но надобно было низвести небесное до земной обыден­щины.

— Ужели вы думаете,— вопрошал он,— будто такое создание может существовать на бренной земле? Я был удостоен божественного видения, в котором открылся мне высший идеал; этот миг посвятил меня в таинства искусства.

Отныне Бертольд жил полноценной, счастливой жизнью, которая продолжалась вплоть до победоносно­го итальянского похода Бонапарта, когда французская армия подступила к границам Неаполитанского королевства и здесь разразилась революция, нанесшая сокруши­тельный удар по мирному благополучию его обитателей. Король с королевой покинули Неаполь, был созван пар­ламент. Наместник заключил позорное перемирие с французским генералом, и вскоре прибыли французские комиссары, чтобы получить дань. Спасаясь от народной ярости, наместник бежал. В народе же решили, что и наместник, и парламент — словом, все, кто должен был защищать город от вражеского нашествия, бросили жи­телей на произвол судьбы. Рухнули все устои, на кото­рых держалось общество; в порыве анархического буй­ства лаззароне* попрали порядок и законность, и с кли­чем "Viva la santa fede!"** неиствующие орды ринулись на улицы, грабя и поджигая дома знати, предавшей на­род, как считала толпа. Напрасно Молитерно и Рокко Романо, любимцы и предводители народа, пытались обуз­дать это сумасшествие. Уже были убиты герцоги делла Торре и Клементий Филомарино, но толпа все еще не утолила жажду крови...

Полуодетого Бертольда, выскочившего из горящего дома, в ту же секунду увлекла за собой толпа, которая, с горящими факелами и сверкающими ножами в руках, устремилась ко дворцу герцога Т.

"Viva la santa fede!" — вопили безумные, и спустя не­сколько минут герцог, его слуги и все, кто осмелился оказать сопротивление, были убиты, а самый дворец ярко вспыхнул, со всех сторон охваченный пламенем.

Толпа несла Бертольда в глубь дворца. Пробегая ан­филаду покоев с распахнутыми настежь дверьми, он тщетно искал выхода, иначе ему снова грозила опасность погибнуть от пожара.

Вдруг впереди послышался испуганный крик. Бертольд бросается в залу — и видит женщину, которая бьется в руках оборванца, но тот крепко держит свою добычу и уже изготовился пронзить ее грудь ножом. Это — принцесса! Идеал Бертольда! Не помня себя от ужаса, Бертольд кинулся к ним, схватил оборванца за горло, повалил его, ножом перерезал ему глотку, под­хватил принцессу на руки, помчался через пылающие
* Презрительная кличка бедняков и нищих в Неаполе.

** За святую веру! (итал.)


залы, выскочил на лестницу, сбежал по ступенькам и — вон из дома, на улицу, наперерез бурлящей толпе! Все это свершилось в мгновение ока!

Никто не посмел остановить Бертольда; почерневше­го от копоти, в растерзанном платье, с окровавленным ножом в руке, его принимали за убийцу и грабителя, который уносит с собой законную добычу. В одном из заброшенных закоулков города, среди ветхих стен Бер­тольд наконец остановился и рухнул наземь, потеряв сознание. Когда он очнулся, то первое, что он увидел, было лицо принцессы: склонясь над ним, она студеной водой смачивала ему лоб.

— Слава Богу! — молвила она удивительно нежным и мелодичным голосом.— Ты очнулся, мой спаситель!

Бертольд приподнялся и потрясенно воззрился на принцессу. Да, то была она — прекрасное небесное видение, которое зажгло Божественную искру в его душе!

— Возможно ли? Не сплю ли я? Неужели я еще жив? — воскликнул он/

— Ты жив,— отвечала ему принцесса,— и отныне жи­вешь для меня. То, о чем ты не смел и мечтать, сбылось. Я знаю, кто ты! Ты — немецкий художник Бертольд; ты полюбил меня и прославил в своих лучших картинах. Мог ли ты думать, что я стану твоею? И вот я твоя на веки вечные! Давай убежим вместе!

Странное чувство пронзило вдруг молодого худож­ника при этих словах принцессы, словно внезапная боль ворвалась в его сладкие сны. Но когда его обняли белос­нежные руки пленительной красавицы и Бертольд при­жал ее к своей груди, он вдруг весь затрепетал от неве­домого сладостного чувства и, ощутив себя наверху бла­женства, в безумном восторге воскликнул:

— О, нет! Не обманчивую мечту держу я в своих объ­ятиях, а свою жену. Я нашел ее и никогда больше не выпущу!

Бежать из города было невозможно: у ворот стояли французские войска, и народ три дня держал оборону, не давая врагу вступить в город, несмотря на то, что ни должного вооружения, ни какого бы то ни было руко­водства у них не было. Бертольд с Анджелой перебра­лись из своего убежища в другое, потом в третье и наконец выбрались на волю.

Охваченная пылкой любовью к своему спасителю, принцесса Анджела не за­хотела оставаться в Италии, ради Бертольда она была согласна, чтобы на родине ее считали умершей. У нее было с собой алмазное ожерелье и драгоценные перстни, и в Риме, куда после долгих странст­вий попали оба беглеца, они на эти драгоцен­ности смогли купить себе все необходимое, а затем благополучно до­брались до южной Герма­нии, в город М. Бертольд решил там поселиться и зара­батывать на жизнь своим искусством.

О таком счастье Бертольд не мог и мечтать. Подумать только! Сама Анджела, это удивительное небесное создание, красавица, мечта художника, неожиданно стала его женой, вопреки всем преградам, которые жизненные обстоятельства воздвигли между ним и его возлюблен­ной! Бертольд не мог поверить своему счастью и наслаж­дался им до тех пор, пока внутренний голос не стал все настойчивее напоминать ему о том, что пора бы уже вспомнить о своем искусстве. Бертольд предполагал, что большое полотно, которое он должен был написать для церкви Девы Марии, принесет ему известность. Замысел картины был прост: Бертольд хотел изобразить Марию и Елизавету на лужайке в чудесном саду с играющими в траве младенцами Христом и Иоанном; однако, как ни тщился он увидеть духовным зрением будущую карти­ну, ее образы расплывались, как и раньше, во время пе­режитого им злосчастного кризиса, и вместо царицы небесной перед его мысленным взором представала — увы! — земная женщина, его жена Анджела, причем в каком-то чудовищно искаженном облике. Наперекор тем таинственным страшным силам, которые хотели подчи­нить его своей власти, он все-таки приготовил краски и начал писать, однако результат был ничтожным: как когда-то, он чувствовал себя совершенно беспомощным. Все у него выходило безжизненным, застывшим, даже Анджела — Анджела! Его идеал! Она сама ему позировала, но сколько он ни пытался написать ее портрет, ничего не получалось: с полотна на него стеклянными глазами таращилась восковая кукла.

В душе Бертольда поселилось прежнее уныние, пере­росшее затем в безнадежную тоску и в конце концов уничтожившее всю его жизнерадостность. Бертольду расхотелось работать, да он уже и не мог творить, и постепенно он впал в нищету, которая тем более угне­тала его, что Анджела ни разу не проронила ни единой жалобы.

"Непрестанная боль, которую питали несбывшиеся надежды и нескончаемое непосильное напряжение, всякий раз оказывающееся тщетным, разрушали мою душу; вскоре я пришел в состояние, близкое к помешательст­ву. У нас родился сын, и это довершило мое уничиже­ние; долго копившаяся обида вырвалась наружу ярост­ным озлоблением. Она, она одна повинна в моем не­счастье! О, нет, она не воплощение моего идеала! Обман­ным путем приняла она обличье того небесного созда­ния, чтобы погубить меня! В отчаянии я проклял ее и невинного младенца, желая обоим смерти, чтобы изба­виться от невыносимой муки, которая терзала мою душу. И вот во мне зародилась безумная мысль! Напрасно чи­тал я на покрывшемся смертельной бледностью лице Анджелы, в ее слезах отражение моего жуткого дьявольского замысла. "Ты сломала мне жизнь, окаянная баба!" — заорал я на нее однажды и отпихнул от себя ногой, когда она упала передо мною наземь, обнимая мои колени".

Жестокое обращение Бертольда с женой и ребенком привлекло к себе внимание соседей, и они сообщили об этом в полицию. Его хотели арестовать, но, когда поли­ция пришла в дом, оказалось, что и он, и жена с ребенком бесследно исчезли.

Вскоре Бертольд объявился в Верхней Силезии; к тому времени он уже был без жены и ребенка и бодро принялся писать свою картину, которая никак не полу­чалась у него в М. Однако он успел закончить только Марию и младенцев, как вдруг с ним приключилась ужас­ная болезнь, которая чуть было не свела его в могилу. Впрочем, он и сам желал тогда смерти. Люди, которые за ним ухаживали, понемногу распродали все его иму­щество, в том числе и неоконченную картину, и, едва придя в себя после болезни, он покинул эти места жал­ким и хворым нищим.

Впоследствии он кое-как добывал себе пропитание, пробавляясь настенной росписью, когда ему перепадал какой-нибудь заказ.

— История Бертольда таит в себе нечто ужасное и зловещее,— сказал я профессору,— Неужели он убил свою ни в чем не повинную жену и родного сына?

— Он глупец и сумасшедший,— ответил на это проф­ессор.— Но я не верю, чтобы у него хватило духу на такой поступок. Сам он ничего определенного об этом не говорит; возможно, он только воображает, будто пови­нен в смерти жены и сына. Кстати, сейчас Бертольд опять малюет мрамор; нынче ночью он будет заканчивать ал­тарь, в это время он бывает в хорошем настроении, и, может быть, вам удастся выведать у него побольше об этом деликатном вопросе.

Должен сознаться, что после чтения записок, из ко­торых я узнал историю Бертольда, у меня мороз по коже прошел при одной мысли среди ночи остаться наедине с этим человеком в пустой церкви. И я решил повидаться с ним при ясном свете.

Я застал Бертольда, когда он, погруженный в угрю­мую задумчивость, стоял на помосте и кропил краской стену, чтобы получить мраморные прожилки. Взобрав­шись к нему, я стал молча подавать ему горшочки с крас­ками. Он обернулся и с удивлением посмотрел на меня.

— Я — ваш подручный, — промолвил я тихо. Он улыбнулся.

Спустя несколько минут я как можно непринужден­нее заговорил о его жизни как будто бы возвращаясь к этой теме, и он, по-видимому, решил, что сам прошлой ночью обо всем мне рассказал. Постепенно я подводил разговор к роковой катастрофе, а потом вдруг прямо брякнул:

— Так, стало быть, вы в припадке умопомрачения убили свою жену и ребенка?

Тут он выронил горшочек с краской и кисть и, впе­рив в меня засверкавший взор, вскричал, потрясая воздетыми руками:

— Эти руки не запятнаны кровью моей жены и сына! Еще одно такое слово — и мы вместе бросимся вниз и размозжим свои головы о каменный пол!

Момент был весьма щекотливый, и я решил отвлечь внимание художника.

— Ах, взгляните-ка, милый Бертольд,— произнес я как можно хладнокровнее,— какие безобразные потеки получаются от этой темно-желтой краски.

Он глянул и начал замазывать пятно, а я тем време­нем потихоньку спустился с лесов, вышел из церкви и отправился к профессору, представляя, как он будет потешаться оттого, что мне поделом досталось за мое любопытство.

Коляску мою уже починили, и я покинул Г., взяв с господина Вальтера обещание, что он сразу же напишет мне обо всем, что бы ни приключилось с Бертольдом.

Прошло, кажется, около полугода, как я и в самом деле получил от профессора письмо, в котором он пространно изливался по поводу удовольствия, полученно­го от нашего знакомства. О Бертольде же он написал следующее:

"Вскоре после Вашего отъезда с нашим чудаком-ху­дожником стали происходить удивительные вещи. Он вдруг повеселел, дописал свою картину, и все дивятся на нее пуще прежнего. А потом внезапно исчез, ничего с собой не взяв. Спустя несколько дней на берегу реки обнаружили его шляпу и дорожный посох, и по этой причине мы все полагаем, что он, верно, лишил себя жизни".



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница