Песочный человек



страница12/14
Дата14.08.2016
Размер3.65 Mb.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

Стряпчий узнал дворецкого и хотел было спросить, что он делает в такую позднюю пору, но тут от всего существа старика, от его окаменевшего мертвенного лица повеяло, пронизывая ледяным холодом, чем-то призрач­ным и жутким. Стряпчий понял, что перед ним лунатик. Размеренным шагом старик прошествовал через залу прямо к замурованной двери, которая когда-то вела в башню. Подойдя к ней, он остановился, и из его груди вырвался рыдающий стон, столь зловеще отозвавшийся во всей зале, что Ф. содрогнулся от ужаса. Потом, пос­тавив подсвечник на пол и повесив ключи на пояс, Да­ниэль принялся обеими руками царапать стену, так что скоро у него из-под ногтей брызнула кровь; при этом он стонал и охал так, словно его терзала невыразимая, смер­тная мука. Он то прикладывал ухо к стене, будто к чему-то прислушиваясь, то махал рукой, словно успокаивал кого-то, а потом нагнулся, взял с пола подсвечник и тихими, размеренными шагами.пошел назад к двери. Ф. осторожно последовал за ним со свечой в руках. Они спустились по лестнице, старый дворецкий отпер глав­ную дверь замка, Ф, ловко проскользнул за ним; теперь старик отправился на конюшню; здесь он, к величайше­му изумлению стряпчего, поставил подсвечник так искус­но, что все здание было достаточно хорошо освещено, безо всякой опасности вызвать пожар, достал седло и уздечку, отвязал одну из лошадей и заботливо оседлал ее, затянув подпругу и укрепив стремена. Расправив чел­ку лошади, он взял ее под уздцы и, прищелкивая язы­ком, похлопывая ее по шее, вывел из конюшни. На дво­ре он постоял несколько секунд с таким видом, как буд­то выслушивал чьи-то приказания и кивком головы обе­щал их исполнить. Потом он отвел лошадь обратно в конюшню, расседлал ее и привязал к стойлу. Затем взял подсвечник, запер конюшню, возвратился в замок и на­конец исчез в своей комнате, которую тщательно запер.

Это происшествие потрясло стряпчего до глубины души; страшная догадка пронзила его, как черный при­зрак ада, и более его не покидала. Озабоченный опас­ным положением дел молодого барона Родериха, он надеялся воспользоваться ради его блага тем, чему был свидетелем. На другой день, когда уже близились сумер­ки, Даниэль пришел в его комнату с каким-то вопросом по хозяйству. Стряпчий взял его за руку и, усадив в кресло, мягко заговорил:

— Слушай-ка, дружище Даниэль, я давно хотел тебя спросить, что ты думаешь обо всей этой путанице, в ко­торую вовлекло нас это странное завещание Губерта? Не думаешь ли ты, что этот молодой человек — действитель­но сын Вольфганга, рожденный в законном браке?

Перегнувшись через спинку стула и избегая присталь­ного взгляда Ф., старик угрюмо ответил:

— Гм! Может, так, а может, и не так. Мне-то что за дело, кто будет здесь хозяином!

— А я так рассуждаю,— продолжал Ф., придвинув­шись к старику и кладя ему руку на плечо,— что пос­кольку старый барон имел к тебе большое доверие, то он, верно, рассказывал тебе о своих сыновьях. Упоми­нал ли он о браке, в которым вступил Вольфганг против его воли?

— Не припомню,— отвечал старик, зевая во весь рот.

— Тебя клонит в сон, старина,— сказал стряпчий,— ты, должно быть, плохо спал эту ночь?

— Не знаю,— проворчал старик.— Пойду, однако, распоряжусь, чтобы накрывали к ужину.

Он с трудом поднялся со стула, распрямил согнутую спину и опять зевнул еще громче.

— Погоди, старина! — воскликнул Ф., беря его за руку и принуждая сесть, но дворецкий, упершись обеи­ми руками в рабочий стол, остался стоять и, наклонив­шись к стряпчему, угрюмо спросил:

— Ну, какое мне дело до завещания? Что мне до спора о майорате?

— Об этом мы больше не будем говорить,— перебил его Ф.,— давай побеседуем о чем-нибудь другом, любез­ный мой Даниэль! Ты не в духе, зеваешь, все это указы­вает на особое возбуждение, и я полагаю, что прошед­шей ночью с тобой действительно кое-что приключилось.

— Что было со мной в эту ночь? — спросил старик, застывая в своей позе.

— Когда я вчера в пол­ночь,— продолжал Ф.,— си­дел в опочивальне покойного барона, ты вошел в залу, какой-то безжизненный и блед­ный, направился к замурован­ной стене и стал царапать ее обеими руками и невыносимо стонать. Так ты лунатик, Да­ниэль?

Старик повалился на стул, который быстро подставил ему Ф. Он не произнес ни зву­ка, в темноте нельзя было рассмотреть его лица. Стряп­чий заметил только, что он тяжело, прерывисто дышит и зубы у него стучат.

— Да, — начал Ф. после не­долгого молчания,— с лунати­ками случаются странные вещи. На другой день они ничего не помнят о том со­стоянии, в котором находились, и обо всем, что они про­делывали как бы наяву. Даниэль молчал.

— Мне уже приходилось видеть подобное,— продол­жал стряпчий.— У меня был друг, который так же, как и ты, в каждое полнолуние совершал ночные прогулки. Часто он даже садился за стол и начинал писать письма. Однако ж всего удивительнее было то, что, когда я начинал шептать ему на ухо, мне быстро удавалось заста­вить его говорить. Он разумно отвечал на все вопросы и далее то, что он изо всех сил пытался скрыть, если б кон­тролировал себя, теперь невольно вылетало из его уст, словно он не мог противостоять той силе, которая на него воздействовала. Черт возьми! Я думаю, что если лунатик скрывает какой-нибудь старый грех, то об этом можно дознаться, расспросив его, когда он находится в этом особом состоянии... Благо тому, у кого совесть чиста, как у нас с тобой, добрый мой Даниэль; мы мо­жем позволить себе быть лунатиками, и никто не выве­дает у нас ни о каком преступлении!.. Но, послушай, Даниэль, ты, верно, хотел попасть в астрономическую башню, когда так ужасно царапался в замурованную дверь? Должно быть, вспомнил о ваших занятиях со ста­рым Родерихом? Вот я у тебя скоро про это и спрошу!

По мере того как стряпчий все это говорил, дворец­кий дрожал все сильнее и сильнее, потом все тело его забилось в ужасных судорогах и он стал визгливо бор­мотать нечто нечленораздельное, Ф. позвал слуг. Принесли свечи, старик не успокаивался, его подняли, слов­но непроизвольно двигающийся автомат, и снесли в пос­тель. Этот тяжелый припадок длился около часа, после чего старый дворецкий впал в глубокий обморок, похо­жий на сон. Очнувшись, он потребовал вина и, когда оно было принесено, выпроводил слугу, который должен был сидеть подле него, и заперся, по своему обыкновению, у себя в комнате. Ф. и в самом деле решил предпринять попытку, о которой говорил Даниэлю, хотя и вынужден был признаться себе, что, во-первых, Даниэль, может быть только теперь узнавший о своем лунатизме, сдела­ет все, чтобы этого избежать, а во-вторых, что на при­знаниях, сделанных в подобном состоянии, основывать­ся решительно нельзя.

Несмотря на это, стряпчий около полуночи отправил­ся в залу, надеясь, что Даниэль, как бывает при этой болезни, будет действовать безотчетно помимо своей воли. В полночь во дворе поднялся шум. Ф. ясно слышал, как со стуком распахнулось окно; он сбежал вниз, и навстречу ему повалил удушливый дым, который, как он вскоре заметил, шел из комнаты дворецкого; дверь в эту комнату была отворена. Самого старика только что в полубессознательном состоянии вынесли оттуда и поло­жили в постель в другом покое. Слуги рассказывали, что и полночь один из них был разбужен странным стуком; он решил, что со стариком что-то случилось, и встал, чтобы поспешить ему на помощь, но тут сторож на дво­ре закричал: "Пожар! Пожар! Горит в комнате господи­на дворецкого!" На этот крик сбежалось несколько слуг, однако все усилия отворить дверь в комнату Даниэля оказались тщетными. Они бросились во двор, и оказа­лось, что решительный сторож уже разбил окно злопо­лучной комнаты, находившейся в нижнем этаже, и со­рвал горящие занавески, после чего, вылив два ведра воды, потушил пожар. Дворецкого нашли лежащим на полу посреди комнаты в глубоком обмороке. Он крепко сжимал в руке подсвечник, от зажженных свечей которо­го загорелись занавески, произведя весь этот пере­полох. Упавшие клочья го­рящих занавесок опалили брови и часть волос стари­ка. Если бы сторож не за­метил огня, дворецкий мог бы сгореть. Слуги немало удивились, когда обнаружи­ли, что дверь комнаты заперта изнутри двумя засовами, которых накануне еще не было. Ф. понял, что старик хотел воспрепятствовать само­му себе и не допустить себя выйти из комнаты; противостоять же слепому влечению он не мог. После этого старый дворецкий тяжело заболел: он не говорил, поч­ти ничего не ел и, точно угнетаемый какой-то страшной мыслью, смотрел перед собой остановившимся взглядом, в котором отражалась смерть. Стряпчий думал, что он уже не встанет. Все, что можно было сделать для моло­дого Родериха, Ф. сделал, теперь оставалось ожидать последствий, и он собрался возвратиться в К. Отъезд был назначен на следующее утро. Поздно вечером Ф. упако­вал свои бумаги и вдруг наткнулся на небольшой пакет, адресованный ему бароном Губертом фон Р., с печатью и надписью: "Прочесть после вскрытия моего завещания". Было совершенно непонятно, как он мог не заметить этого пакета ранее. Стряпчий уже собирался его распе­чатать, как дверь отворилась и в комнату вошел Даниэль своей тихой, призрачной походкой. Он положил на письменный стол черную папку, которую держал под мышкой, потом с тяжким, горестным вздохом упал на колени и, судорожно схватив Ф. за обе руки, глухо про­говорил;

— Не хочу я умереть на эшафоте. Пусть суд свершит­ся там, наверху! — потом, задыхаясь, поднялся и вышел из комнаты.

Ф. всю ночь читал бумаги, находившиеся в черной папке и пакете Губерта. Те и другие были тесно связаны между собой и определяли меры, которые следовало предпринять. Как только Ф. приехал в К., он отправился к барону Губерту фон Р., который принял его с грубой надменностью. Следствием переговоров, начавшихся в полдень и продолжавшихся без перерыва до поздней ночи, явилось то, что на другой день барон объявил пе­ред судом, что согласно завещанию своего отца он при­знает претендента на майорат сыном старшего сына ба­рона Родериха фон Р., Вольфганга фон Р., сочетавшего­ся законным браком с девицей Юлией де Сен-Валь, при­знавая его тем самым и законным наследником майора­та. Когда Губерт вышел из залы суда, у дверей уже сто­ял его экипаж, запряженный почтовыми лошадьми, и он поспешно уехал, оставив в К. мать и сестру и написав им, что, быть может, они больше никогда его не увидят.

Юный Родерих был немало удивлен обороту, кото­рый приняло дело, и искал у Ф. объяснений, каким чу­дом это случилось, какая таинственная сила тут замеша­на. Ф. успокаивал его относительно будущего, тем бо­лее что пока передача майората еще не могла состоять­ся, ибо суд, неудовлетворенный заявлением Губерта, требовал удостоверения личности Родериха, а также доказательств законности его претензий. Ф. предложил барону поселиться в Р-зиттене, прибавив, что мать и сестра Губерта, поставленные в затруднительное положение его поспешным отъездом, предпочли бы спокой­ную жизнь в родовом замке шумной и дорогой городс­кой жизни. Восторг, с которым Родерих ухватился за мысль хоть некоторое время прожить под одной кров­лей с баронессой и ее дочерью, показал, какое глубокое впечатление произвела на него прелестная, грациозная Серафина. И действительно, барон так хорошо восполь­зовался своим пребыванием в Р-зиттене, что через не­сколько недель приобрел взаимную любовь Серафины и получил согласие матери на этот союз. Ф. находил, что все это свершилось слишком быстро, ибо признание Ро­дериха законным владельцем майората все еще остава­лось под сомнением. Идиллическую жизнь в замке на­рушили письма из Курляндии. Губерт совсем не показы­вался в имениях, он отправился прямо в Петербург, где поступил на военную службу и был теперь в войске, дви­жущемся в Персию, с которой Россия в то время воева­ла. Это обстоятельство делало необходимым отъезд ба­ронессы и ее дочери в имения, где царил полный хаос. Родерих, считавший себя уже сыном баронессы, не упус­тил случая сопровождать свою возлюбленную; Ф. тоже вернулся в К., и таким образом замок снова опустел.

Болезнь дворецкого все более усиливалась, так что он уже не надеялся на выздоровление, и его должность передали старому егерю Францу, верному слуге Воль­фганга. После долгих проволочек Ф. получил наконец из Швейцарии известия, которых он ждал с таким нетерпением. Священник, венчавший Вольфганга и крестивший Родериха, давно уже умер, но в церковной книге нашли сделанную его рукой запись, гласившую, что тот, кого он под именем Борна сочетал законным браком с деви­цей Юлией де Сен-Валь, открыл ему свое настоящее имя — барон Вольфганг фон Р., старший сын барона Ро­дериха фон Р. из Р-зиттена. Кроме того, нашлись еще два свидетеля, присутствовавших при венчании,— женевский купец и старый французский капитан, переселившийся в Лион, которым Вольфганг также представился своим именем; их клятвенные показания скрепили запись в цер­ковной книге.

Имея на руках бумаги, составленные по всей форме, Ф. представил полные доказательства законности прав своего доверителя, и теперь ничто уже не мешало пере­даче майората, что и состоялось ближайшей осенью. Губерт был убит в первом же сражении, его постигла участь младшего брата, который также пал на войне за год до смерти их отца; таким образом курляндские име­ния перешли к баронессе Серафине фон Р. и составили прекрасное приданое для безмерно счастливого Родери­ха.

Уже наступил ноябрь, когда баронесса и Родерих со своей невестой приехали в Р-зиттен. Состоялась передача майората, а затем и бракосочетание Родериха и Серафи­ны. После нескольких недель, прошедших в шумных уве­селениях, пресытившиеся гости стали покидать замок к великому удовольствию стряпчего, не желавшего уехать из Р-зиттена, не дав молодому владельцу майората под­робных указаний относительно всех дел, касающихся его новых владений. Дядя Родериха с величайшей точностью вел счет доходам и расходам, так что, хотя Родерих по­лучал ежегодно на свое содержание лишь небольшую сумму, остатки доходов составили значительный прирост к наличному капиталу, оставшемуся после старого баро­на. Только первые три года Губерт употреблял доходы майората на свои нужды, причем считал себя должником и обязался выплатить долг из причитавшейся ему части курляндских имений.

С тех пор как Даниэль явился перед ним в своем при­зрачно-лунатическом состоянии, стряпчий занял покои старого Родериха, желая до конца выяснить то, что Да­ниэль потом добровольно ему открыл. Так вышло, что эта комната и смежная с ней большая зала стали мес­том, где барон и Ф. занима­лись делами. Однажды они оба сидели за боль­шим столом перед яр­ко пылавшим ками­ном. Ф. отмечал сум­мы, подсчитывая бо­гатства владельца майората, а тот пере­сматривал счетную книгу и важные доку­менты. Они не слыша­ли глухого шума моря, тревожных криков чаек, которые предвещали бурю, стуча крыльями в окна, не за­метили и саму бурю, разразившуюся в полночь, дикий рев которой проник в замок, так что во всех каминных тру­бах и узких проходах, во всех углах начало свистеть и завывать. Наконец, после жуткого порыва ветра, от ко­торого сотряслось все здание, залу вдруг озарило мрач­ное сияние полной луны.

— Скверная погода! — воскликнул Ф. Барон, погруженный в мысли о доставшемся ему бо­гатстве, равнодушно отозвался, с довольной улыбкой переворачивая страницу в записях доходов: — Да, сильная буря!

Но как же страшно потрясло его прикосновение же­лезной руки страха, когда дверь залы внезапно отвори­лась и показалась бледная, призрачная фигура с лицом мертвеца. Это был Даниэль, которого Ф., как и все, считал неспособным пошевелить ни одним членом, так как он лежал в беспамятстве, пораженный тяжкой болезнью; теперь же его опять настиг лунатизм, и он начал бро­дить по ночам. Безмолвно смотрел барон на старика, но когда тот начал с ужасающими вздохами, полными смер­тной муки, царапать стену, его охватил глубокий ужас. Бледный как смерть, вскочил он с места, подошел к ста­рику и воскликнул так громко, что его голос эхом про­катился по всей зале:

— Даниэль! Даниэль! Что делаешь ты здесь в такой час?

Тут старик издал тот самый страшный, рыдающий вой, подобный реву насмерть раненного зверя, как и тогда, когда Вольфганг предложил ему золото за его верность, и рухнул на пол. Ф. позвал слуг, старика под­няли, но все попытки вернуть его к жизни были тщетны. Барон был в отчаянии:

— Боже мой! Боже мой! Разве я не слышал, что лу­натик может мгновенно умереть, если окликнуть его по имени?! О, я несчастный! Я убил этого бедного старика! Теперь всю свою жизнь я не буду знать покоя!

Когда слуги унесли тело и зала опустела, Ф. взял все еще причитавшего и обвинявшего себя барона за руку в глубоком молчании подвел к замурованной двери и ска­зал:

— Тот, кто упал здесь мертвым к вашим ногам, ба­рон Родерих, был проклятый убийца вашего отца!

Барон смотрел на Ф. так, словно пред ним предстали духи ада. Стряпчий продолжал:

— Настало время открыть вам ужасную тайну, тяго­тевшую над этим человеком. Всевышний предначертал сыну отомстить убийце отца. Ваши слова, громом пора­зившие страшного лунатика, были последними, что про­изнес ваш несчастный отец!

Весь дрожа, не в силах вымолвить ни слова, барон сел рядом с Ф. у камина. Стряпчий начал свой рассказ с со­держания бумаги, оставленной ему Губертом, которую он должен был распечатать только после вскрытия за­вещания. В выражениях, свидетельствующих о глубочай­шем раскаянии, Губерт сознавался в непримиримой не­нависти к старшему брату, которая зародилась в нем с той минуты, когда старый барон Родерих учредил май­орат. У него было отнято всякое оружие, ибо если бы ему и удалось коварно поссорить отца с сыном, это ни к чему бы не привело, поскольку Родерих не мог лишить старшего сына права первородства, да он бы, следуя сво­им принципам, никогда бы так не поступил, даже если бы его сердце и отворотилось от сына. Только когда в Женеве между Вольфгангом и Юлией де Сен-Валь завя­зались любовные отношения, Губерт узрел возможность погубить брата. И, вступив в сговор с Даниэлем, хотел мошенническим образом принудить старого барона к решениям, которые должны были привести его старшего сына в отчаяние.

Он знал, что, по мнению старого барона Родериха, только союз с одним из старейших родов в его отечест­ве мог навеки упрочить блеск майората. Старик прочел об этом союзе по звездам и считал, что всякое дерзкое нарушение комбинаций светил могло навлечь гибель на учрежденный майорат. Союз Вольфганга с Юлией пред­ставлялся старику преступным посягательством на реше­ние силы, которая помогала ему в его земных делах, и всякая попытка погубить Юлию, противящуюся этой силе, как демоническому началу, казалась ему оправдан­ной. Губерт знал о безумной любви Вольфганга к Юлии; утрата ее сделала бы его несчастным, быть может, даже убила бы, но младший сын стал деятельным помощни­ком в планах отца, тем более что сам чувствовал к Юлии преступную склонность и надеялся отвоевать ее для себя. Небу угодно было, чтобы самые ядовитые козни разби­лись о решимость Вольфганга, и последнему удалось даже обмануть брата. Свершившийся брак Вольфганга и рождение его сына остались для Губерта тайной. Вмес­те с предчувствием близкой смерти старого Родериха стала преследовать мысль, что Вольфганг женился на враждебной ему Юлии. В письме, где он приказывал сыну в назначенный день явиться в Р-зиттен, чтобы вступить во владение майоратом, он давал слово, что проклянет его, если он не расторгнет недостойный брак. Это пись­мо Вольфганг сжег у тела отца.

Губерту старик написал, что Вольфганг женился на Юлии, но что он разорвет этот союз. Губерт счел это сумасбродной выдумкой старого отца, однако немало испугался, когда сам Вольфганг не только подтвердил подозрения отца, но еще и прибавил, что Юлия родила ему сына и что в скором времени он обрадует свою суп­ругу, до сих пор считавшую его купцом Борном из М., известием о своем высоком происхождении и богатстве. Вольфганг собирался в Женеву, чтобы привезти люби­мую жену. Но прежде чем он смог исполнить свое на­мерение, его настигла смерть. Губерт умолчал обо всем, что ему было известно о существовании рожденного от брака с Юлией ребенка, и таким образом присвоил себе майорат, по праву принадлежавший сыну Вольфганга. Однако прошло всего несколько лет, и он почувствовал глубокое раскаяние. Судьба наказала его за его вину ненавистью, которая все сильнее разгоралась между дву­мя его сыновьями.

"Ты жалкий, несчастный нищий,— сказал старший, двенадцатилетний мальчик своему младшему брату,— когда умрет отец, я стану владельцем Р-зиттенского майората, и ты принужден будешь смиренно целовать мне руку, когда тебе понадобятся деньги на новый сюр­тук".

Младший брат, разъяренный высокомерной надмен­ностью старшего, бросил в него нож, оказавшийся под рукой, и чуть его не убил.

Опасаясь большего несчастья, Губерт отправил млад­шего сына в Петербург, где тот впоследствии стал офицером, сражался против французов под командованием Суворова и пал в бою.

Губерт не решился открыть всему свету тайну своего обманом приобретенного владения — страшился позо­ра, — но теперь не желал брать ни копейки у законного владельца майората. Он навел справки в Женеве и узнал, что госпожа Борн умерла от горя, оплакивая непости­жимо исчезнувшего мужа, а молодого Родериха Борна воспитывает один почтенный человек, взявший его к себе.

Тогда Губерт, назвавшись чужим именем и выдав себя за родственника погибшего в море купца Борна, стал посылать деньги, предназначавшиеся для того, чтобы достойно воспитать молодого владельца майората. То, как тщательно копил он доходы с майората и что напи­сал в завещании, уже известно. О смерти своего брата Губерт говорил в странных, загадочных выражениях — в них можно было усмотреть намек на то, что тут кро­ется какая-то тайна. и что Губерт косвенным образом причастен к этому страшному делу. Все объясняло со­держимое черной папки. К предательской переписке Губерта и Даниэля была приложена бумага, написанная и подписанная Даниэлем. Ф. прочел признание, заставив­шее содрогнуться его душу.

Губерт явился в Р-зиттен по наущению Даниэля, и это Даниэль известил его о находке ста пятидесяти тысяч талеров. Уже известно, как Губерт был принят братом, как он, обманутый во всех своих надеждах, хотел уехать и как стряпчий его удержал.

В груди Даниэля клокотала кровавая жажда мести, направленная против юноши, пожелавшего прогнать его как паршивого пса. Он все сильнее и сильнее раздувал пламя, пожиравшее несчастного Губерта. В еловом лесу, где бушевала метель, охотясь на волков, они сговорились погубить Вольфганга.

— Извести его,— бормотал Губерт, целясь из ружья.

— Да, извести,— ухмылялся Даниэль,— но только не так, не так!

Теперь он был уверен в себе: он убьет барона так, что ни одна душа об этом не узнает. Получив наконец деньги, Губерт пожалел о своем замысле, и решил уехать, чтобы не поддаться дальнейшему искушению. Даниэль сам оседлал ему ночью лошадь и вывел ее из конюшни; но когда барон хотел вскочить в седло, он сказал рез­ким голосом:

— Я думаю, барон Губерт, что ты останешься в май­орате, который с этой минуты тебе принадлежит, пото­му что его надменный владелец лежит, разбившийся, под обломками башни!

Даниэль заметил, что Вольфганг, снедаемый ал­чностью, часто встает посреди ночи, подходит к двери, которая прежде вела в башню, и горящим взором вгля­дывается в бездну, где, по уверению Даниэля, погребе­ны немалые богатства. Построив на этом свой план, Да­ниэль стоял в ту роковую ночь у дверей залы. Услышав, что Вольфганг отворяет дверь, ведущую в башню, он вошел в залу и вплотную приблизился к барону, стояв­шему на самом краю пропасти. Тот обернулся и, увидев проклятого слугу, из глаз которого смотрела смерть, в ужасе вскричал: "Даниэль! Даниэль! Что делаешь ты здесь в такой час?" Тогда Даниэль выкрикнул: "Пропадай же, паршивый пес!" — и сильным ударом ноги столкнул не­счастного в бездну.

Потрясенный услышанным, молодой Родерих не на­ходил покоя в замке, где был убит его отец. Он уехал в свои курляндские имения и приезжал в Р-зиттен только раз в году, осенью. Франц, старый Франц, уверял, что Даниэль, о преступлении которого он догадывался, час­то показывается в замке во время полнолуния, и описы­вал призрак точно таким же, каким в последствии видел его Ф., когда изгонял этот злой дух. Именно открытие этих обстоятельств, позорящих память его отца, заста­вило отправиться в дальние странствия молодого баро­на Губерта.

Так рассказал мой дядя всю эту историю, после чего он взял меня за руку и сказал дрогнувшим голосом, при­чем глаза его были полны слез!

— Тезка, тезка, и ее тоже, пленительную Серафину, коснулась темная сила, властвующая над родовым замком! Через два дня после того, как мы покинули Р-зиттен, барон устроил прощальное катанье на санях. Он сам вез свою жену, когда лошади, охваченные необъяснимым страхом, вдруг рванулись и понеслись в безумном беге.

"Старик, старик гонится за нами!" — пронзительно закричала баронесса.

Минуту спустя от сильного толчка сани опрокину­лись, и Серафину выбросило на дорогу. Ее нашли бездыханной, она умерла! Барон не может утешиться, он успокоится только со смертью!

Да, тезка, никогда больше не вернемся мы в Р-зиттен!

Дядя умолк, я ушел от него с разбитым сердцем и только всеисцеляющее время могло смягчить глубокую скорбь, которая чуть не сокрушила меня.

Прошли годы. Ф. давно уже покоился в могиле, а я покинул отечество. Военная гроза, разразившаяся над Германией, погнала меня на север, в Петербург. На об­ратном пути, неподалеку от К., темной летней ночью ехал я вдоль берега моря, вдруг в небе, прямо передо мной, зажглась большая, яркая звезда. Подъехав ближе, я по трепещущему красному пламени понял, что то, что я принял за звезду, был, вероятно, большой огонь, одна­ко не мог сообразить, отчего он так высоко виден.

— Что это там за огонь, приятель? — спросил я у ку­чера.

— Э, — отвечал он,— да ведь это не огонь, это Р-зиттенский маяк.

Р-зиттен! Едва кучер произнес это слово, мне живо представились те роковые осенние дни, которые я там провел. Я увидел барона, Серафину и даже старых ди­ковинных теток, увидел и себя самого, с пышущим здоровьем лицом, завитого и напудренного, в небесно-го­лубом камзоле, влюбленного и вздыхающего, как печь, со скорбной песней на устах.

В охватившей меня глубокой тоске вспыхнули разноц­ветными огоньками веселые шутки Ф., которые теперь казались мне более забавными, чем тогда. Исполненный печали и вместе с тем сладкого блаженства, вышел я рано утром в Р-зиттене из экипажа, остановившегося перед почтовой станцией. Я узнал дом управляющего и спро­сил про него.

— Позвольте,— ответил мне почтовый писарь, выни­мая изо рта трубку и снимая ночной колпак,— позвольте, здесь нет никакого управляющего; здесь королевская контора, и господин чиновник еще изволит почивать.

Из дальнейшей беседы я узнал, что прошло уже шес­тнадцать лет с тех пор, как последний владелец майора­та барон Родерих фон Р. умер, не оставив наследников, и майорат отошел к казне.

Я поднялся к замку. Он лежал в развалинах. Большую часть камней употребили на постройку маяка — так ска­зал мне старый крестьянин, вышедший из елового леса, с которым я завел разговор. Он же рассказал про при­зрак, бродивший в замке, уверяя, что и теперь еще в полнолуние среди камней раздаются страшные, жалоб­ные стоны.

Бедный, старый, близорукий Родерих! Какую же злую силу вызвал ты к жизни, стремясь навеки укрепить весь свой род, если она на корню уничтожила все его побе­ги!

ОБЕТ

В день Святого Ми­хаила, как раз тогда, когда кармелиты колокольным звоном оповещали о на­чале вечерней службы, по улочкам маленького польско­го пограничного городка Л. с грохотом промчался при­метный дорожный экипаж, запряженный четырьмя почтовыми лошадьми, и остановился у дома старого не­мецкого бургомистра. Дети с любопытством повысовывали головы в окно, хозяйка же дома швырнула на стол свое шитье и раздраженно крикнула старику, появивше­муся из другой комнаты: "Снова приезжие, посчитавшие наш тихий дом гостиницей, а все из-за этой эмблемы. Зачем ты решил снова позолотить каменного голубя над дверью?"



В ответ старик лишь многозначительно улыбнулся; в мгновение ока он сбросил домашний халат, надел благородное платье, которое, тщательно вычищенное, все еще висело на спинке стула после прихода из церкви, и, не успела безгранично удивленная жена его открыть рот, чтобы задать очередной вопрос, как он уже стоял, за­жав свою бархатную шапочку под мышкой, так что се­ребристо-белая голова его как бы светилась в сумерках, перед дверцей кареты, которую как раз отворял слуга. Из экипажа вышла пожилая дама в серой дорожной накидке, за ней следовала высокая молодая особа, лицо которой было скрыто густой вуалью; опираясь на руку бургомистра, .она неверным шагом, пошатываясь, просле­довала в дом и, войдя в комнату, обессиленно упала в кресло, которое по знаку бургомистра тут же пододви­нула хозяйка. Пожилая женщина тихим и очень печальным голосом промолвила, обращаясь к бургомистру: "Бедное дитя! Я должна провести подле нее еще несколь­ко минут". С этими словами она стала снимать свою на­кидку, в чем ей помогла старшая дочь бургомистра, и взглядам присутствующих открылось монашеское одея­ние, а также сверкающий на груди крест, выдававший в ней аббатису цистерцианского женского монастыря. Ее спутница тем временем проявляла признаки жизни лишь тихими, едва слышными вздохами и наконец попросила подать ей стакан воды. Бургомистрша же принесла вос­станавливающие силы капли и эссенции и, расхваливая их чудодейственную силу, предложила молодой даме снять плотную, тяжелую вуаль, видимо, затрудняющую ей дыхание. Но та отвергла это предложение, откинув назад голову и подняв руку как бы защищающимся жес­том; принесенную ей воду, в которую озабоченная хо­зяйка влила несколько капель живительного эликсира, Она выпила, даже не приподняв вуали.

— Вы же все подготовили, сударь? — обратилась аб­батиса к бургомистру.— И все сделали как нужно?

— Именно так,— отвечал старик,— именно так! Я выполнил все, что только было в моих силах, и надеюсь, что наисветлейший князь будет мною доволен, как и наша любезная гостья.

— Так оставьте нас еще на несколько минут наеди­не,— попросила аббатиса.

Все покинули комнату. Было слышно, как аббатиса торопливо и проникновенно заговорила, обращаясь к молодой даме, и как та наконец тоже начала говорить трогательным, взволнованным го­лосом. Не прислушиваясь специ­ально, хозяйка все же осталась стоять у двери, за которой разго­варивали по-итальянски, и уже одно это делало внезапное появле­ние незнакомок еще более таин­ственным и увеличивало ее беспокойство. Старик отправил жену и дочерей позаботиться о вине и про­чем подкреплении, а сам вернулся в комнату. Молодая женщина, сто­явшая перед аббатисой со склонен­ной головой и сложенными на гру­ди руками, казалась более спокой­ной и сдержанной. Аббатиса не отказалась от угощения, предло­женного хозяйкой, после чего промолвила: "Пора!" Ее подопеч­ная опустилась на колени, абба­тиса положила ей на голову руки и тихо прочитала молитвы. За­кончив их, она заключила де­вушку в объятия, при этом сле­зы потекли по ее щекам, и креп­ко, порывисто прижала к своей груди. После этого она с до­стоинством благословила се­мью и поспешила, сопровожда­емая стариком, к экипажу, где уже громко ржали запря­женные свежие лошади. Покрикивая и дуя в рожок, ямщик погнал лошадей к городским воротам.

Когда бургомистрша поняла, что дама под вуалью остается здесь (с экипажа сняли и занесли в дом несколько тяжелых чемоданов), и, возможно, на продолжитель­ное время, она не могла скрыть своей тревоги и озабо­ченности. Выйдя в переднюю, она преградила путь ста­рому бургомистру, который как раз собирался войти в комнату, и тихо, испуганно прошептала:

— Ради Христа, что за гостью приводишь ты в дом, ничего мне не рассказав и даже не предупредив меня?

— Все, что знаю я, узнаешь и ты,— невозмутимо от­вечал старик.

— Ах, ах! — продолжала женщина еще более испу­ганно,— но, вероятно, тебе известно далеко не все. Как только госпожа аббатиса отъехала, дама, верно, почув­ствовала себя очень стесненной под плотной вуалью. Она подняла длинный черный креп, и я увидела...

— Ну, и что же ты увидела, женщина? — спросил ста­рик жену, которая, дрожа, оглядывалась по сторонам, словно боялась увидеть привидение.

— Черты лица разглядеть было невозможно, но вот только его цвет, эта серая, мертвенная бледность... Но вот что я заметила очень даже хорошо, так это то, что дама находится в положении. Это ясно как божий день. Через несколько недель она будет рожать.

— Я знаю об этом,— довольно мрачно отвечал ста­рик,— и, чтоб ты не умерла от любопытства и беспокойства, я попытаюсь в двух словах объяснить тебе все. Знай, что князь 3., наш высокий покровитель, несколько не­дель назад написал мне, что аббатиса цистерцианского монастыря в О. привезет ко мне некую даму, которую я должен скрытно, тщательно оберегая от посторонних глаз, принять у себя в доме. Келестина — так ее следует называть — дождется у нас близких родов, а затем вмес­те с ребенком ее снова заберут. Добавлю к этому еще, что князь потребовал у меня самого внимательного и за­ботливого ухода за ней и приложил для начала весьма привлекательный кошель с изрядным количеством дукатов, который ты можешь найти в моем комоде, после чего тебя наверняка перестанут мучить всякие ненужные мысли.

— Стало быть, мы должны,— заключила бургомистрша,— поспособствовать сокрытию чьего-то благородного греха.

Старик не успел ничего ответить — в комнату зашла их дочь и сообщила, что незнакомка просит проводить ее в отведенные для нее покои. По распоряжению бур­гомистра обе комнатушки верхнего этажа были убраны и украшены с величайшей тщательностью, и старика не­мало задело, когда Келестина спросила, нет ли у него какой-либо другой комнаты, окно которой выходило бы на внутренний двор. Нет, ответил он и добавил, лишь для очистки совести, что вообще-то имеется одно помеще­ние, окно которого выходит в сад, но его едва ли можно назвать комнатой, а скорее жалким чуланом, простор­ным лишь настолько, чтобы в нем поместилась кровать, стол и стул — как в монастырской келье. Келестина не­медленно потребовала, чтобы ей показали этот чулан и, едва войдя в него, заявила, что именно эта комнатушка соответствует ее желаниям и потребностям, что она бу­дет жить только в ней и сменит ее на более просторную лишь тогда, когда ее состояние потребует большего по­мещения и сиделку. Сравнение старого бургомистра ока­залось пророческим: если ранее этот покой лишь напо­минал монастырскую келью, то скоро он и в самом деле стал ею. Келестина прикрепила на стене образ Девы Марии, а на старом деревянном столе под ним постави­ла распятие. Постель состояла из мешка, набитого со­ломой, и шерстяного одеяла; кроме деревянной табурет­ки и еще одного маленького стола Келестина из обста­новки не попросила больше ничего.

Хозяйка, примирившаяся с незнакомкой из-за глубо­кого страдания, которым веяло от всего ее существа, надеялась незатейливо развеселить и разговорить ее, однако незнакомка кротко попросила не нарушать ее одиночества, в котором она, обратив мысли лишь к Свя­той Деве и святым, находит утешение. Ежедневно, лишь только забрезжит утро, она отправлялась к кармелиткам, чтобы послушать утреннюю мессу; остаток же дня пос­вящала неустанным молитвам, ибо если возникала необ­ходимость зайти к ней в комнату, ее заставали там либо молившейся, либо читающей божественные книги. Она отказывалась от всякой иной пищи, кроме овощей, от всяких напитков, кроме воды, и лишь настойчивые уго­воры старого бургомистра, беспрерывно толковавшего, что ее состояние и существо, которое живет в ней, тре­буют лучшего питания, убедили ее наконец отведать мясного бульона и выпить немного вина. Эта суровое монастырское затворничество (в доме все считали его покаянием за совершенный грех) вызывало сочувствие и одновременно некое глубокое благоговение, причем все это совершенно независимо от благородства ее стана и неповторимой грации каждого ее движения. К этим чув­ствам примешивалось, однако, нечто зловещее, происте­кающее от того обстоятельства, что она так и не сняла своей вуали, не открыла своего лица. Никто не прибли­жался к ней, кроме старика и женской половины его семьи; последние лее никогда не выезжавшие из город­ка, никоим образом не могли узнать лицо, которого пре­жде никогда не видели, и таким образом приоткрыть завесу над тайной. К чему же тогда это закутывание? Буйная фантазия женщин сотворила вскоре душеразди­рающую легенду. Лицо незнакомки (такова была фабу­ла) изуродовано страшной меткой — следами когтей дьявола; отсюда и непроницаемая вуаль. Старику стои­ло больших усилий прекратить эту болтовню и воспрепятствовать распространению дурацких слухов за пред­елы дома, ибо о пребывании у бургомистра загадочной незнакомки, конечно же, в городке было уже известно. Посещения ею монастыря кармелиток тоже не остались незамеченными, и вскоре ее уже называли черной жен­щиной бургомистра, тем самым придавая ей некую призрачность. Случилось так, что в один прекрасный день, когда дочь хозяев принесла в комнату незнакомки еду, дуновение ветра приподняло вуаль; незнакомка с быстро­тою молнии отвернулась, спасаясь от взгляда девушки. Та же спустилась вниз совершенно бледная, дрожа всем телом. Как и ее мать, она увидела мертвенно-бледный лик, на котором не было, впрочем, никаких следов урод­ства. В глубоких глазных впадинах сверкали необычные глаза. Старик отнес это к области фантазии, но, говоря честно, ему, как и всем, было не по себе и он, несмотря на всю свою набожность, желал бы, чтобы это вносящее смуту существо поскорее покинуло его дом.

Вскоре после этого старик ночью разбудил жену: уже несколько минут он слышал тихие стоны, вздохи и постукивание, доносившиеся, похоже, из комнаты Келестины. Понимая, что это может означать, бургомистрша поспешила наверх. Она обнаружила Келестину лежащей на кровати в полуобморочном состоянии, при этом оде­той и по обыкновению закутанной в вуаль, и вскоре убе­дилась, что ее предположения верны. Все необходимые вещи были давно уже приготовлены, и через некоторое время родился здоровый, прелестный мальчуган. Это давно ожидаемое событие, тем не менее, ошеломило всех своей внезапностью и имело следствием то, что совер­шенно изменило те неприятные, тягостные отношения с незнакомкой, которые угнетали всю семью. Младенец стал как бы искупающим вину посредником, посланцем Келестины, который сблизил ее с окружающими. Ее со­стояние было таково, что суровые, аскетические испы­тания могли бы привести к печальному исходу, она была беспомощна и нуждалась в этих людях, которые ухажи­вали за ней с ласковой заботливостью и к которым она все больше привыкала. Хозяйка сама варила и подавала ей питательный суп, забыв в этих хлопотах все дурные мысли, что приходили ей в голову в отношении этой за­гадочной незнакомки. Она не думала больше о том, что ее почтенный дом, возможно, служит убежищем для позора. Старый бургомистр даже помолодел, он лико­вал и пестил малыша, словно это был его родной внук; как и все остальные, старик привык, что Келестина так ни разу и не сняла вуаль, даже во время родов. Пови­вальная бабка должна была поклясться, что вуаль будет поднята, только если Келестина вдруг лишится чувств, в случае смертельной опасности, и никем другим, как толь­ко ею, повивальной бабкой. Было очевидно, что старуха видела-таки Келестину без вуали, но ничего по этому поводу не сказала, кроме как: "Бедная молодая дама, верно, вынуждена закрывать свое лицо!" Через несколько дней появился монах-кармелит, который окрестил ребенка. Его разговор с Келестиной, при котором никто больше не присутствовал, длился более двух часов. Было слышно, как он торопливо говорил и молился. Когда он ушел, Келестину обнаружили сидящей в кресле с наки­нутым на плечи пледом, на коленях у нее лежал младе­нец, на груди у которого был Agnus dei*.

Проходили недели и месяцы, а Келестина с ребенком вопреки заверениям князя 3. все еще находилась в доме бургомистра. Если бы не эта злополучная вуаль, кото­рая препятствовала решающему шагу к дружескому сближению, она давно бы уже стала почти членом этой семьи. Старик попытался было устранить досадную по­меху, самым доброжелательным образом сказав об этом Келестине, но после того, как она глухим и торжествен­ным голосом изрекла: "Лишь в случае смерти падет сия вуаль",— он больше об этом не заговаривал и снова ощу­тил желание, чтобы поскорее появился экипаж с абба­тисой.

Наступила весна. Однажды семья бургомистра воз­вращалась домой с прогулки, неся в руках букеты цве­тов, самый красивый из которых предназначался Келес­тине. В тот момент, когда они собирались войти в дом, в конце улицы показался всадник; подъехав, он нетерпе­ливо спросил бургомистра.


Агнец Божий (лат.) — в большинстве случаев медальон с изо­бражением агнца и триумфальной хоругви как осмысление Христа.
Старик ответствовал, что он и есть бургомистр. Всадник соскочил с коня, привязал его к столбу и с возгласом "Она здесь, она здесь!" во­рвался в дом и побежал по лестнице наверх. Был слы­шен звук выламываемой двери и испуганный крик Келестины. Старик, охваченный ужасом, поспешил вослед. Вновь прибывший, украшенный множеством орденов, и являвшийся, как это явствовало из его вида, офицером французской егерской гвардии, выхватил мальчика из колыбели и держал его левой рукой, а правой удержи­вал Келестину, пытавшуюся оттолкнуть похитителя. В этой схватке офицер сорвал охранительную вуаль— и взору старого бургомистра предстал застывший неестес­твенно белый лик, обрамленный черными локонами; из глубоких глазных впадин извергались огненные лучи, а с неподвижных, полуоткрытых губ слетали леденящие душу, полные горя звуки. Старик уразумел, что на лице Келестины была белая, плотно прилегающая маска.

— Ужасная женщина! Ты хочешь, чтобы и меня на­стигло безумие? — вскричал офицер, с трудом вырвав­шись и отталкивая Келестину, так что она упала на пол. Обхватив руками его колени, несчастная молила его го­лосом, в котором звучала невыносимая боль:

— Оставь мне ребенка! О, оставь мне ребенка!

— Даже во имя вечного блаженства я не сделаю это­го! — гневно воскликнул офицер.

— Ради Христа, ради Святой Богородицы оставь мне ребенка!

И при этих горестных словах не дрогнул ни один мускул, не пошевелились губы на застывшем лице, и у старого бургомистра, у его жены, у всех, кто за ними последовал, кровь застыла в жилах от ужаса!

— Нет! — вскричал офицер с отчаяньем.— Нет, бес­человечная, безжалостная женщина, ты можешь вырвать сердце из своей груди, но и тогда не погибнешь в гнусном безумстве твари, присосавшейся в утешение к кровоточащей ране!

Офицер еще крепче прижал ребенка к себе, так что тот громко заплакал; тут Келестина сорвалась в глухой

вой:

— Кара! Кара небесная на тебя, убийца...



— Изыди, исчадие ада! — возопил офицер и, судо­рожным движением ноги отшвырнув Келестину, подско­чил к двери. Бургомистр попытался задержать его, пре­градив дорогу, но он выхватил пистолет и крикнул, на­правив дуло на старика: "Пуля в голову тому, кто хочет отнять ребенка у его отца",— а затем ринулся вниз по лестнице, вскочил на лошадь, не выпуская ребенка из рук, и, пустив ее полным галопом, ус­какал. Хозяйка, полная сердечного страха о том, что же будет с Келестиной и что вообще с ней делать, побо­рола свой ужас перед страшной маской и поспешила на­верх, чтобы ей помочь. Како­во же было ее удивление, ког­да она увидела Келестину неподвижно, словно статуя, с безвольно свисающими руками стоявшую посреди комнаты.

Она заговорила с ней — и не получила ответа. Не в со­стоянии выносить вида этой маски, добрая женщина под­няла лежавшую на полу вуаль и надела ее на Келестину. Та даже не пошевельнулась. Несчастная погрузилась в состояние глубочайшего оцепенения, что наполнило хо­зяйку страхом и отчаянием, и она стала ревностно мо­лить Бога, чтобы он избавил их наконец от этой стран­ной женщины. Ее мольбы, похоже, были услышаны, ибо к дому тотчас же подкатил тот же самый экипаж, что привез Келестину. Вошла аббатиса, а за нею князь 3., высокий покровитель старого бургомистра. Когда он узнал, что произошло здесь, то сказал с непостижимым спокойствием: "Стало быть, мы прибыли слишком поздно и должны подчиниться воле Господней". Келестину свели вниз; застывшая и безмолвная, она дала посадить себя в карету, которая немедленно отъехала. Старый бургомистр и вся его семья чувствовали себя так, слов­но они только что очнулись от страшного, призрачного сна, который очень их напугал.

Вскоре после всех этих событий в цистерцианском женском монастыре в О. с необычайной торжествен­ностью была похоронена некая сестра-монахиня, а вслед за этим пронесся смутный слух, что монахиня эта была графиней Херменгильдой С., о которой думали, что она вместе с сестрой своего отца княгиней 3. находится в Италии. В это же время в Варшаве появился граф Непомук С., отец Херменгильды, и передал, согласно судеб­ному акту, все свои обширные поместья.за исключением маленького имения в Украине, во владение двум своим племянникам, сыновьям князя 3. Когда же его спросили о приданом его дочери, он поднял мрачный взгляд к небу и угрюмо изрек: "Она получила свое приданое!" Он не только подтвердил слух о смерти Херменгильды в монас­тыре, но и не утаивал того, что над нею довлел злой рок, который преждевременно свел ее в могилу, подобно многострадальной мученице. Некоторые из патриотов, не сломленных поражением отечества, рассчитывали снова вовлечь графа в тайное сообщество, имевшее целью вос­становление польского государства, но вместо пламен­ного поборника свободы, неизменно и отвалено готово­го на любое, самое рискованное предприятие, они обна­ружили немощного, сокрушенного глубокой болью ста­рика, который, отрешившись от всего, собирался похо­ронить себя в глуши и одиночестве.

В то время когда после первого раздела Польши го­товилось восстание, родовое поместье графа Непомука было местом сбора патриотов. Там во время торжественных застолий пылкие души возгорались жаждой борь­бы за повергнутое отечество. Там, в кругу молодых ге­роев, словно ангел, спустившийся с небес к святому при­частию, появилась Херменгильда. Херменгильде не было еще и семнадцати лет, но она, как это свойственно жен­щинам ее нации, принимала участие во всех делах, даже в политических переговорах, и нередко высказывала, часто вопреки позиции всех остальных, мнение, которое свидетельствовало о ясном уме и необыкновенной про­ницательности и которое зачастую играло решающую роль. Это умение мгновенно ориентироваться, остро схватывать и очерчивать положение вещей, помимо нее отличало еще лишь графа Станислава Р., возвышенного и одаренного молодого человека двадцати лет. Хермен­гильда и Станислав нередко спорили о предметах, по поводу которых велись дискуссии и ломались копья, они проверяли, принимали и отметали те или иные предло­жения, выдвигали другие, и результаты этих их жарких споров наедине между девушкой и юношей часто были таковы, что с ними считались даже умудренные государ­ственные мужи, заседавшие в совете. Что было более естественным, чем думать о соединении этих двух моло­дых людей, незаурядные таланты которых могли послу­жить во благо отечества. Таким образом, переплетение обоих родов, отличавшихся возвышенными стремления­ми, имело важное политическое значение. Херменгиль­да приняла определенного ей супруга как предначертанность свыше во имя отечества, а посему наряду с тор­жественной помолвкой было решено провести в имении ее отца и собрания патриотов.

Известно, что надежды поляков не сбылись, что с падением Костюшко потерпело крах дело, которое слиш­ком уж опиралось на завышенную самоуверенность и неправильное представление о рыцарской верности. Граф Станислав, которому его ранняя военная карьера, моло­дость и способности уготовили довольно высокую должность в армии, сражался с мужеством льва. С трудом избежав позорного плена, весь израненный, он возвратился домой. Лишь мысли о Хермеигильде удерживали его в жизни, в ее объятиях он надеялся найти утешение и воскресить надежду. Едва успел он оправиться от ран, как поспешил в имение графа Непомука, чтобы получить там еще одно ранение, самое болезненное. Херменгильда встретила его с почти издевательским презрением. "И это герой, который желал умереть за отечество?" —- та­кими словами приветствовала она молодого графа; вид­но, в безумном ослеплении считала она своего жениха одним из тех паладинов сказочных рыцарских времен, меч которого способен был в одиночку уничтожить це­лую армию. Напрасны были объяснения, что никакая сила не могла противостоять бурному, всепоглощающе­му потоку, захлестнувшему отечество, напрасны были уверения в бесконечной любви — Херменгяльда, сердце которой могло пылать, по-видимому, лишь в диком во­довороте событий мирового масштаба, осталась при сво­ем решении отдать свою руку графу Станиславу только тогда, когда захватчики будут изгнаны из страны. Граф слишком поздно понял, что Херменгильда никогда его не любила, ибо условие, выдвинутое ею, не могло быть вы­полнено, по крайней мере в обозримом будущем. Поклявшись в вечной верности, он оставил свою возлюблен­ную и поступил на службу во французскую армию, которая привела его на войну в Италию.

Говорят, что польским женщинам присущ капризный нрав. Глубокие чувства, самовлюбленный эгоизм и стоическое самоотречение, леденящая холодность и горя­чие страсти — все то, что пестрой смесью собрано в ее характере, создает на поверхности причудливое, измен­чивое движение, похожее на игру постоянно сменяющих друг друга вод текущего глубоко под землей ручья. Хер­менгильда равнодушно взирала на уезжающего жениха, но не прошло и нескольких дней, как ее охватила неопи­суемая тоска, которая может быть рождена лишь самой горячей любовью. Буря войны миновала, была объявлена амнистия, польских офицеров выпустили из плена. В имении графа Непомука один за другим появлялись братья Станислава по оружию. С глубокой болью вспо­минали они те горькие дни и с огромным воодушевлени­ем — мужество, которое про­являли многие из них, и более всех — Станислав. Он снова и снова вел в атаку отступившие ба­тальоны; когда каза­лось, что исход сражения уже предрешен, ему удавалось про­бивать вражес­кие ряды своей конницей. Но настал день, ко­гда судьба отвер­нулась от него, — сраженный пулей и истекающий кровью, он со словами: "Отечес­тво! Херменгильда!" — рухнул с коня. Каждое слово этих рассказов было подобно удару кинжала, пронзающего сердце Херменгильды. "Нет, я не знала, что полюбила его с того самого мгно­вения, когда увидела в первый раз! В каком дьявольском ослеплении решила я, что смогу жить без него, без того, кто и есть моя единственная жизнь! Я отправила его на смерть, он больше не вернется!" — так изливались бур­ные жалобы Херменгильды, теснившиеся у нее в груди. Мучимая бессонницей, изнуренная постоянной тревогой, она ночами металась по парку, и, словно ночной ветер был в состоянии донести ее слова далекому возлюблен­ному, она шептала: "Станислав! Станислав! Возвратись!.."

Уничтоженная стыдом и разочарованием, не хотела покидать свою комнату, пока Ксавер находится в доме, но все их старания оказались тщетными. Молодой граф был вне себя от того, что не мог более видеть Херменгилъду. Он написал ей, что несправедливо и жестоко казнить его за столь несчастливое для него сходство. Причем это затрагивает не только его самого, но и возлюбленного ее Станислава, ибо лишает Ксавера возможности лично вручить, как просил об этом Станислав, любовное пос­лание, а также передать на словах то, что Станислав не успел написать н письме. Камеристка Хермеигильды, которую Ксавер расположил к себе и привлек на свою сторону, выбрала подходящий момент и вручила запис­ку, и эта записка сделала то, что не удалось отцу и вра­чу. Херменгильда приняла решение встретиться с Ксавером. В глубоком молчании, с опущенными глазами, при­няла она его в своих покоях. Ксавер неслышно прибли­зился и опустился на стул возле софы, на которой сиде­ла Херменгильда; когда же он наклонился, то оказался как бы стоящим перед ней на коленях, и в этой позе проникновенно и трогательно умолял ее не винить его за эту ошибку, которая может огорчить его любимого кузена и друга. Ведь не его, Ксавера, нет — Станислава обнимала она в блаженстве встречи. Он передал ей обещанное письмо и начал рассказывать о Станиславе, о том, что он с истинно рыцарской верностью даже во время кровавой битвы думает о своей даме, как сердце его пылает любовью к отечеству, во имя свободы которого он готов отдать свою жизнь. Он говорил горячо и пыл­ко, он увлек Херменгильду, которая, преодолев свою робость и настороженность, открыто смотрела на него своими прекрасными глазами, так что Ксавер, как ново­явленный кавалер, сраженный взглядом Турандот и по­гибающий от сладкого блаженства, с трудом мог продол­жить свою речь. Борясь со страстью, готовой вспыхнуть ярким пламенем, он углубился в подробные описания отдельных сражений. Он рассказывал о кавалерийских атаках, несущихся всадниках, захваченных батареях. Херменгильда нетерпеливо перебивала его, восклицая:

— О, не надо этих кровавых сцен из театра ада,— ска­жи, скажи мне только, что он меня любит, что Станис­лав меня любит!

И тогда Ксавер схватил ее руку и страстно прижал к своей груди.

— Послушай сама своего Станислава! — так воскликнул он, и из его уст полились за­верения в самой пылкой и страстной любви. Он опустился к ногам Херменгильды, она обвила его обеими руками, но когда он, порывисто подняв­шись, хотел прижать ее к своей груди, то почувствовал, что его ожесточенно отталки­вают. Херменгильда смотрела на него странным застывшим взглядом.

— Тщеславная кукла, хоть я и отогрела тебя на своей гру­ди, но все же ты не Станислав и никогда не сможешь стать им! — глухо произнесла она и медленно вышла из комнаты. Ксавер слишком поздно осознал свое безрассудство. Он понял, что до безумия влюбился в Хермен­гильду, в невесту своего родственника и друга, и что каж­дый шаг, который сделает он во имя этой злосчастной страсти, неизбежно приведет к разрыву дружбы, кото­рой он так дорожил. Ксавер принял героическое реше­ние — немедленно уехать, не видя более Херменгильду, и тут же приказал паковать вещи и запрягать экипаж.

Граф Непомук был в высшей степени удивлен, когда Ксавер пришел попрощаться с ним, и пытался уговорить его остаться, но молодой граф твердо стоял на том, что веские причины вынуждают его уехать. Надев саблю, с полевой шапкой в руке, он стоял посредине комнате, а слуга с плащом ждал его в прихожей. Внизу нетерпели­во ржали лошади. Вдруг дверь распахнулась, и в комна­ту вошла Херменгильда; с присущей ей пленительной грацией подошла она к графу и молвила с милой улыб­кой:

— Вы намерены уехать, дорогой Ксавер? А я надея­лась еще так много услышать о моем возлюбленном Станиславе! Ваши рассказы меня чудесным образом успока­ивают.

Зардевшись, Ксавер опустил глаза. Все сели, граф Непомук все время повторял, что уже много месяцев не видел Херменгильду в таком веселом, почти беззаботном настроении. По его знаку в этой же комнате был накрыт ужин. В бокалах переливалось благороднейшее венгерс­кое вино, и раскрасневшаяся Херменгильда пригублива­ла из своего до краев наполненного кубка, провозгла­шая тосты за своего возлюбленного, за свободу и за отечество. "К ночи я уеду",— говорил себе Ксавер и дей­ствительно, когда убрали со стола, спросил слугу, готов ли экипаж. Уже давно, отвечал слуга, по приказу графа Нспомука, лошади распряжены и стоят в конюшне, а Войцех храпит на мешке с соломой. Вопрос, таким об­разом, разрешился сам собой.

Ксавер убедил себя в том, что не только возможно, но и разумно, а также приятно остаться здесь, нужно лишь пересилить себя, не обнаружить своей страсти, которая может не только дурно повлиять на душевное здоровье Хермеигильды, но и, в любом случае, оказать­ся гибельной для него самого. Как бы там ни было, но Ксавер решил предпочесть радужное настоящее неизвес­тному будущему.

Когда на следующий день Ксавер снова увидел Херменгильду, ему действительно удалось обуздать свою страсть, избегая даже малости того, от чего его горячая кровь могла бы вскипеть. Держа себя в строжайших рам­ках, в высшей степени церемонно и даже холодно, он придал их разговору оттенок той галантности, которая преподносит дамам под видом сладкого меда смертель­ный яд. Двадцатилетний юноша, совершенно неопытный в любовных делах, Ксавер, ведомый недобрым инстинк­том, повел себя как искусный соблазнитель. Говорил он только о Станиславе, о его любви к своей ненаглядной невесте, но при этом сумел ненавязчиво нарисовать и свой собственный портрет, так что Херменгильда уже и сама не знала, как отделить, друг от друга эти два обра­за — отсутствующего Станислава и присутствующего Ксавера. Общество Ксавера вскоре стало для нее потреб­ностью, их почти всегда видели вместе, причем часто это выглядело так, будто они ведут доверительный любовный разговор. Привычка все более одерживала верх над от­чужденностью Херменгильды, и в той же степени Кса­вер переступал границы холодной чопорности, которой до сих пор мудро придерживался. Рука об руку гуляли они по парку, и она беззаботно оставляла свою руку в его руке, когда он, сидя рядом с ней, рассказывал о счас­тливчике Станиславе.

Граф Непомук, если дело не касалось политики либо интересов отечества, не был способен заглянуть в глубь происходящего,— он довольствовался тем, что лежит на поверхности, для всего остального душа его была закры­та; проносящиеся мимо картины жизни он воспринимал так, как отражает действительность зеркало: только в данный конкретный момент, после чего они бесследно исчезали, не смущая его разум. Не зная, что творится в душе Херменгильды, он радовался тому, что она нако­нец сменила куколку, которая в безумных видениях до­лжна была представлять ее возлюбленного, на живого молодого человека, и в глубине души надеялся, что Кса­вер, который в роли зятя был ему столь же мил, как и Станислав, вскоре окончательно займет место последне­го. Ксавер думал точно так же, правда поверил он в это лишь по прошествии нескольких месяцев, когда Хермен­гильда, как ни казалась она поглощенной мыслями о Станиславе, смирилась с тем, что Ксавер становится ей все более близок. Развязка наступила неожиданно. Од­нажды утром Херменгильда заперлась в своих покоях с камеристкой и не желала никого видеть. Граф Непомук не находил этому иного объяснения, кроме того, что начался очередной приступ, и просил Ксавера использо­вать власть, которую он приобрел над его дочерью, для ее исцеления. Как же он был удивлен, когда Ксавер от­ветил отказом на эту просьбу. Более того, он вдруг не­постижимым образом переменился; выглядел испуган­ным, словно встретился с привидением, разговаривал неровно, сбивчиво и несвязно. К тому же он заявил, что непременно должен уехать в Варшаву и, по-видимому, никогда более не увидит Херменгильду, смущенный ум которой, как и ее граничащая с безумием верность Ста­ниславу, в последнее время возбуждает в нем ужас и кошмары, что он отрекается от счастья и любви, ибо лишь теперь, к своему глубочайшем стыду, осознал то вероломство, которое хотел совершить по отношению к другу, так что поспешное бегство является для него един­ственным спасением. Граф Непомук ничего из всего это­го не понял, уразумев лишь то, что безумными грезами Херменгильды заразился теперь и юноша. Он попытал­ся объяснить ему это, но тщетно. Ксавер возражал тем сильнее, чем настойчивее Непомук доказывал, что он должен вылечить Херменгильду от всех ее странностей, а следовательно, должен снова ее увидеть. Их спор за­кончился тем, что Ксавер, словно подгоняемый невиди­мой силой, сбежал вниз, впрыгнул в экипаж и умчался прочь.

Разгневанный и огорченный поведением Херменгиль­ды, отец не стал более о ней заботиться, и так получи­лось, что прошло несколько дней, а она все еще не вы­ходила из своей комнаты и никто ее не тревожил, кро­ме камеристки.

Погруженный в мысли о героических деяниях того человека, на которого поляки в то время молились и который был их кумиром, сидел Непомук однажды в своих покоях, когда вдруг дверь отворилась и вошла Херменгильда в траурном одеянии, с длинной вуалью, какую носят вдовы. Медленной торжественной поступью приблизилась она к графу, опустилась на колени и за­говорила дрожащим голосом:

— О, отец мой! Граф Станислав, мой любимый суп­руг уже на том свете. Он погиб как герой в кровавой битве. Перед тобой его несчастная вдова!

И это тоже явилось для бедного графа доказатель­ством чрезвычайного подавленного и нездорового душев­ного состояния Херменгильды, ибо как раз накануне было получено известие о том, что Станислав находит­ся в добром здравии. Непомук мягко поднял Херменгильду.

— Успокойся, дорогая моя дочь,— говорил он ей.— Станислав жив-здоров, и скоро ты сможешь заключить его в свои объятия.

Тут у Херменгильды вырвался смертельно тяжелый вздох, и она словно подкошенная упала на мягкую софу рядом с графом. Придя через несколько секунд в себя, она заговорила на удивление спокойно и сдержанно:

— Позволь рассказать тебе, мой дорогой отец, как все произошло, и тогда ты поверишь, что видишь перед со­бой вдову графа Станислава Р. Знай же, что шесть дней назад вечером я находилась в павильоне в южной части нашего парка. Все мои мысли были обращены к люби­мому, стоило мне только закрыть глаза, как я погружа­лась в необычное состояние, которое не могу назвать иначе, чем сон наяву. Внезапно вокруг меня засвистело и загрохотало, совсем рядом раздались выстрелы. Я вско­чила — и была немало удивлена, обнаружив, что нахо­жусь в полевом бараке. Передо мной на коленях стоял он, мой Станислав. Я обняла его, я прижимала его к своей груди. "Хвала Богу! — воскликнул он.— Ты жива, ты моя!" Он сказал мне, что сразу же после венчания со мной случился глубокий обморок, и я вспомнила, что патер Киприанус, которого я увидела в этот момент выходящим из полевого барака, действительно только что обвенчал нас в расположенной неподалеку часовне под грохот орудий и неистовый шум близкой битвы. Золотое обручальное кольцо сверкало на моем пальце. Блаженство, с которым я вновь заключила моего супру­га в объятия, описать невозможно; я испытала неведо­мое наслаждение, потрясшее мою душу и тело; сознание мое помутилось — и тут вдруг на меня словно повеяло ледяным холодом. Я открыла глаза — о ужас! Вокруг кипело дикое сражение, прямо предо мной горел пол­евой барак, из которого меня, вероятно, спасли! Я увидела Станислава, теснимого вражескими всадниками, друзей, рвущихся к нему на помощь,— слишком поздно! Сзади ему наносит удар всадник...

Херменгильда снова упала без чувств. Непомук пос­пешил за укрепляющими средствами, но они не понадобились: Херменгильда быстро пришла в себя.

— Воля небес исполнена,— глухо и торжественно промолвила она.— Не причитать мне полагается, но до самой смерти хранить верность своему супругу; ни один земной союз не разлучит нас. Скорбеть о нем, молиться за него — вот отныне мой удел, и ничто не может поме­шать мне в этом.

Граф Непомук решил, что кипящее внутри Херменгильды безумие обратилось зримым видением, а так как тихая, отрешенная скорбь не предполагает необузданных поступков, то такое состояние дочери, которому пол­ожит конец приезд Станислава, вполне его устраивало. Если он иногда высказывался о снах и видениях, Хермен­гильда лишь слабо улыбалась, прижимая к своим устам золотое кольцо, которое носила на руке, и окропляла его обильными слезами. Граф Непомук с удивлением отме­тил, что кольцо это действительно ему незнакомо, ни­когда раньше он не видел его у дочери. Но поскольку существовала тысяча возможностей, каким образом оно могло к ней попасть, он так ни разу и не сделал попытки это выяснить. Более важным было для него известие, что граф Станислав попал во вражеский плен.

Херменгильда начала тем временем как-то хворать, часто жаловалась на странные ощущения, которые, хоть и не могла назвать болезнью, все же странным образом потрясали все ее тело. В это время приехал князь 3. со своей супругой, которой Херменгильда очень обрадова­лась. Княгиня заменила ей мать после безвременной кон­чины последней, и девушка была ей по-детски предана. Херменгильда открыла этой благородной даме свое сер­дце и с горечью пожаловалась, что все считают ее без­умной фантазеркой, и это при том, что у нее есть убе­дительнейшие доказательства правдивости всех обстоя­тельств касательно ее венчания со Станиславом. Княги­ня, которая была осведомлена о тяжелом душевном рас­стройстве Херменгильды, не стала возражать ей; она попыталась успокоить ее, заметив, что на все воля Божья и что время все расставит на свои места. Она внимательно выслушала Херменгильду, когда та заговорила о своих физических ощущениях и описала странные приступы, которые с нею случаются. Княгиня заботливо ухажива­ла за ней, и вскоре ее состояние, казалось, значительно улучшилось. Мертвенно-бледные щеки и губы порозове­ли, из глаз исчез мрачный, жутковатый огонь, взгляд стал мягким и спокойным, исхудавшие формы все более округлялись, короче, Херменгильда снова расцвела в пол­ную силу своей красоты и юности. Между тем озабочен­ность княгини все усиливалась. "Как у тебя дела, как чувствуешь ты себя, дитя мое? Что ты чувствуешь?" — вопрошала она с мучительным беспокойством на лице, как только у Херменгильды вырывался вздох или если она хоть слегка бледнела. Граф Непомук, князь и кня­гиня нередко совещались, что же будет дальше, что де­лать с ее навязчивой идеей о том, что она вдова Станис­лава.

— Сожалею, но мне кажется,— говорил князь,— что безумие Херменгильды так и останется неизлечимым, ибо телом она совершенно здорова, и это физическое здо­ровье парадоксальным образом подпитывает расшатан­ное состояние ее души. Да,— продолжал он, ибо княги­ня с болезненной миной потупила взгляд,— да, она со­вершенно здорова, и неуместно, и ущербно для нее уха­живать за ней как за больной, лелеять ее и бояться за нее.

Княгиня, которую задели эти слова, с жалостью пос­мотрела на графа Непомука и промолвила быстро и решительно:

— Да! Херменгильда не больна, и если бы это не находилось за гранью возможного, то я была бы совер­шенно уверена, что она беременна.

С этими словами она встала и вышла из комнаты. Словно пораженные молнией, мужчины смотрели друг на друга. Князь, первым обретя дар речи, предположил, что его жену, по-видимому, тоже иногда посещают бо­лее чем странные фантазии. Непомук, однако, был очень серьезен:

— Княгиня права в том, что Херменгильда решитель­но не могла совершить такой грех,— сказал он,— но признаюсь тебе: когда давеча я взглянул иа стан своей до­чери, у меня самого промелькнула в голове нелепая мысль: "А ведь молодая вдова в положении!". И поэтому слова княгини наполнили мое сердце отчаянной трево­гой.

— Тогда,— отвечал князь,— лишь врач или опытная женщина может либо опровергнуть, вероятно слишком поспешный, диагноз моей супруги, либо подтвердить наш позор.

Несколько дней они мучительно раздумывали, что же предпринять. Обоим формы Херменгильды казались подозрительными, и они призывали княгиню принять ка­кое-то решение. Она отвергла мысль о вмешательстве врача, который может оказаться слишком болтливым, и высказала мнение, что другая помощь понадобится, воз­можно, месяцев через пять.

— Какая помощь? — в ужасе, вскричал граф Непомук.

— Да,— продолжала княгиня, возвысив голос,— у меня уже не осталось никаких сомнений. И либо Херменгильда — самая искусная притворщица из всех ког­да-либо рождавшихся, либо здесь имеет место необъяс­нимая тайна; короче, она безусловно беременна!

Оцепенев от ужаса, граф Непомук потерял дар речи; с трудом придя в себя, он стал умолять княгиню во что бы то ни стало выяснить у Херменгильды, кто этот не­счастный, навлекший страшный позор на их дом.

— Херменгильда даже не подозревает, что я знаю о ее положении,— сказала княгиня.— Когда я сообщу ей об этом, то, потрясенная, она либо сбросит с себя лицемерную маску, либо чудесным образом докажет мне свою невинность, хотя, признаюсь, я совершенно не могу себе представить, как все это могло произойти.

В тот же вечер княгиня осталась в комнате наедине с Херменгильдой, которая полнела день ото дня. Собрав­шись с духом, она взяла несчастное дитя за обе руки, посмотрела ей в глаза и сказала решительно:

— Дорогая, ты беременна!

И тут, к ее изумлению, Херменгильда воскликнула голосом, в котором звучал восторг:

— О, мама, мама, я знаю это! Я давно чувствовала, что хоть мой супруг и пал от руки подлого врага, я все же должна быть счастливой. Да! Тот миг наивысшего земного счастья продолжает жить во мне, любимый суп­руг вновь будет со мной, и вот он — драгоценный залог сладострастного союза.

Княгине показалось, что все вокруг нее начало вра­щаться. Поведение Херменгильды, выражение ее лица, ее неподдельный восторг не оставляли места мысли о не­искренности, о лицемерном обмане, и все лее лишь пол­ный безумец мог принять такое объяснение. Не справив­шись с собой, княгиня в сердцах оттолкнула девушку от себя и крикнула:

— Несчастная! Ты думаешь, что этими сказками сможешь водить меня за нос? Ты навлекла на всех нас несмываемый позор! Признайся во всем и покайся — толь­ко это сможет нас примирить.

Обливаясь слезами, Херменгильда упала перед кня­гиней на колени и взмолилась:

— Мама, и ты считаешь меня фантазеркой, и ты не веришь, что церковь соединила меня со Станиславом, что я его жена! Но посмотри же сюда, посмотри на это коль­цо! Да о чем я говорю, ты же видишь мое состояние! Разве этого недостаточно, чтобы убедить тебя в том, что я не фантазирую?

Пораженная княгиня поняла, что у Херменгильды и мысли не было о грехе, что она даже не поняла ее наме­ка. Потрясенная, совершенно сбитая с толку, 'княгиня уже и впрямь не знала, что сказать несчастной и как приподнять завесу над этой тайной. Лишь через несколь­ко дней она поведала своему супругу и графу Непомуку, что Херменгильда твердо убеждена в том, что бере­менна от своего супруга, и что ничего больше добиться от нее не удалось. Оба мужчины, кипя от гнева, посчи­тали Херменгильду лицемеркой, а разъяренный граф Непомук поклялся применить к дочери самые суровые меры, если она не откажется от безумной мысли подсу­нуть ему эту безвкусную и лживую выдумку. Княгиня возразила на это, что любая строгость обернется здесь бесполезной жестокостью. Сама же она уверена, что Херменгильда вполне искренна, что она всей душой ве­рит в то, что говорит.

— В мире,— продолжала княгиня,— есть немало та­инственного, осмыслить которое мы не в состоянии. Что если взаимодействие мыслей может иметь и физическое воздействие, что если духовная встреча Станислава и Херменгильды невероятным и чудесным образом приве­ла к таким последствиям?

Несмотря на свои расстроенные чувства, князь и граф Нспомук не смогли удержаться от смеха, когда княгиня изложила эту мысль, которую они объявили самой утонченной и возвышенной из всего, что только можно придумать. Княгиня, покраснев всем лицом, сказала, что неотесанным мужчинам разум тоже отказывает, что то положение, в которое попало ее несчастное дитя, в не­винности которого она безоговорочно уверена, отвратительно и ужасно и что поездка, которую она хочет вмес­те с ней совершить, будет единственным средством из­бавить Херменгильду от осуждения и насмешек окруже­ния. Граф Непомук нашел, что это самый лучший выход, ибо дочь не собиралась делать из своего положения ни­какого секрета, а это неизбежно повлекло бы за собой изгнание из их круга.

На том все и успокоились. Непомук уже думал не о самой пугающей тайне, а лишь о том, как скрыть ее от света, насмешки которого были единственным, чего он страшился и чего хотел избежать. Он справедливо рас­судил, что не остается ничего иного, как предоставить времени разгадать эту необыкновенную загадку. Они уже собирались разойтись после своего совещания, как вдруг неожиданный приезд графа Ксавера Р. принес с собой и новое смущение, и новую озабоченность. Разгоряченный быстрой скачкой, весь покрытый пылью, с поспешностью влекомого неистовой страстью, он ворвался в комнату и, не здороваясь, пренебрегая всеми правилами приличия, громким крикнул:

— Он мертв, граф Станислав! Не в плен попал, он зарублен врагами, и вот доказательства!

С этими словами он сунул в руки графа Непомука несколько писем, которые вытащил из кармана. Тот в полной растерянности принялся их читать. Княгиня за­глянула в листки и, едва разобрав несколько строк, воз­вела к небу глаза, прижала к груди сложенные руки и с болью воскликнула: "Херменгильда! Бедное дитя! Какая непостижимая тайна!" Она подсчитала, что день гибели Станислава совпадал с тем, когда об этом возвестила Херменгильда, и что все произошло именно так, как уви­дела она в тот таинственный миг.

— Он мертв,— повторил Ксавер горячо и торопли­во,— Херменгильда свободна, теперь мне, который лю­бит ее больше жизни, ничего более не препятствует, и я прошу ее руки!

Граф Непомук потерял дар речи и не смог ничего ответить; слово взял князь и попытался объяснить, что некоторые обстоятельства делают принятие этого пред­ложения совершенно невозможным, что сейчас он не может даже видеть Херменгильду, и посему лучше всего ему незамедлительно удалиться туда, откуда он прибыл. Ксавер возразил, что расстроенное состояние духа Херменгильды, о котором, вероятно, идет речь, ему хорошо известно и что это обстоятельство не может быть пре­пятствием, ибо именно его соединение с Херменгильдой как раз и положит этому состоянию конец. Княгиня убеждала его, что Херменгильда поклялась в вечной вер­ности Станиславу и потому отвергнет любой другой союз, а кроме того, ее вообще нет в замке. Тогда Кса­вер громко рассмеялся и сказал, что ему нужно полу­чить лишь согласие ее отца, что же касается сердца Херменгильды, то пусть это предоставят ему. Выведенный из себя бестактной настойчивостью молодого человека, граф Непомук заявил, что он совершенно напрасно на­деется на его согласие, по крайней мере сейчас, и что он должен немедленно покинуть замок. Ксавер с упрямым выражением посмотрел на него, открыл дверь в прихо­жую и крикнул, чтобы Войцех принес его саквояж, рас­пряг лошадей и отвел их на конюшню. Затем он вернул­ся в комнату, уселся в кресло, стоявшее у окна, и заявил спокойно и серьезно, что, пока он не увидит Херменгиль­ду и не поговорит с нею, его смогут выставить из замка только с помощью грубой силы. Непомук сказал, что в таком случае он может оставаться здесь как угодно до­лго, ибо в этом случае замок покинет он сам. После этого он вместе с князем и его супругой вышли из комнаты, чтобы как можно скорее увезти Херменгильду. Но во­лею случая именно в это время она вопреки своим привычкам вышла в парк, и Ксавер, глядя в окно, у которо­го сидел, заметил ее. Он помчался в парк и настиг Хер­менгильду как раз в тот момент, когда она заходила в злополучный южный павильон. Ее положение было уже очевидно почти для любого глаза. "О, силы небесные!" — воскликнул Ксавер и припал к ногам Херменгильды, при­зывая всех святых в свидетели своей горячей любви и умоляя сделать его самым счастливым из всех супругов. Херменгильда, беспредельно испуганная и растерянная, отвечала, что, верно, злой рок прислал его, чтобы нару­шить ее покой. Никогда, никогда не станет она, связан­ная до самой смерти союзом с возлюбленным своим Станиславом, супругой другого. Когда лее Ксавер не прекратил своих просьб и увещеваний, когда он наконец в порыве безумной страсти раскрыл ей, что она заблуж­дается, что именно ему, Ксаверу, она подарила сладкие мгновения любви, когда он, поднявшись, хотел заключить ее в объятия, она с отвращением оттолкнула его, пре­зрительно крикнув:

— Жалкий, самовлюбленный дурак, как не можешь ты уничтожить сладкого залога моего союза со Станис­лавом, так не сможешь ты склонить меня к преступной измене, прочь с глаз моих!

И тогда протянул Ксавер к ней сжатый кулак, гром­ко, издевательски засмеялся и закричал:

— Безумная, не ты ли сама нарушила эту дурацкую клятву? Ребенок, которого ты носишь под сердцем,— это мой ребенок, меня ты обнимала здесь, на этом самом месте, моей любовницей была и останешься ею, если я не сделаю тебя своей супругой!

Херменгильда посмотрела на него с адским огнем в глазах, затем с трудом молвила: "Чудовище!" — и упала наземь.

Словно преследуемый злыми фуриями, помчался Кса­вер в замок; наткнувшись на княгиню, он порывисто схва­тил ее за руку и затащил в комнату.

— Она отвергла меня! Меня, отца ее ребенка!

— Во имя всех святых! Ты? Ксавер! Боже мой! Скажи же, как это могло случиться? — так кричала охваченная ужасом княгиня.

— Будь я проклят,— уже более сдержанно продол­жал Ксавер,— пусть проклянет меня, кто угодно, но в жилах его течет такая же кровь, как и у меня, и в тот миг он совершил бы такой же грех. Я увидел Херменгильду в павильоне. Она лежала на скамейке и, казалось, была погружена в глубокий сон. Но как только я вошел, она поднялась, подошла ко мне, взяла за руку и торжествен­ной поступью пошла по павильону. Затем она встала на колени, я сделал то же самое, она молилась, и я понял, что мысленно она видит стоящего перед нами священ­ника. Херменгильда сняла с пальца кольцо и протянула его священ­нику, я взял его и надел ей свое кольцо, после чего она в по­рыве любви упала в мои объ­ятия... Когда, потрясенный случившимся и растерянный, я убежал, она находилась в глубоком беспамятстве.

— Вы ужасный человек! Какое святотатство! — воскликнула княгиня вне себя. Вошли граф Непомук и князь. Узнав о при­знании Ксавера, мужчины отнеслись к его поступку с пониманием и далее нашли его извинительным, чем глубо­ко ранили нежную душу княгини.

— Нет! — сказала она.— Никогда Херменгильда не отдаст свою руку и сердце тому, кто подобно нечести­вому исчадию ада ужасным кощунством отравил наивыс­ший миг ее жизни.

— Она будет вынулсдена сделать это, чтобы спасти свою честь,— надменно и холодно промолвил Ксавер,— я останусь здесь, и все уладится.

В этот момент раздался глухой шум: в замок прине­сли Херменгильду, которую садовник нашел бесчувствен­ной в павильоне. Ее положили на софу; нe успела кня­гиня этому помешать, как подошел Ксавер и взял ее за руку. Она вскочила с ужасным, нечеловеческим криком, с криком, напоминающим ной дикого зверя, тело ее би­лось в конвульсиях, а глаза горели жутким безумным огнем. Ксавер отшатнулся, словно пораженный смерто­носной молнией, и едва слышно пролепетал: "Лошадей!" По знаку княгини его проводили вниз. "Вина! Вина!" — вскричал он, опрокинул в себя несколько стаканов, вско­чил в седло и умчался прочь. Состояние Херменгильды, которое, казалось, вот-вот перейдет из тупого помеша­тельства в дикое неистовство, заставило Непомука и князя изменить свое мнение: лишь теперь осознали они весь ужас рокового поступка Ксавера. Они хотели пос­лать за врачом, но княгиня решительно воспротивилась, ибо здесь могло помочь, очевидно, лишь духовное уте­шение. Поэтому вместо врача в замке появился монах-кармелит Киприанус, духовник семьи. Ему удалось вы­вести Херменгильду из обморока, вызванного глубоким умопомрачением. Более того, вскоре она сумела совла­дать с собой и почти успокоилась. Она совершенно ос­мысленно разговаривала с княгиней, поведав ей, что после родов желает, искупая свой грех, провести жизнь в цистерцианском монастыре в О. Свои траурные платья она дополнила вуалью, которая надежно скрывала ее лицо и которую она никогда более не поднимала. Тем временем князь 3. написал письмо бургомистру Л., у которого Херменгильда должна была дождаться родов; отвезти ее туда он поручил аббатисе цистерцианского монастыря, родственнице семьи. Официальная версия была такова, что княгиня 3. и Херменгильда отправля­ются в Италию. В полночь карета, которая должна была доставить Херменгильду в монастырь, остановилась у ворот замка. Сломленные горем, Непомук, князь и кня­гиня ждали несчастное дитя, чтобы попрощаться. Нако­нец она вышла вместе с монахом в ярко освещенную свечами комнату. Киприанус торжественно произнес:

— Сестра Келестина совершила в миру тяжкий грех: дьявольское искушение совратило ее чистую душу, но взятый ею обет принесет ей утешение, покой и вечное блаженство. Никогда более мир не увидит ее лица, кра­сота которого привлекла дьявола. Смотрите сюда! Так начинает и закончит Келестина свое покаяние!

С этими словами монах поднял вуаль, и острая боль пронзила всех присутствующих, когда они увидели мертвенную маску, за которой навсегда скрылось ангельски прекрасное лицо Херменгильды. Не в силах вымолвить ни слова, она попрощалась с отцом, который, вконец измученный невыносимой душевной болью, сам готов был распрощаться с жизнью. Обычно сдержанный князь тоже обливался слезами, и лишь княгине удалось огром­ным усилием воли скрыть ужас, который вызвал в ней этот страшный обет, и попрощаться с Херменгильдой без рыданий, с мягкой, щемящей грустью.

Как узнал граф Ксавер местопребывание Херменгиль­ды, а также то обстоятельство, что родившийся ребенок должен был быть посвящен церкви, осталось загадкой. Похищение младенца окончилось трагически: когда Кса­вер добрался до Р., где он собирался передать ребенка в руки доверенной женщины, тот был не в обмороке от холода, как он полагал, а мертв. После этого граф Кса­вер бесследно исчез, и все полагали, что он покончил счеты с жизнью.

Спустя несколько лет молодой князь 3. во время своей поездки в Неаполь попал в окрестности Позилмппо и остановился у монастыря камальдуленцев, чтобы полюбоваться открывшимся ему замечательным видом. Он как раз собирался взойти на вершину скалы, кото­рая показалась ему самой красивой точкой, когда заме­тил монаха, который сидел прямо перед ним на камне и, держа на коленях раскрытый молитвенник, смотрел вдаль. Его совсем еще молодое лицо было омрачено глу­бокой тоской. Князь все более внимательно присматри­вался к монаху, и у него возникло смутное воспомина­ние. Он подошел поближе — и ему сразу же бросилось в глаза, что молитвенник был на польском языке. После этого он обратился к монаху по-польски, тот вздрогнул, словно от удара, а увидев князя, поспешно отвернулся, скрывая свое лицо, и стремительно скрылся в густых зарослях. Рассказывая графу Непомуку об этом проис­шествии, князь Болеслан утверждал, что этот монах был не кем иным, как графом Ксавером.



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница