Песочный человек




страница10/14
Дата14.08.2016
Размер3.65 Mb.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

— Каким образом могу я это сделать? — выговорил я наконец с большим трудом.

— Ну, ну,— перебил меня барон,— вы имеете дело не с такой уж опасной пациенткой. Теперь я всецело полагаюсь на ваше искусство. Баронесса увлечена и очаро­вана вашей музыкой, и внезапно лишить ее этого было бы глупо и жестоко. Продолжайте ваши занятия музы­кой. В вечерние часы вы всегда будете желанным гостем в покоях моей жены. Но только переходите постепенно к более сильной музыке, искусно смешивая веселое с серьезным. А главное, повторяйте эту историю об ужас­ном призраке. Баронесса привыкнет к ней, она забудет, что призрак блуждает в этих стенах, и рассказ будет действовать на нее не сильнее, чем любая волшебная сказка, которую можно обнаружить в каком-нибудь романе или книге о привидениях. Сделайте это, любез­ный друг!

С этими словами барон меня отпустил и удалился. Я был уничтожен, унижен до глубины души и низведен до роли ничтожного, глупого ребенка. А я-то, безумец, возомнил, что могу возбудить в нем ревность! Он сам посылает меня к Серафине, он видит во мне лишь ору­дие, которое можно употребить или бросить по своему желанию. За несколько минут до того я боялся барона, в самой глубине моей души таилось сознание вины, но эта вина позволила мне прочувствовать высшую, дивную жизнь, для которой я уже созрел; теперь же все погло­тила тьма, и я видел только глупого мальчишку, кото­рый в детском самомнении принял бумажную корону, которую он напялил на свою горячую голову, за золо­тую. Я поспешил к дяде, который меня уже ждал.

— Ну, тезка, куда это ты запропастился? — спросил он, завидев меня.

— Я говорил с бароном, — тихо и поспешно ответил я, не будучи в силах взглянуть на дядю.

— Черт возьми! — воскликнул дядя,— черт возьми, я ведь так и думал! Барон, конечно, вызвал тебя на дуэль?

Громкий смех, которым разразился старик, показал мне, что он, как всегда, видит меня насквозь. Я сцепил зубы и молчал, потому что отлично знал, стоит мне за­говорить, как он осыпет меня градом насмешек, уже готовых сорваться с его губ.

Баронесса вышла к столу в изящном наряде, ослепи­тельная белизна которого соперничала с только что выпавшим снегом. Она казалась измученной и напряжен­ной, но когда, заговорив тихо и мелодично, подняла свои темные глаза, из мрачного их огня блеснуло сладостное томление и мимолетный румянец окрасил ее лилейно-бледное лицо. Она была прекрасна как никогда. Кто может предвидеть все глупости и сумасбродства юноши с слишком горячей головой и сердцем? Ту горечь и гнев, которые возбудил во мне барон, я перенес на баронес­су. Все казалось мне злой мистификацией, и я хотел доказать, что вполне сохранил рассудок и проницателен сверх всякой меры. Словно капризный ребенок, избегал я баронессы и ускользнул от преследовавшей меня Адельгейды, так что, как я и хотел, занял место на са­мом дальнем конце стола, между двумя офицерами, с которыми начал отважно пить. В конце обеда мы усерд­но чокались и, как бывает со мной при таком настроении, я был необыкновенно весел и шумлив. Слуга при­нес мне тарелку, на которой лежало несколько конфет, промолвив: "От фрейлейн Адельгейды".

Я взял ее и сейчас же заметил, что на одной из кон­фет нацарапано серебряным карандашом: "А Серафина?". Кровь закипела в моих жилах. Я взглянул на Адельгейду; она смотрела на меня с весьма хитрым, лукавым видом, взяла свой стакан и слегка кивнула мне. Почти не­вольно я прошептал: "Серафина", взял свой бокал и за­лпом осушил его. Взгляд мой был устремлен на баронес­су, я заметил, что и она в эту минуту выпила свой ста­кан и ставила его на стол. Наши глаза встретились, и какой-то злорадный голос шепнул мне на ухо: "Несчас­тный, ведь она тебя любит!" Один из гостей встал и по северному обычаю провозгласил тост за здоровье хозяй­ки дома. Стаканы зазвенели в радостном ликовании; вос­торг и отчаяние боролись в моем сердце, вино жгло меня пламенем, все завертелось вокруг, мне казалось, что я должен у всех на глазах броситься к ее ногам и умереть.

"Что с вами, приятель?" — вопрос моего соседа заста­вил меня опомниться, однако Серафина исчезла. Обед кончился, я хотел уйти, но Адельгейда задержала меня. Она много говорила — я слушал и не понимал ни слова, она схватила меня за руки и, громко смеясь, кричала мне что-то в ухо; но я, точно пораженный столбняком, ос­тавался нем и неподвижен. Помню только, что наконец машинально взял из рук Адельгейды рюмку ликера и выпил ее, что я очутился один у окна, потом выскочил из залы, сбежал с лестницы и бросился в лес. Снег ва­лил густыми хлопьями, ели стонали, качаясь от ветра; как безумный, носился и скакал я по лесу, дико хохоча и крича:

— Смотрите! Смотрите! Видите, как черт пляшет с мальчишкой, вздумавшим вкусить запрещенного плода!

Неизвестно, чем бы кончилась моя безумная скачка, если бы я вдруг не услышал, как кто-то громко зовет меня по имени. Вьюга меж тем улеглась, из разорванных облаков выглянул ясный месяц, я услышал лай собак и увидел темную фигуру, которая приближалась ко мне. То был старый егерь.

— Эге, милый барчук,— сказал он,— да вы заблуди­лись во время метели, а господин стряпчий вас ждут не дождутся.

Я молча пошел за стариком. Дядю я нашел за рабо­той в судейской зале.

— Ты хорошо сделал, что вышел на воздух,— сказал он мне,— тебе надо было хорошенько проветриться. Не пей так много вина, ты для этого слишком молод. Это негоже.

Я ничего не ответил и молча сел за письменный стол.

— Но скажи же мне, милый тезка, что собственно хотел от тебя барон?

Я все рассказал, заключив тем, что не намерен браться за сомнительное лечение, которого ждал от меня барон.

— Да и не придется,— перебил меня старик,— пото­му что завтра до свету мы отсюда уедем, милый тезка!

Так и случилось, я больше не видел Серафины!

Как только мы приехали в К., старый дядя стал жа­ловаться, что путешествие было для него как никогда трудным. Его угрюмое молчание, прерываемое по време­нам вспышками самого скверного расположения духа, указывало на возвращение припадков подагры. Однаж­ды меня спешно вызвали к нему; старик лежал в посте­ли, пораженный ударом, онемевший, в его сведенной судорогой руке было зажато распечатанное письмо. Я узнал почерк управляющего из Р-зиттена, но был так опечален, что не посмел вырвать письмо из рук дяди; я был убежден в его скорой кончине. Но прежде, чем при­шел доктор, в его жилах вновь запульсировала кровь, необычайно сильная натура семидесятилетнего старика выстояла, поборов припадок; в тот же день доктор объ­явил, что он вне опасности.

Зима в том году была непривычно суровой. За нею последовала холодная, хмурая весна, и получилось так, что не столько удар, сколько подагра, обос­тренная дурным кли­матом, на долгое вре­мя приковала старика к постели. И он решил удалиться от дел. Он передал свои дела дру­гому стряпчему, и таким

образом оказались тщетными все мои надежды когда-нибудь снова попасть в Р-зиттен. Старик терпел только мой уход, только я мог приободрить и развеселить его. Но даже в те часы, когда к нему возвращалась прежняя веселость, мы припоминали охотничьи приключения, и я ежеминутно ждал, что зайдет речь о моем геройском подвиге с волком, которого я уложил охотничьим но­жом,— он никогда, никогда не упоминал о нашем пре­бывании в Р-зиттене, и всякий поймет, что я сам, по со­вершенно естественной робости, остерегался наводить его на эту тему.

Мои печальные заботы и постоянные хлопоты о ста­рике заставили отступить на задний план образ Серафины. Но как только болезнь отступила, я начал все более живо вспоминать то мгновение, пережитое в комнате баронессы, которое одарило меня сияющим светом на­всегда зашедшей для меня звезды.

Одно обстоятельство снова вызвало к жизни все пе­режитые мною страдания и в то же время заставило содрогнуться от ужаса, словно явление из мира духов. Однажды вечером, когда я открыл сумку для писем, которая была со мной в Р-зиттене, из бумаг выпал ло­кон темных волос, завернутый в белую ленту; я тотчас же узнал локон Серафины, но, вглядевшись в ленту, ясно увидел след от капли крови! Быть может, Адельгейда в один из моментов безумного беспамятства, овладевшего мною в последний день пребывания в Р-зиттене, сумела подсунуть мне этот сувенир, но откуда эта капля крови?

Она породила во мне предчувствие чего-то ужасного и превратила этот пасторальный залог в страшное напоминание о страсти, за которую могло быть заплачено драгоценной кровью, исторгнутой из сердца. Это была та самая лента, которая, когда я первый раз сидел с Серафипой, беспечально порхала вокруг меня, и вот те­перь темная сила обернула ее роковой приметой. Маль­чик не должен играть с оружием, опасности которого он не сознает.

Отшумели весенние грозы, вступило в свои права лето, и если прежде было невыносимо холодно, то те­перь, в начале июля, стояла нестерпимая жара. Старик заметно окреп и стал по-прежнему выходить гулять в городской сад. Одним тихим, светлым вечером мы сиде­ли с ним в беседке, обвитой душистым жасмином, ста­рик был необычайно весел и притом без своей саркасти­ческой иронии — удивительно кроток и мягкосердечен.

— Тезка,— заговорил он,— я не знаю, что это со мной сегодня, как-то необыкновенно приятно и хорошо, чего я давненько не испытывал; всего меня словно пронзает ровная электрическая теплота. Я думаю, это предвеща­ет близкую кончину.

Я старался отвлечь старика от мрачных мыслей.

— Оставь это, тезка,— сказал он,— мне уже недолго осталось, и потому я хочу вернуть тебе один долг. Вспоминаешь ли ты иногда осень, проведенную в Р-зиттене?

Этот вопрос старики подействовал на меня, как удар молнии, но прежде чем я решился ответить, он продол­жал:

— Небу угодно было, чтобы ты оказался там необыч­ным образом и против твоей воли заглянул в самые сокровенные тайны этого дома. Теперь пришло время, ког­да ты должен узнать обо всем. Мы с тобой довольно часто говорили о вещах, которые ты скорее предчувство­вал, чем понимал. Природа символически отражает в смене времен года весь цикл человеческой жизни; так говорят все, но я думаю иначе. Весенние туманы заволакивают, летние испарения становятся дымкой, и только чистый осенний эфир ясно рисует нам отдаленный лан­дшафт, исчезающий, когда настанет час, во мраке зим­ней ночи. Я полагаю, что только в просветлении старос­ти открывается нам господство неисповедимых сил. Взо­ры устремляются к обетованной земле, куда начинается странствие после нашей временной смерти. Как ясна для меня теперь таинственная судьба, темное предопределе­ние этого дома, с которым я был связан такими же креп­кими узами, какие образует родство. Как четко и стро­го выстраивается все это перед моими духовными оча­ми! Однако, как бы отчетливо я все ни видел, есть не­что, чего я не могу выразить словами, и ни один челове­ческий язык не сможет этого сделать. Пусть сердце твое проникнется сознанием, что таинственные отношения, в которые ты осмелился вмешаться, не будучи призванным, могли погубить тебя! Однако — все это уже миновало! Историю Р-зиттенского майората, которую поведал мне тогда мой дядя, я так верно сохранил в своей памя­ти, что могу повторить ее его словами {он говорил о себе в третьем лице).

В бурную осеннюю ночь 1760 года всех обитателей Р-зиттена пробудил от глубокого сна страшный удар; казалось, весь громадный замок рушится, превращаясь в груду развалин. В одну минуту все были на ногах, зажг­ли свечи, и дворецкий замка с потрясенным, мертвенно-бледным лицом отправился осматривать замок, захватив с собой ключи от всех помещений. Велико же было все­общее удивление, когда, пройдя в гробовой тишине, в которой раздавался визг с трудом отпираемых замков и каждый шаг отдавался жутким эхом, по всем коридорам и залам, обнаружили их неповрежденными. Нигде не было ни малейших следов какого бы то ни было обвала либо разрушения. Мрачное предчувствие охватило ста­рого дворецкого. Он поднялся в большую рыцарскую залу, рядом с которой, в боковом покое, отдыхал обыкновенно барон Родерих фон Р., когда предавался своим астрономическим наблюдениям. Дверца, проделанная между дверьми этого покоя и другого, соседнего с ним, вела — через узкий проход— непосредственно в астро­номическую башню. Когда Даниэль (так звали дворецко­го) открыл ее, навстречу ему ворвался снежный вихрь и буря со страшным воем и грохотом швырнула в него целые кучи мусора и щебня, так что он в ужасе отпря­нул и, уронив подсвечник, отчего все свечи тотчас же погасли, громко воскликнул:

— О, Боже праведный! Барона задавило!

В ту же минуту послышались жалобные причитания, доносившиеся из спальни барона. Там нашел Даниэль остальных слуг, собравшихся вокруг тела их господина. Он сидел в большом, обитом бархатом кресле, одетый богаче и лучше обыкновенного, на лице его было невоз­мутимое и торжественное выражение, будто он просто отдыхал после важной работы. Но то была неподвиж­ность смерти. Когда рассвело, увидели, что верхушка башни обвалилась вовнутрь. Большие каменные плиты проломили потолок и пол астрономической обсервато­рии и вместе с толстыми балками с удвоенной силой обрушились на нижние своды, разрушив часть замковой стены и узкого прохода. Из залы нельзя было ступить ни шагу за дверцу, не подвергаясь опасности провалить­ся в пропасть глубиной по меньшей мере восемнадцать футов.

Старый барон предвидел час своей кончины и извес­тил об этом своих сыновей. Уже на другой день явился старший сын покойного Вольфганг, барон фон Р., новый владелец майората. Доверяя предчувствию старого отца, он тотчас по получении рокового письма оставил Вену, где находился в это время, и поспешил явиться в Р-зиттен.

Дворецкий обил черной материей большую залу и положил старого барона в том самом платье, в котором его нашли, на великолепной парадной постели, окружив его высокими серебряными подсвечниками с зажженными свечами. Вольфганг безмолвно поднялся по лестни­це, вошел в залу и приблизился к телу. Со скрещенными на груди руками, нахмурившись, он окаменело и мрачно смотрел на бледное лицо отца и был подобен статуе — ни одна слеза не выкатилась из его глаз. Наконец он почти судорожно простер к покойнику руку и глухо пробормотал:

— Зачем планеты заставляли тебя сделать несчастным сына, которого ты любил?

Потом, заложив руки за спину и отступив назад, ба­рон возвел очи горе и проговорил примиренным, смягчившимся голосом:

— Бедный безумный старик! Кончился карнавал с его дурацкими играми! Теперь ты знаешь, что скудно отме­ренная нам земная собственность не имеет ничего общего с надзвездным миром. Какой воле, какой силе теперь подвластен ты? — Вольфганг умолк, а затем воскликнул со страстью:

— Нет, ни единой крупицы моего земного счастья, которое ты пробовал уничтожить, не похитит у меня твое упрямство!

С этими словами он вынул из кармана сложенную бумагу и, держа ее двумя пальцами, поднес к горящей свече, стоящей у изголовья усопшего. Бумага, загорев­шись, ярко вспыхнула, а когда отблеск пламени заплясал на лице мертвеца, мускулы его, казалось, зашевели­лись, и старик беззвучно вымолвил какие-то слова, так что стоящих поодаль слуг охватил глубокий ужас.

Барон спокойно окончил свое дело и старательно затоптал последние клочки горящей бумаги, упавшие на пол. Потом он бросил на отца последний мрачный взгляд и стремительно вышел из залы.

На следующий день Даниэль рассказал барону об обвале в башне и пространно описал, что произошло в ту ночь, когда почил его достойнейший господин, закон­чив свое повествование тем, что хорошо было бы немедленно приступить к восстановлению башни, ибо если она еще больше обвалится, то всему замку грозит если не разрушение, то сильное повреждение,

— Восстановить башню? — гневно вскричал барон.— Восстановить башню?! Никогда! Разве ты не замечаешь, старик,— продолжал он уже более спокойно,— что баш­ня не может обрушиться беспричинно? Что ежели мой отец сам захотел уничтожить это проклятое место, где он колдовал по звездам? Что ежели он сам произвел известные приготовления, чтобы, когда сам того поже­лает, вызвать обвал башни, уничтожив таким образом все, что в ней находится? Но как бы там ни было, пусть обрушится хоть весь замок,— мне все равно. Неужто ты думаешь, что я поселюсь в этом диковинном совином гнезде? Нет! Я продолжу дело мудрого предка, который заложил фундамент нового замка в прекрасной долине, вот кто будет для меня примером!

— Так значит,— растерянно промолвил Даниэль,— всем верным старым слугам придется взять страннический посох?

— Разумеется,— отвечал барон,— я не допущу, что­бы мне служили немощные, едва держащиеся на ногах старики, но я никого не прогоню. Вам, верно, понравит­ся хлеб, который вы будете есть из милости, не трудясь.

— Меня, главного дворецкого, оставить без всякого дела! — с горечью воскликнул старый слуга.

Тут барон, намеревавшийся удалиться и стоявший к старому дворецкому спиной, вдруг обернулся, весь багровый от гнева, подошел к старику, размахивая сжатым кулаком, и закричал страшным голосом:

— Тебя, старый лицемер, приспешник моего отца во всяких нечестивых делах, которыми вы занимались там, в башне, тебя, который, как вампир, присосался к его сердцу и, быть может, воспользовался безумием старика, чтобы внушить ему адское решение, поставившее меня на край пропасти,— тебя следовало бы вышвырнуть как паршивого пса!

Потрясенный столь ужасными обвинениями, старый слуга упал на колени к ногам барона, и тот, быть может невольно, машинально следуя внушению своей мысли, как это часто бывает в гневе, поднял правую ногу и так сильно ударил ею старика в грудь, что тот с глухим сто­ном повалился на пол. С трудом поднявшись на ноги и издав странный рыдающий звук, подобный рыку на­смерть раненого зверя, он пронизал барона взглядом, горевшим отчаянием и яростью. До кошелька с деньга­ми, который барон уходя бросил ему, старый дворецкий даже не притронулся.

Между тем явились ближайшие родственни­ки покойного, жившие по соседству; старого барона с большой пышностью перенесли в фа­мильный склеп, находившийся в церкви Р-зиттена; после того как приглашенные гости разъ­ехались, нового владельца майората, по-видимо­му, оставило его мрачное настроение, и он не без удовольствия стал распоряжаться в сво­ем новом имении. Вместе с Ф., стряпчим старого барона, которого Вольфганг после первой же беседы облек своим полным до­верием, передав ему все дела, он составил полный перечень доходов майората, моло­дой барон намеревался рассчитать, сколько можно пот­ратить на различные улучшения и на постройку нового замка, Ф. полагал, что старый барон не мог проживать всего годового дохода, а так как в его бумагах нашли только два банковых билета на незначительную сумму, да в железном ларе — не более тысячи талеров, то, ве­роятно, деньги были где-то спрятаны. А кто же еще мог знать это, как не Даниэль, который со свойственным ему упрямством, быть может, только и ждал, чтобы его спро­сили.

Барон был озабочен тем, что Даниэль, которого он жестоко обидел, не ради корысти — ибо бездетный старик, желавший окончить свои дни в родовом замке Р-зиттена, не нуждался в больших деньгах, — сколько из мести за нанесенное оскорбление, согласится скорее сгноить скрытое сокровище, нежели указать их ему. Он подробно рассказал Ф. об инциденте с дворецким и при­бавил, что по многим сведениям, которые до него дошли, Даниэль поддерживал в старом бароне непонятное же­лание удержать в Р-зиттене своих сыновей. Стряпчий заявил, что это совершеннейшая чушь, ибо во всем свете не было человеческого существа, способного хоть сколь­ко-нибудь изменять, а тем более направлять решения старого барона, и попытался выведать у Даниэля, не укрыты ли деньги в каком-нибудь потайном месте. Но этого не понадобилось, ибо, едва только стряпчий спро­сил: "Скажи, Даниэль, как это могло случиться, что ста­рый барин оставил так мало денег?" — как тот отозвал­ся с кривой усмешкой:

— Вы подразумеваете, господин стряпчий, те жалкие талеры, что вы нашли в ларце! Да ведь остальное-то хра­нится в подвале подле опочивальни старого барона. Но самое лучшее,— продолжал он, и улыбка его преврати­лась в отвратительную гримасу, а глаза загорелись кро­вавым огнем,— самое лучшее, много тысяч червонцев погребено там, внизу, в развалинах.

Стряпчий тотчас же позвал барона, и все трое отпра­вились в спальню; в одном из углов Даниэль сдвинул панель, под которой оказался замок. Барон алчным взо­ром посмотрел на этот замок и, вытащив из кармана огромную связку громыхающих ключей, стал примерять их к нему. Даниэль в это время стоял выпрямившись и с какой-то презрительной гордостью глядел на барона, согнувшегося, чтобы лучше видеть. Потом он дрожащим голосом проговорил:

— Ежели я собака, милостивый господин барон, то и верность у меня собачья! — с этими словами он протянул барону блестящий стальной ключ, который тот жад­но выхватил у него из рук, и без труда отпер им дверь. Они вошли в маленький, низкий подвал, где стоял большой железный сундук с поднятой крышкой. На мешках с монетами лежала дощечка, на которой знакомым, за­мысловатым почерком старого барона было начертано:
"Сто пятьдесят тысяч имперских талеров в старых фридрихсдорах из доходов майоратного имения Р-зиттен. Сумма эта назначается на постройку замка. Владель­цу майората, который наследует мне, надлежит на эти деньги воздвигнуть на самом высоком холме, что к вос­току от замковой башни, которую он найдет обвалившей­ся, высокий маяк на пользу мореплавателей и велеть каждую ночь его зажигать.

Р-зиттен в ночь на Св. Михаила 1760 года.

Родерик, барон фон Р."
Барон один за другим поднимал мешки и бросал их обратно в сундук, наслаждаясь звоном золота. Потом он обернулся к старому дворецкому и поблагодарил его за верность, уверяя, что только клевета была причиной того, что он так дурно с ним обошелся. Старик не только ос­танется в своей прежней должности, пообещал барон, но и получит удвоенное жалованье.

— Я тебе очень обязан; хочешь золота — возьми один из этих мешков,— так заключил свою речь барон, стоя перед стариком с потупленным взором и указывая ру­кой на сундук.

Лицо старого дворецкого вдруг побагровело, и он издал тот ужасный звук, похожий на стон смертельно раненого зверя, о котором барон рассказывал стряпче­му. Последний содрогнулся, ибо ему послышалось, что старик пробормотал сквозь зубы: "Не золото, а кровь!" Барон, погруженный в созерцание своих сокровищ, ни­чего не заметил. Даниэль, дрожа, как в лихорадке, все­ми членами, подошел к своему господину со склоненной головой и смиренным видом, поцеловал ему руку и ска­зал плаксивым голосом, проводя рукой по глазам, буд­то утирая слезы:

— Ах, милостивый барин, на что бездетному стари­ку золото? Что до удвоенного жалования, то я приму его с радостью и буду делать свое дело усердно и пред­анно.

Барон, не обративший особого внимания на слова дворецкого, захлопнул тяжелую крышку сундука так, что содрогнулся весь подвал, потом запер сундук, спрятал ключи и небрежно бросил:

— Хорошо, хорошо, старик, но ты ведь еще упоми­нал о золотых монетах, которые должны лежать там, внизу, в обвалившейся башне?

Старик молча подошел к дверце и с трудом ее отпер. Но как только он ее распахнул, в залу ворвалась снеж­ная пороша, влетел испуганный во­рон и, каркая, стал биться об окна черными крыльями, а по­том, найдя открытую дверь, ринулся в пропасть. Барон ступил в коридор, но, едва заглянув вниз, попятился на­зад.

— Ужасный вид! Голова кружится!..— пробормотал он и, на мгновение потеряв созна­ние, упал на руки стряпчего. Но очень быстро пришел в себя и спро­сил, вперив в дворецкого проницательный взор:

— А там внизу?

Старик между тем снова запер дверцу и, навалившись на нее всей тяжестью своего тела, пытался повернуть огромный ключ в заржавленном замке. Справившись с этим и вытащив ключ, он повернулся к барону и сказал со странной усмешкой, помахивая большими ключами:

— Да, там, внизу лежат тысячи тысяч: все замечатель­ные инструменты покойного господина,— телескопы, квадранты, глобусы, ночные зеркала,— все превратилось в осколки, раздавленные балками и камнями.

— Но деньги, наличные деньги? — перебил его ба­рон.— Ты говорил про червонцы!

— Я говорил про вещи,— отвечал старик, которые стоили не одну тысячу червонцев!

Более от него ничего нельзя было добиться. Барон, по-видимому, был очень рад, получив средст­ва, в которых нуждался, чтобы осуществить свой завет­ный замысел,— построить великолепный новый замок. Стряпчий полагал, что покойный подразумевал лишь ремонт или полную перестройку старого здания и что любое новое строение едва ли сможет сравниться с ве­личавыми достоинствами и строгой простотой родового замка; но барон остался при своем мнении, придя к за­ключению, что речь идет о наказах, не санкционирован­ных учредительным актом, то можно отступить от воли покойного. При этом он дал понять, что считает своим долгом настолько обустроить и украсить свое пребыва­ние в Р-зиттене сообразно климату, почве и месторасположению, чтобы можно было в скором времени ввес­ти сюда как любимую жену существо, во всех отноше­ниях достойное любых жертв.

1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница