Определение ключевой вопрос, поставленный античной школой. С. С




Скачать 69.77 Kb.
Дата23.07.2016
Размер69.77 Kb.
Определение – ключевой вопрос, поставленный античной школой. С. С. Аверинцев рассматривает его в широкой исторической перспективе и в конкретной связи с переходом от древности к средним векам1.

Какую роль или какие роли определения играют в нашей жизни? Практическая жизнь нуждается в них мало. Определения спрашивают в школе: «Гончар, умеющий делать амфоры и пифосы, умеет более или менее связно пояснить словами своему ученику, как сделать амфору или как сделать пифос. Но если бы мы попросили у него логически правильную дефиницию амфоры или пифоса, он очень долго не понимал бы вопроса, а если бы в конце концов понял, то был бы до глубины души возмущен его ненужностью и усмотрел бы в нем забаву праздных людей и глумление над простым человеком. (Именно на такую реакцию афинских гончаров и прочих полезных тружеников безошибочно рассчитано пародирование искусственно усложненного и утонченного языка ранней науки в «Облаках» Аристофана)»2. Не являясь антропологическим условием ориентации в жизни, определения существуют в нашем умственном кругозоре в силу культурно-исторических причин. Сопоставляя культуры древнего Ближнего Востока и древней Греции, Аверинцев находит разницу в отличающей греческую мысль «культуре дефиниций». Ближневосточные цивилизации накопили значительную сумму знаний и практических навыков, по отношению к которой древние греки часто выступали скромными учениками. Но эти наблюдения и навыки до Греции и Рима не получали оформления в виде соответствующих определений.

Библия может служить примером: «Религиозные и нравственные идеи, нашедшие выражение в Ветхом Завете, доказали свою исключительную продуктивность в тысячелетней истории культур, стоявших под знаком христианства и ислама; но мы не найдем в Библии ни определений сущности Бога, ни определений ключевых нравственных понятий, например «праведности» (цэдэк), «милосердия» (хэсед) и т. п., и даже отчетливая формулировка доктрины о сотворении мира «из ничего» встречается, как известно, впервые лишь в грекоязычном иудаистическом тексте, возникшем в лоне эллинистической словесно-умственной культуры около 120 года до н. э.»3. «Ветхий Завет не знает дефиниций; для новозаветных текстов они тоже нехарактерны. Слова, употребляемые в евангельских афоризмах – «Царство Небесное», «Сын Человеческий» и т. п., – это не теологические термины, разъясняемые посредством определений, но многозначные, заведомо не поддающиеся логическому определению символы. Во всем каноне Нового Завета есть только одна одиноко стоящая дефиниция: «Вера есть осуществление чаемого и уверенность в невидимом», – и не случайно мы находим ее в памятнике, выделяющемся своей близостью к эллинистическим нормам стиля4. Ни один читатель Евангелий не может ни на минуту вообразить, чтобы Иисус, так часто представленный молящимся, научивший учеников молитве «Отче наш», преподал им заодно дефиницию молитвы; это исключается всей атмосферой целого»5.

«Напротив, зрелая античная мысль, – продолжает Аверинцев, – обрела в дефиниции такой мощный механизм сохранения накопленного опыта, возникших идей, обеспечения общеобязательной однозначности употребляемых терминов – чтобы «имя» не понималось «каждым по-своему», согласно предупреждению Платона, – какого не имела ни одна из более древних интеллектуальных традиций. Сжатая, толковая, заранее приспособленная к тому, чтобы предметом заучивания и растолковывания в школе, дефиниция – словно легкое, покрытое твердой оболочной зернышко, которое переживет породившее его растение. Ученость египетских и месопотамских книжников обречена была подпасть забвению вместе с древними цивилизациями Египта и Месопотамии. Но античные дефиниции можно было продолжать передавать из рук в руки, пока оставалась хоть одна школа. Вспомним, что даже для современного школьника преподавание столь центральных дисциплин, как грамматика родного языка и геометрия, начинается с дефиниций частей речи, а также точки, прямой линии и т. п., которые в конечном счете восходят соответственно к Дионисию Фракийцу и Эвклиду… Организованные системы дефиниций, внутренняя установка на системность, заложенная в структуре каждой отдельной дефиниции – единственный в своем роде фактор выживания итогов умственной работы античности в изменившейся общественной и духовной обстановке, при переходе к средним векам»6.

Как факт, имевший огромные культурно-исторические последствия, Аверинцев отмечает союз христианства и дефиниций, вылившийся в явление христианского догматизма: «Борьба христианства с язычеством повлекла за собой во многих областях жизни и культуры частичное вытеснение греко-римских навыков поведения и осмысления жизни библейскими; но это никак не коснулось роли дефиниций… Христианство, изменив облик жизни и культуры, не поколебало, а упрочило роль логической дефиниции. Чем более ортодоксальной, регламентированной, стабилизированной становится церковная доктрина, тем охотнее она выражает себя в системных дефинициях. От века к веку кристаллизуется характерный стиль катехизиса, руководства по догматическому богословию, по моральному богословию и т. д.»7. «Господство дефиниций» в средние века не ограничивается школой и богословием. В архитектуре готических соборов и письме схоластических сумм Эрвин Панофский находит подобие логических конструкций – схоластику, «перерастающую в умонастроение». Характерной особенностью «духа схоластики» он называет идею manifestatio, самоизображения мышления. По сравнению с романским стилем, своеобразие архитектурного языка готики Панофский описывает как дробление архитектурной структуры и торжество гомологии. Все части, находящиеся на одном «логическом уровне», осмыслялись теперь как элементы одного класса. Все архитектурные элементы мыслятся четко отделенными один от другого, но при этом составляют гармоническую целостность. Ее поиск происходит не в пропорциях целого, как это было в предшествующей архитектуре, а во внешней согласованности и взаимной выводимости соседствующих архитектурных элементов. Упоение «манифестацией» превращает функциональное в «говорящее». Колонны, аркбутаны, нервюры «научились говорить и работать»: «возвещать о том, что они делают, языком более обстоятельным, ясным и красочным, чем это было необходимо по соображениям одной лишь целесообразности»8. «Безусловное прояснение функции посредством формы» предстает «самоанализом и самообъяснением архитектуры»9. Как схоластические тексты дают почувствовать сам процесс размышления, так готика показывает зодчество.

«Дефиниция как содержательная форма мышления, – пишет Аверинцев, – один из самых очевидных симптомов «континуитета», непрерывного преемства элементарных форм культуры на переходе от античности к средневековью. Благодаря ее гегемонии можно с известными оговорками говорить о некотором уровне однородности античной и средневековой культур»10.

По замечанию Аверинцева, в основе «увлечения дефинициями» лежат известные философские предпосылки, имя которым – метафизика. Для Аристотеля определение есть то, что соответствует «сущности»: «Современная наука начинается с дефиниции предмета: прежде, чем рассуждать, необходимо договориться, о чем, собственно, мы рассуждаем… «Античная наука тоже с этого начинала; но, кроме того, она нередко и кончала дефиницией, подходила к дефиниции, как к своему венчающему итогу. Дефиниция была для нее не только вратами научного знания, но и самой центральной – наряду с силлогизмом – формой, в которой это знание являлось. Что в вещи самое главное? Ее «сущность»… А как специально поясняется в VII книге «Метафизики», этому аспекту вещи соответствует именно дефиниция. «Суть бытия имеется только для того, обозначение чего есть определение»11. Что «суть бытия» в плане онтологическом, то дефиниция – в плане эпистемологическом»12. Понравится ли нам такая философия?

«По этому принципу позднеантичная и средневековая риторика описывала все на свете, в том числе и самое себя: например, индивидуальный авторский стиль – никоим образом не первичная реальность, но, напротив, дериват целого ряда стилистических качеств… С платоновскими идеями они сходны постольку, поскольку им приписывается некое подобие самосущего бытия, первичного по отношению к какой бы то ни было литературной эмпирии»13. Насилие – другое название такого знания и такого рационализма: «Парадокс рационализма как авторитаризма и авторитаризма как рационализма очень важен для духовной и психологической атмосферы средневековья; в нем – самое существо феномена схоластики… Вера нуждалась в логике не вопреки тому, а как раз потому, что была авторитарной: на «принудительность» дефиниций и силлогизмов были возложены примерно те же надежды, что на прямое принуждение насилием, на религиозное законодательство и репрессивные меры. Стоит вспомнить, что на Западе на исходе средневековья одному и тому же ордену доминиканцев была поручена и обработка форм церковной доктрины в дефинициях и силлогизмах для диспутального отстаивания последней, и организация насильственной борьбы с ересью; это орден схоластов – и орден инквизиторов»14.



Тексты Григория Турского, Фредегара и Вергилия Грамматика справедливо рассматривают в связи с концом античной школы, видя в них свидетельства нарушения традиции. Я убежден в том, что эта линия рассмотрения уместна и плодотворна, однако требует той широты взгляда, на которой настаивает С. С. Аверинцев. Если говорить о путях описания правил, то у Фредегара, Григория Турского и Вергилия Грамматика они различны. Я думаю, важно подчеркнуть самостоятельность и различие выбранных решений. Общее между ними лежит в другом. Их описания правил попирают краеугольный камень античной школы – идею дефиниции. Если раздвинуть историческую панораму, как это делает Аверинцев, будет меньше желания ее защищать.

1 Аверинцев С. С. Литературные теории в составе средневекового типа культуры // Проблемы литературной теории в Византии и латинском средневековье. М., 1986, с. 5–17.

2 Там же, с. 7.

3 Там же, с. 10–11.

4 Послание к евреям, XI, 1.

5 Аверинцев С. С. Ук. соч., с. 12.

6 Там же, с. 11–12.

7 Там же, с. 12.

8Панофский Э. Готическая архитектура и схоластика // Панофский Э. Перспектива как «символическая форма». Готическая архитектура и схоластика. СПб., 2004, с. 270.

9 Там же, с. 272.

10 Аверинцев С. С. Ук. соч., с. 13.

11 Аристотель. Метафизика, VII, 4, 1030a6 // Аристотель. Сочинения. Т. 1. М., 1976, с. 192.

12 Аверинцев С. С. Ук. соч., с. 10.

13 Там же, с. 15.

14 Там же, с. 15.


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница