Огонь вопинсоманий (вместо предисловия)




страница1/5
Дата05.06.2016
Размер1.48 Mb.
  1   2   3   4   5
ОГОНЬ ВОПИНСОМАНИЙ (ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ)
Пятая глава знаменитых «Двенадцати стульев» начинается с таких слов:

«В половине двенадцатого с северо-запада, со стороны деревни Чмаровки, в Старгород вошел молодой человек лет двадцати восьми. За ним бежал беспризорный.

– Дядя, – весело кричал он, – дай десять копеек!

Молодой человек вынул из кармана нагретое яблоко и подал его беспризорному, но тот не отставал».

Это первое появление Остапа Бендера: великий комбинатор предстает перед читателем с нагретым яблоком в руке. Лишь через несколько строк читатель узнает о зеленом костюме, о лаковых штиблетах, о шерстяном шарфе турецко-подданного, но первая деталь – нагретое яблоко.

Почему же нагретое? Можно предположить, что оно лежало в кармане брюк, на могучих ляжках героя, где и обрело свою повышенную температуру – хотя с другой стороны, как-то не очень удобно идти с яблоком в брючном кармане. Вот в пиджак положить – совсем другое дело.

Не будем, впрочем, томить читателя. Ученые выяснили, кто и как нагрел яблоко, отданное беспризорнику. Нагрела его... машинистка, перепечатывавшая рукопись Ильи Ильфа и Евгения Петрова. В тексте у соавторов стояло: «налитое яблоко». Но вот машинистке отчего-то привиделось нагретое. То ли жарко было в комнате, то ли другие причины оказали действие – но случилась ОПЕЧАТКА. Банальная опечатка. И яблоко мигом изменило кондиции, превратившись из сочного, налитого, вкусного (и сорванного, должно быть, в упомянутой Чмаровке) в просто-напросто нагретое.

Мелочь? Разумеется, мелочь. Но красноречивая мелочь, которая показывает силу опечатки. Поклонники «Двенадцати стульев», помнящие роман близко к тексту, теперь уже и не согласятся с налитым яблоком – им нагретое подавай!


Итак, опечатки. Это явление особенное, не лишенное загадочности и изящества. Изящество (и сила) их в том, как одна-две-три переставленные буквы меняют смысл текста, превращая его подчас в противоположный.

Конечно, не все опечатки имеют сокрушительный эффект. Если, допустим, вместо «Петербург» напечатано «Петербуг» (вполне реальная и довольно частая опечатка) – это, конечно, досадно, но не более того. Ведь сразу видно: из слова выпала буква, то-то и всего. А вот если опечатка выглядит правдоподобно, словно так и задумывал написать автор – это куда хуже.

В одной из публикаций Юрия Тынянова, знаменитого автора «Кюхли» и «Подпоручика Киже», было напечатано вместо «литературная шутка» – «литературная наука». Юрий Николаевич горько шутил: «Уж лучше бы набрали „щуки" – тут очевидна была бы бессмыслица, а так получилась видимость смысла, но мнимого, ложного...»

Опечатки рождали легенды, вносили коррективы в историю и географию, наносили удары по репутациям. А виновные в появлении опечаток могли поплатиться свободой или жизнью – примеры во множестве приведены в этой книге. Здесь же для завершения предисловия вспомним еще одну примечательную историю, тоже связанную с литературной классикой.


В начале XX столетия поэт-символист Валерий Брюсов пользовался большой популярностью – особенно у ценителей авангардной поэзии, которые готовы были принять любые ее эксперименты и изыски.

Но принять – это одно, а понять – совсем другое. При том, что понять все-таки хотелось. Легенда гласит, что один из поклонников задал однажды Брюсову вопрос:

– Валерий Яковлевич, а что такое вопинсомания?

Брюсов был озадачен:

– Не знаю... Должно быть, какая-то психическая болезнь... А где Вам попалось это слово?

Поклонник был озадачен не меньше поэта:

– Как же где – в Ваших стихах!

И прочитал на память:

И до утра проблуждал в тумане,

По жуткой чаще, по чужим тропам,

Дыша, в бреду, огнем вопинсоманий...

Это были строки из стихотворения «Лесная дева». Брюсов имел в виду всего-то «огонь воспоминаний», только вот при публикации стихотворения случилась опечатка.

«Огонь вопинсоманий» – читатели решили, что так и должно быть. Да так бы и думали, если бы не настойчивость поклонника. При очередной публикации опечатка была исправлена.

А Валерий Яковлевич, как гласит легенда, долго переживал по поводу случившегося.


ОБ ОПЕЧАТКАХ – ЛИЧНОЕ
Автор этих строк знаком с опечатками не понаслышке. Десять лет работы в питерском Доме прессы – стаж достаточный, чтобы знакомство приобрело характер снисходительной дружбы. Хотя поначалу каждая опечатка переживалась автором, как происшествие планетарных масштабов, со временем острота ощущений стала сглаживаться.

Когда работаешь в прессе, опечатки неизбежны и довольно часты – так что со временем о них забываешь. И все-таки некоторые происшествия у меня в памяти свежи.

Статья о великом князе Александре Михайловиче. Написал ее уважаемый автор, специалист в области авиации, а я прикладываю к ней свою редакторскую руку. Впрочем, между мной и автором есть еще одна инстанция, весьма и весьма значимая: машбюро. Хорошие тогда были машинистки, весьма профессиональные и в работе тщательные, но, как и у всех людей, ошибки у них случались. Надо было только об этом не забывать, вычитывать машинописный вариант повнимательнее.

А я вот запамятовал. Статья вышла в газете «Вечерний Петербург», и в ней черным по белому было написано: Александр Михайлович – сын великого князя Михаила Николаевича, прусского наместника на Кавказе. Прусского!

Вот уж деталь так деталь. А каково изящество! Всего одна буква меняет биографию в корне. От скандала спасло одно: у обоих великих князей не было яростных сторонников, готовых вступиться за «попранную честь». Так, пара вежливых звонков, ироническая реплика от автора (который ни в чем не был виноват) – и все. Вот если бы такой же ляпсус случился с фигурой более значимой для наших читателей – не миновать бы шумного разбирательства...

Впрочем, почему не миновать? Случались в питерских газетах того же времени и более существенные опечатки, и никаких особых последствий это не влекло. Все-таки пора особых строгостей миновала, работы за промахи не лишались, как это случалось прежде.

А если вдуматься, то и вправду – что за беда эти опечатки?

Ну напечатала питерская газета, что редакция ее находится в состоянии «повышенной говности». Так ведь против правды это заявление ничуть не грешило! (Да и вообще опечатка эта нередкая – еще в 1912 году в отчете Всероссийского съезда библиотекарей было напечатано: «подговительные работы».)

Или вот извинение из упомянутой выше «Вечерки»: «Редакция „Вечерки" приносит свои извинения болельщикам питерского мини-футбольного клуба высшей лиги „Политех". В наш вчерашний текст „«Политех» больше не аутсайдер. В отличие от «Единства»" вкралась досадная опечатка. Клуб занимает в турнирной таблице чемпионата России не 1-е место, как сообщалось, а 11-е».

Первое, одиннадцатое – кроме болельщиков, мало кто эту оплошность заметил. А перед болельщиками извинились, все чин чином.

Или все-таки опечатки – это беда?

Допустимы опечатки или нет? Простительны ли? Кто знает, есть ли на эти вопросы однозначные ответы.

Разве что к Карелу Чапеку можно прислушаться для начала: «Опечатки бывают даже полезны тем, что веселят читателя».

А еще можно прислушаться к величайшему из наших писателей – Александру Сергеевичу Пушкину.


КАК В «ОНЕГИНЕ» ПОЯВИЛАСЬ НЕПРИСТУПНАЯ БАШНЯ
На днях пришлю вам прозу – да Христа ради, не обижайте моих сирот-стишонков опечатками.

Александр Сергеевич Пушкин – письмо Михаилу Погодину

Пушкин и опечатки – слова, на первый взгляд, несопоставимые. Пушкин безупречен, совершенен, блистателен, и трудно предположить, что в его сочинениях, как в бриллиантах чистой воды, могут обнаружиться трещинки или иные дефекты.

Но одно дело гениальная пушкинская мысль, а другое – воплощение этой мысли на бумаге. Сам Александр Сергеевич, бывало, не поспевал за собой – вот и выводила его рука имя «Квалдио» вместо «Клавдио», фамилию «Гудунов» вместо «Годунов», слово «замылл» вместо «замыслил».

А потом за дело брались типографии – и тут уже разгул опечаток было не остановить! Пушкин ощутил это на себе с первых шагов на ниве изящной словесности. Всем, наверное, известен знаменитый пушкинский псевдоним «Александр Нкшп» – поставленные в обратном порядке согласные буквы его фамилии. Под этой подписью Пушкин публиковал первые свои стихи. Но вот одно из лицейских стихотворений – «Батюшкову» – было подписано в печати иначе: «Александр Икшп». Опечатка!

После этого Пушкин сталкивался с опечатками постоянно, и хроника столкновений может занять десятки страниц. Не миновали опечаток «Борис Годунов» и «История пугачевского бунта»; коснулась общая участь многих пушкинских стихов, в том числе «Бородинской годовщины» (и Пушкин специально писал дочери фельдмаршала Кутузова, прося исправить опечатку в ее экземпляре).

А в «Путешествии в Арзрум» опечатка случилась необычная – двойная. Поэт рассказывал там о городе Тифлисе и его грузинском имени, и при первой публикации фраза прозвучала так: «Самое его название (Тбимикалар) значит Жаркий город». Вот этот-то «Тбимикалар» и был плодом двойной опечатки. Дело в том, что Тифлис звался иначе: Тбилис-калак. Однако Пушкин выписывал название из книги некоего Гюльденштедта, где опечатка превратила город в Тбилис-калар. Выписал поэт все точно, но надо же было такому случиться: вторая опечатка снова изменила имя города – теперь уже до неузнаваемости!

Примечательно, что явился миру «Тбимикалар» не где-нибудь – в собственном пушкинском журнале «Современник». И это была не единственная опечатка, пробравшаяся в журнальный текст «Арзрума». Там можно было прочесть, например, что у калмыков «пасутся их уродливые, косматые козы», хотя Пушкин писал о калмыцких конях...

И все-таки никакому пушкинскому произведению опечатки не досаждали так, как «Евгению Онегину»! Знаменитый роман в стихах издавался вначале отдельными главами, потом целиком, и ни одно вышедшее при Пушкине издание не было свободно от опечаток. И каких опечаток!

Доныне в числе авторских примечаний к «Онегину» печатается такое: «В прежнем издании, вместо домой летят, было ошибкою напечатано зимой летят (что не имело никакого смысла). Критики, того не разобрав, находили анахронизм в следующих строфах. Смеем уверить, что в нашем романе время расчислено по календарю».

Речь тут идет о строках, касающихся Онегина с Ленским:

Они дорогой самой краткой

Домой летят во весь опор...

Замена «домой» на «зимой» – это, конечно, типичнейшая опечатка, и появилась она в первом отдельном издании третьей главы. А критики обратили внимание на противоречие: герои возвращаются зимой, но дальнейшее действие никак не зимнее – хотя бы потому, что Татьяна ходит в сад, где поет соловей. В этой нестыковке они поспешили упрекнуть Пушкина, а не типографию. Ох уж, эти критики, любят они предъявить счет за опечатку самому автору! И не только Пушкину, примеров множество – и о них мы еще поговорим...

А сам Пушкин при выходе в свет шестой главы «Онегина» опубликовал список опечаток, допущенных в предыдущих главах. Указал там и «зимой» – «домой». Но заметил он не все серьезные опечатки: некоторые были найдены уже после смерти поэта.

Но то ли еще ждало «Онегина»! В первых отдельных изданиях романа опечатки оказались краше прежних. Татьяна писала там Онегину: «Не ты ль, с отравой и любовью, / Слова надежды мне шепнул». Наверное, многие восприняли эту «отраву» как должное («любовный яд»!) – но Пушкин писал «с отрадой».

И еще пример: авторское примечание к строфе, посвященной дамам («...Так неприступны для мужчин, / Что вид их уж рождает сплин»), начиналось с таких слов: «Вся сия ироическая строфа не что иное, как тонкая похвала прекрасным нашим соотечественницам». Нетрудно догадаться, что строфа на самом деле не «ироическая» (то есть героическая) – ироническая!

Вот какого «Евгения Онегина» читали современники Пушкина! Право же, позавидуешь сам себе: мы-то читаем «Онегина» исправленного, подготовленного учеными, очищенного от опечаток самым тщательным образом...

Стоп, стоп... Исправленного? Но в одном из советских изданий «Онегина» Татьяне Лариной досталось похлеще прежнего: из «неприступной богини» она превратилась в неприступную... башню.

Но мой Онегин вечер целой

Татьяной занят был одной,

Не этой девочкой несмелой,

Влюбленной, бедной и простой,

Но равнодушною княгиней,

Но неприступною башней...

А другое советское издание «Евгения Онегина» было, по слухам, отмечено еще более примечательной опечаткой. Наборщик непроизвольно внес поправку политического толка, вместо:

Друг Марса, Вакха и Венеры,

Тут Лунин... –

он напечатал:

Друг Марса, Вакха и Венеры,

Тут Ленин дерзко предлагал

Свои решительные меры

И вдохновенно бормотал...

Конечно, Ленин тоже предлагал решительные меры, однако про вдохновенное бормотание, да про дружбу с Вакхом и Венерой...


Но вернемся к нашему вопросу, как же относился Александр Сергеевич к издательским оплошностям? Уже из «зимней» истории можно понять: опечатки Пушкину досаждали серьезно, и без внимания он их не оставлял. Но реагировал достаточно спокойно. Еще в 1815 году иронически констатировал, что «на мою долю всегда падают опечатки», а девятью годами позже уверял А. А. Бестужева, издателя альманаха «Полярная звезда»: «я давно уже не сержусь за опечатки». Правда, в этом же письме Пушкин не преминул уколоть Бестужева – «а какой же смысл имеет: Как ясной влагою полубогиня грудь – воздымала или: с болезнью и мольбой Твои глаза, и проч.?» У поэта в оригинале было: «над ясной влагою» и «с боязнью и мольбой».

А еще был случай, когда Пушкин использовал опечатку как свое оружие. Он опубликовал в «Московском телеграфе» эпиграмму на редактора «Вестника Европы» Каченовского:

...Дурень, к солнцу став спиною,

Под холодный Вестник свой

Прыскал мертвою водою,

Прыскал ижицу живой.

В том же номере было помещено лукавое «исправление опечатки»: «Вместо Вестник следует читать веник». Это «исправление» лишало Каченовского причин для жалоб начальству – ведь эпиграмма, выходит, адресовалась не ему, не его журналу...
МАРЦИАЛ В РУКАХ ПЕРЕПИСЧИКОВ
Так что же присоветовал нам Пушкин по поводу опечаток? А пожалуй, что и ничего: сам он относился к опечаткам по настроению. Когда-то досадовал, когда-то смеялся...

И еще чуть-чуть о Пушкине – немного в сторону от опечаток. У его московского друга Павла Нащокина есть такое замечание: «Пушкин был человек самого многостороннего знания и огромной начитанности... С. С. Мальцеву, отлично знавшему по-латыни, Пушкин стал объяснять Марциала, и тот не мог надивиться верности и меткости его замечаний. Красоты Марциала были ему понятнее, чем Мальцеву, изучавшему поэта». Изумление Нащокина выглядит довольно потешно: разумеется, русскому поэту римский поэт был ближе, чем его приятелю Мальцеву, имевшему к поэзии отдаленное отношение.

Но к чему у нас эта цитата? А к тому, что упоминание о Марциале дает хороший повод заглянуть поглубже в историю вопроса. Интересно, знал ли Пушкин о таком изречении Марциала, обращенном к читающей публике: «Если тебе здесь, о читатель, некоторые места покажутся неточными, знай, что это не моя вина, а переписчика»? Если знал – легко мог бы повторить такую формулу и сам, заменив только переписчика на типографа или издателя.

В марциаловские времена книги переписывали от руки: до рождения первопечатника Иоганна Гутенберга должны были еще пройти целые эпохи. Место опечаток с полным правом занимали описки – и авторские (как у Пушкина), и особенно описки переписчиков, которые тогда и размножали книги для читателей. Пафос Марциала понятен, но вообще-то римлянин не слишком гневался по поводу допущенных описок. Он хорошо знал, в каких условиях работали переписчики, и сам сообщал: книгу из 540 стихов писцы размножили всего за час! Разве можно при такой скорости обойтись без брака?

А вот и пример конкретной древнеримской описки, обретшей благодаря стечению обстоятельств долгую жизнь. В одном из своих трудов знаменитый врач Гален написал о «сфекоидальной» кости, находящейся в черепе. «Сфекоидальная» – значит, похожая на осу. Но переписчик допустил ошибку, и кость превратилась в «сфеноидальную» – то есть клиновидную. Новое слово закрепилось в практике: «клиновидная кость» называется так даже в наши дни.
Описки не обошли стороной и наше Отечество. И были у нас столь распространены, что знаменитый просветитель Максим Грек гневно назвал их «растлением книг». А царь Иоанн Грозный в 1551 году констатировал: «Книги писцы пишут с неисправленных переводов и ошибку к ошибке прибавляют». Одно время на Руси было даже запрещено продавать книги с неисправленными описками.

Не стоит думать, что переписчики относились к своим оплошностям легкомысленно. За дело они болели, но не все было в их силах. Переписчик Мартирий однажды пояснил читателям: «Груба 6о по истине книга сия и всякого недоумения полна, понеже с неисправлена списка писана, а писавый груб» – то есть переписывалась с копии, полной ошибок, а сам Мартирий не настолько был образован, чтобы все их исправить. Еще один старинный русский переписчик, признавая свои описки, пояснял читателям, как и почему они появились: «Где прописался аз грешный неразумом, или несмыслием, или недоумием, или непокорством, или непослушанием, или не рассмотрел, или поленился рассмотреть, или не дозрил, и вы меня, ради бога, простите и не кляните, а сами собою исправливайте».

И все-таки озабоченность властей легко понять: книги в ту пору были преимущественно церковные, описки в них – дело опасное, чреватое ересями. А ну как верующие примут неверные слова за чистую монету, да и начнут по ним творить молитвы и обряды? Так оно в принципе и случилось. Выдающийся наш историк Сергей Платонов писал: «В тексте церковных книг была масса описок и опечаток, мелких недосмотров и разногласий в переводах одних и тех же молитв. Так, в одной и той же книге одна и та же молитва читается разно: то „смертию смерть наступи", то „смертию смерть поправ"...»

Об этом Сергей Федорович рассказывал в главе, посвященной церковному расколу на Руси, ибо к возникновению раскола описки имели самое прямое отношение. Еще до патриарха Никона русские церковные иерархи убедились в многочисленных разночтениях между русскими и греческими церковными книгами. Восприняли они это открытие чрезвычайно болезненно, задумались об исправлении книг, но решимости на столь масштабное дело у них не хватило.

А вот Никон взялся за дело круто. И в правоте своих исправлений был уверен полностью. Другой наш выдающийся историк, Николай Костомаров, отмечал: «Благочестие русского человека состояло в возможно точном исполнении внешних приемов, которым приписывалась символическая сила, дарующая Божью благодать... Буква богослужения приводит к спасению; следовательно, необходимо, чтобы эта буква была выражена как можно правильнее. Таков был идеал церкви по Никону».

Никоновские поправки приняли далеко не все верующие, ведь даже начертание имени Спасителя было исправлено: вместо Исус – Иисус. Дальнейшие события хорошо известны, и вряд ли стоит тут их пересказывать: прямого отношения к опискам они уже не имеют.


ИЗ ЛИЧНОГО: ЗА ОПИСКУ – НА КОВЕР!
Описки и сегодня случаются частенько – не реже, чем в стародавние допечатные времена. Автору этих строк сей факт хорошо известен по собственному опыту. Случалось мне писать вместо «Лиговский проспект» – «Литейный проспект», а мои коллеги допускали и более рискованные описки.

Среди журналистских баек, связанных с опечатками, есть и такая, которая рождением своим обязана именно описке. Ее рассказал автору известный ленинградский, а ныне питерский репортер, которого можно назвать условным именем Юрий Смирнов. В 1970-е годы Смирнов работал в ленинградской комсомольской газете «Смена». Как положено репортеру, писал много и обо всем. Трудиться приходилось и вечерами, и ночами, отправляя иногда материалы в номер прямо «с колес».

Вот и очередной свой текст с некоего партийно-хозяйственного форума Смирнов писал оперативно, особенно не перечитывая. Да и что перечитывать! О таких мероприятиях можно было писать только обычными, отработанными штампами. И не забывать о должностях руководителей: член ЦК КПСС, член Президиума Верховного Совета СССР, секретарь обкома КПСС и так далее, через запятую.

Написал Смирнов свой материал, отдал его в номер – и предельно счастливый отправился домой. А ранним утром...

– Юра! Срочно ко мне! – это был звонок от одного из партийных начальников.

Удивленный и встревоженный Смирнов стоит на ковре. Он не совсем понимает, в чем дело: то ли что-то стряслось в городе, то ли он сам провинился. Но как, когда? Если дело в последней заметке, то как ее поспели прочитать партийные начальники? Они же получают газету позже...

И все-таки дело оказалось в этой заметке.

– Ну-ка, прочитай свой текст!

Репортер берет в руки номер газеты: это сигнальный экземпляр, любезно доставленный сюда «доброжелателями» из редакции. Он читает свою заметку, видит подчеркнутое место и холодеет: опечатка! В тексте пропущены две буквы, да какие! Кандидат в члены ЦК КПСС, влиятельнейший в городе начальник, назван кандидатом в члены КПСС. Несложно понять, что между этими двумя званиями – пропасть.

– Прочитал? Теперь иди к Нему! Он тебя вызывает!

И вот смятенный Юрий Смирнов стоит на очередном ковре, на самом большом ковре в городе. И, о счастье! самый главный начальник не гневается, он спрашивает с отеческой улыбкой:

– Так чья же тут вина? Твоя?

Смирнов готов взять вину на себя. Но просит время, чтобы разобраться, и, как подобает коммунисту, клянется ответить за все перед родным партбюро. Конечно, начальники вполне могли бы разобраться и без Смирнова. Да так разобраться, что ему мало бы не показалось. Но тут обстоятельства оказались на стороне репортера. Хорошее настроение Самого да и верная интонация Смирнова помогли грозе рассеяться. Остались только тучки, наличие которых уже можно было пережить.

Последнее действие происходит в родной редакции. Честный коммунист Юрий Смирнов изучил свою рукопись и обнаружил, что ошибку допустил он сам. Банальная описка, плод всегдашней поспешности. Об этом он с большевистской прямотой доложил на партбюро. Товарищи по партии объявили репортеру выговор. Вот и все.

Все, что подобало в таких случаях в достопамятные брежневские времена.
СРЕДНЕВЕКОВЫЕ НРАВЫ
Илья Ильф уверял, что если был первопечатник, то обязательно должен быть и первоопечатник. Писатель не знал, что обе эти персоны соединились в одном лице. Первым познакомился с опечатками тот, кто и напечатал первые книги – Иоганн Гутенберг. Одно из самых ранних его изданий, латинская грамматика Доната, содержало в себе, например, слово «qnos» – вместо «quos». Перевернутая вверх ногами литера, вполне заурядная техническая опечатка, – хотя огорченному Гутенбергу она вряд ли показалась заурядной.

Вообще-то пишут, что Гутенберг был весьма тщательным, аккуратным издателем – опечатки в его книгах довольно редки. А вот предприниматель Иоганн Фуст, какое-то время сотрудничавший с первопечатником, а затем развернувший самостоятельную деятельность, не был таким же аккуратистом. Знаменитая «Псалтирь» Фуста, увидевшая свет в 1457 году в городе Майнце, содержала множество опечаток («спалмов» вместо «псалмов» и так далее). Историки отмечают, что Фуст пытался при переизданиях исправлять опечатки, но, убирая одни, добавлял другие.

Гутенберг и Фуст открыли эру опечаток, но расцвет ее наступил позже, когда печатные издания стали тиражироваться в огромном множестве. Не все новые печатники были тщательны, многие гнались скорее за прибылью, чем за изяществом и совершенством, – а потому опечатками их книги были переполнены. На дворе, напомню, еще XV столетие: со времени гутенберговского изобретения не прошло и пятидесяти лет...

В рукописной книге исправить описки было не слишком сложно: подчистил лист пергамента и внес правильное написание. К тому же рукописная поправка в рукописном тексте не слишком раздражала глаз. А вот печатные книги с исправлениями от руки выглядели неряшливо, да и работа стала ох как тяжела: исправлять-то нужно было ошибки в каждом экземпляре, а тиражи росли.

  1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница