Неведомой дорогой




Скачать 461.21 Kb.
страница1/4
Дата07.08.2016
Размер461.21 Kb.
  1   2   3   4
ТРЕВОГА
Даны мне мирские печали

и славы запретной вино,

а Слово, что было в начале,

прочесть никому не дано.


О чём же тревожусь тогда я,

когда в неземной тишине

поэзии немощь святая

дороже спасения мне?



НЕВЕДОМОЙ ДОРОГОЙ
Я иду неведомой дорогой,

не пытаясь в сторону свернуть,

мимо тех, кто в старости убогой

у обочин сели отдохнуть.

По пути встречаюсь с давним другом,

но не смею звать его с собой:

здесь никто не должен быть напуган

ни моей, ни собственной судьбой.

Тени лет чредой проходят мимо.

Я иду в безвестности земной.

Вот и та, что мной была любима,

но ещё не встретилась со мной.

Прохожу – в предчувствии развязки

успевая вспомнить и узнать –

мимо детской старенькой коляски,

где меня укачивает мать.

Всё не так, как это раньше было!

И былой уверенности нет:

впереди не смерть и не могила –

только яркий нестерпимый свет!

И не страшно, подобравшись к краю,

заглянуть в грядущее окно,

где я вовсе и не умираю,

потому что нет меня давно.



РОДИНА
Вот ещё один поход затеян

и ещё один назначен срок.

Есть о чем подумать грамотеям

на распутье временных дорог.


Мы умеем, робкие вначале

и уже солгавшие не раз,

всё, о чем мы дружно умолчали,

выставлять огулом напоказ.

А она, с терпимостью вокзала

приютив растерянных людей,

никому ещё не навязала

ни кривых, ни праведных путей.



СТАНСЫ
Боже, что все это значит!

Разве быть такое может:

день ещё почти не начат

и уже почти что прожит.


Для чего-то нужен всё же,

без надежд и канители,

этот тусклый, непогожий,

окаянный день недели.


Ближе я к окну подсяду,

опущу бессильно плечи:

не на ком сорвать досаду,

некому кивнуть при встрече.


Словно тонущее судно,

оседает осторожно

этот мир, где выжить трудно

и не выжить невозможно.




КОГДА ДУША СОЕДИНИТ
Когда душа соединит

в неравновесии покоя

сознанье полугородское

и полудеревенский быт, –

вся жизнь покажется иной,

какой-то спайкой бестелесной

неотвратимости земной

с неуловимостью небесной.


Заслышав дальний перезвон

«Преображения Господня»,

с необъяснимым торжеством

запомнишь, как легко сегодня

печаль вечерняя легла

на день, что безыскусно прожит,

на всё, чего и быть не может,

когда молчат колокола.


ТЫ ЗНАЛА
Уюта – нет. Покоя – нет.

Александр Блок
Холодный ветер дул с окраин,

бросало в дрожь особняки.

Ты знала – мы с огнём играем,

но не отдернула руки.

В любви так много жадной страсти –

она бездомна и груба,

как это долгое ненастье,

как наша тёмная судьба,

как тот, с перрона отходящий,

пустой, нетопленный состав…

«Мой милый, ты ненастоящий,

и я умру, твоею став».

Да! Но тогда ты промолчала,

к моей щеке прильнув щекой.

Да! Но начать нельзя сначала

ту жизнь – она была такой.

Беда нас бросила друг к другу

при тусклом блеске фонарей

и повела сквозь гарь и вьюгу

шататься у чужих дверей,

делиться радостью любою,

впотьмах отыскивая след

к тому уюту и покою,

которых и в помине нет.



ПОЛОВОДЬЕ
Пересыпан еловой иголкой

ноздреватый, нахохленный снег,

под его набухающей коркой

бредят струйки разливами рек.


Март не шумен, но полон азарта,

дни раздумий уже сочтены,

только вдох остаётся до старта

набирающей силу весны.


Так и жизнь моя в сдержанном вдохе

копит силу воды и огня,

всё, что я собираю по крохе,

переполнит однажды меня.


Разольюсь и сгорю без остатка!

На стекле заиграю лучом!

Ах, как вольно, как больно и сладко

жить и петь непонятно о чём!


ДРУЗЬЯМ
Ничего мы не знаем и всё-таки верим в слова,

в звуки, полные скорби, отрады, любви и печали.

Не пустой разговор – если кругом идёт голова,

и значительны паузы, сколько бы мы ни молчали.


Неуступчивы, в судьбах не схожи, наивны и всё ж

об одном говорим мы, но каждый по-своему мучась:

о несчастной, прекрасной земле, где, куда ни пойдёшь –

кружит ворон с жар-птицей и гибельна светлая участь.


И так тягостно думать – пустыня еще велика,

и так радостно помнить, что нам суждено возродиться;

читан Вертер, а Фауст… ещё и не листан пока;

и так медленно солнце за тёмные сосны садится.



ЭТОЙ НОЧЬЮ
Кто сумеет ответить, зачем этих звёзд излученье,

для чего этих елей вознёсся готический храм?

Каждый шорох и шум этой ночью имеет значенье,

недоступное нам.


Этой ночью в пустынном дому от сомнений не скрыться,

под напевы сверчка сторожа несемейный очаг:

смерти женственный слепок, последнюю жизни страницу

не представлю никак.


Отойдя от людей, лучше в полной безвестности стану

домогаться у неба, в чём сила и радость мои,

чем их в тесном кругу, по какому-то адскому плану,

остывать в забытьи.


Странный звук, возникающий как наважденье спросонок,

или даже не звук, а врождённое знанье о нем,

не позволит, надеюсь, забыть о призванье под сорок

и дружить с вороньём.


Я вошел в эту жизнь, как в тяжёлую, тёмную воду,

но бессменный маяк всё же светит на том берегу,

если сердцем своим обращаюсь к небесному своду

и уснуть не могу.




УЧИТЕЛЬ
Я уйду, никого не спросив,

Потому что мой вынулся жребий…

Иннокентий Анненский
Как ты умел не показывать виду,

знающий боль Помыканий и Злоб,

горечь какую, какую обиду

жизнь заколотит в глазетовый гроб.


В штатском мундире, затянутом туго,

Боже, как душно! Как плоть тяжела!

Как безутешна сердечная вьюга

и безнадежна грядущая мгла!


Но к небесам вырываясь из плена,

как ты вдыхал этот свод голубой! –

будто и вправду легка и нетленна

музыка, ставшая нашей судьбой.


Так направляй, проверяй меня снова,

не позволяй мне мириться с бедой! –

греческой Музы и русского Слова

мой царскосельский учитель седой.



РАДУГА
Наверно, оттого, что нет на целом свете

единой для двоих и вечной красоты,

однажды я подумаю о смерти

в тот час, когда о ней не вспоминаешь ты.


Но радуга взошла, и я взглянул иначе

на злую эту жизнь, на мой вчерашний бред,

на молодость твою, на наш раздор незрячий,

на всё, чему в словах опроверженья нет.


Пусть каждый одинок и жив своей отрадой,

и каждому своя отпущена беда,

а вечность глубока, и как в неё ни падай –

в дыхание одно не слиться никогда.


Пускай я для тебя лишь пустослов отпетый

и ты совсем не та – я знал тебя другой,

так подойди ж скорей, обнимемся под этой

обманчивой, родной, сияющей дугой!



ШЁЛ СНЕГ…
Шёл снег,

он был и тут же не был,

едва земли коснуться смел он,

хотя не мог расстаться с небом –

таким же призрачным и белым.

Казалось, что из чёрной жижи,

как от бессилия былого,

он поднимался выше, выше

и возвращался снова, снова…

Дыханьем вести небывалой

(а люди думали – напрасно)

будил он этот мир усталый

и намекал, пока бессвязно,

на тот исконный неуют,

где, как солдаты у дороги,

не брезгуя соседством, пьют

и люди, и зверьё, и боги.

ДРУГОЕ ТЕПЛО
Ты мечтала стать женой поэта,

но земной опоры не нашла…

Может быть, я сам придумал это,

может, ты и впрямь такой была.


Но женой поэта ты осталась,

и теперь нас пестуют с тобой

две сестры: забота и усталость,

придираясь к мелочи любой.


Мы теперь другим теплом согреты,

как о том превратно ни суди,

и смешные юности обеты

ничего не стоят впереди!


Надо вновь лепить себя из глины,

что ни день меняясь на веку:

как в любви не сыщешь середины,

так и жизнь не вытянешь в строку.



МАТЕРИ
Где ты, молодость сердца усталого,

что, плутая, не сбилось с пути

за три четверти века без малого

и по-прежнему ноет в груди?


Не изведав всего, что назначено,

не спеши сокрушаться о том,


что с годами здоровье утрачено

и непрочен наш временный дом.


Как ни слеп человек, не отважится

развернуться спиною к судьбе;

как ни грешен, а всё ему кажется –

свечку Божию теплит в себе.



ОСЕННЯЯ НОЧЬ
А. П. Межирову
1
В тишине густой и ровной, как стоячая вода,

ничего уже, казалось, не случится никогда.


Даже если смерть наступит – всё останется как есть:

так же будут капли с веток падать, стукаясь о жесть.


Так же будет ближних сосен виден освещённый ряд,

так же неустанно к звёздам будет устремляться взгляд.


Но никто в лучах и славе не пошлёт благую весть! –

ибо на земле отныне всё останется как есть.


2
Лёгкий шорох падающих листьев.

Над сосною полная луна.

Отчего так свет её неистов,

для кого старается она?


Или всем готова без разбору

раздарить холодные лучи:

и юнцу влюблённому, и вору,

и вот этой кошке у забора,

и псалмы поющему в ночи.

СМУТНОЕ ВРЕМЯ
Дворцы и хижины горят,

страна расколота на части,

а мы с тобою невпопад

мечтать осмелились о счастье.


О незаметном, о простом,

о мимолётном – будь что будет,

пусть соплеменники потом

нас по незнанию осудят.

Простим их, многим невдомёк,

что мир задуман был иначе,

что он заведомо широк

для нашей участи незрячей.


Что перевернут кем-то он,

и возвышается доныне

над нами Рим – оплот гордыни,

богов ослепших пантеон.



АВДУЛОВО
Домишки, заколоченные грубо,

еще хранят наследственный уют, –

старушечьи негнущиеся губы,

наверно, так: «Помилуй мя…» – поют.


Но не за тем, чтоб умирать послушно,

бежит ручей и стала в рост трава,

а на деревьях расселилась дружно –

в который раз! – весёлая листва.


И так легко, так странно на закате

не вспоминать, не думать ни о чём,

и только жизни тихие объятья

разгоряченным чувствовать плечом.



ОТРЫВОК
Есть место тихое в моём родном краю,

где я потерянным себя не сознаю

и всё готов принять без оговорок;

где непритворно близок и знаком

мне каждый куст и низенький пригорок

в часы прогулок медленных пешком.


Мне тесно в городе, устал я от людей,

от нищеты прожектов и идей,

от склоки, зависти, где ум съедает чувства,

где никому не нужен мой надрыв,

моё смиренье и моё искусство;

где сам бывал жесток и суетлив.


И вот у озера опять сижу один,

прибрежных дум печальный паладин,

и неизменным задаюсь вопросом:

как соразмерить жизнь и смерть свою

с бедой над кровом, с тишиной над плёсом

и тем, как это слышу и пою?


Бредут стада по берегу вдали,

день угасает, тянет от земли

теплом прощальным на исходе лета,

и никуда не хочется идти:

пускай кому-то станет лучше где-то,

я своего не изменю пути.


Пусть горек хлеб в моем краю родном,

но нет нам места в мире остальном

с тобой, о сердце, – так решила муза,

и мы её завет не предаём:

хранить свободу тайного союза,

одной судьбе покорствуя вдвоём.



НЕ ИСЧЕЗАЙ
Неиссякаем тревожащий нас изнутри,

всепроникающий и ускользающий свет.

Некогда Хлебников выдохнул: «О, озари!»…

«Не исчезай!» – через годы шепчу я в ответ.


Трудно сражаться с судьбою один на один

и воздвигать, не имея иного жилья,

мост над потоком несущихся бешено льдин,

дышащих ужасом мрака и небытия.



ПОЭТЫ

Дралися сонмища племен,

Зато не ссорились поэты.

Сергей Есенин
Поэты ссорились не раз

и будут ссориться, покуда

в груди у каждого из нас

есть свой пилат и свой иуда.


Сорвиголов не уберечь

от доли мстительной и вьюжной,

но есть одно – родная речь,

где грех прослыть семьёй недружной.


Один на всех мы строим дом

взамен сомнительного крова,

где и молитвой, и постом

пребудет песенное слово.


И если слову не дано

избавить нас от мук за краем,

зато ему не всё равно,

как мы живем и умираем.


Смерть настигает всех одна,

но к ней пути у всех различны;

а имена – что имена! –

мы и к забвению привычны.



ПРИЗНАНИЕ
Мой город на семи заплаканных холмах

был тих и златоглав, стал мрачен и двулик,

и мне ли воспевать его слепой размах,

законность грабежа и важность умных книг?

Но ревностью своей я у него в долгу

за то, что, осмелев, держусь особняком –

и неподдельных чувств, просящихся в строку,

не смог бы испытать в отечестве другом.



УХОД
Избави Бог

жить только для этого мира…



Л.Н.Толстой
Навек покидая любовью отравленный дом,

уставший от славы и тяжбу затеявший с Богом,

он знает, что сердце не может болеть о пустом

и печься о малом, томясь в одиночестве строгом.


И, глядя сквозь слезы на жалкие прутья ракит,

на тихое небо, зовущее в пропасть иную,

быть может, одно про себя неотступно твердит:

«За что так любовно я жизнь эту к смерти ревную?..»



СОРОКАЛЕТИЕ
Укрепи меня, Господь,

был я слеп и глух,

сорок лет гуляла плоть

и томился дух.


И спасаясь от сует

на свой риск и страх,

был я долгих сорок лет

от себя в бегах.


Если Ты страдал за всех,

значит Ты – един,

проводник моих утех,

жизни господин.


Затерялся мир во мгле,

крест его жесток,

но сегодня на земле

я не одинок.


Мне открылась впереди

узкая тропа,

как пролог того пути,

что сулит судьба.


И входя в знакомый лес,

я дышу, прозрев,

тишиной ночных небес,

кротостью дерев.




ПИСЬМО
А.П. М-ву
Я к тебе путей не знаю,

но зато в родном краю

часто с болью вспоминаю

неприкаянность твою.


Те ночные разговоры

в тишине, наедине

с собеседником, который

был всегда так близок мне.


Не пророк в своей отчизне,

от души, не свысока

ты сказал, что правдой жизни

правит правда языка.


Не считаясь с расстояньем,

в сердце голос не затих,

окрылённый заиканьем

этих гласных горловых…


Звуком связаны отныне,

как невидимой струной,

у себя ли, на чужбине,

где бы ни были с тобой, –


сохраним в потёмках мысли

путеводною звездой

нашу совесть – «стыд корысти»,

как её назвал Толстой.


Потому что не по крови,

а по Слову состоим

мы в родстве, и тем суровей

оправдание пред ним.



ПЛАТ ПЕНЕЛОПЫ
Миновали дни потопа,

длится жизни маскарад.

Распускает Пенелопа

ожиданья вечный плат.

Вновь на спицы нижет петли,

нить бежит то вверх, то вниз…

– Неподкупная, помедли,

на мгновение очнись:

на исходе век двадцатый –

что нам странник Одиссей! –

все твердыни мира взяты

и в руинах Колизей.

Наше судно укачало

в буре пирровых побед,

нет надёжного причала

и Итаки прежней нет. –

Но бессмертие царицы

возвестил поэт слепой,

и невидимые спицы

правят жизнью и судьбой.



ЕДИНСТВЕННАЯ

Желанье счастия в меня вдохнули боги…



Евгений Баратынский
Не схимница и не святая –

сестра, любовница, Жена.

Волос распущенных густая

на плечи падает волна.


Такой тебя во сне я встретил,

а то, что было наяву,

по пустырям разносит ветер,

как небылицу и молву.


Мне снится ладного покроя

твой сарафанчик без затей

и красноречие немое

походки праздничной твоей.


В своей прокуренной берлоге,

богами счастья одержим,

других встречая на пороге,

я обхожусь теплом чужим.


И в каждой ты живёшь незримо,

и не даёшь покоя мне,

и всякий раз проходишь мимо,

и гасишь свет в чужом окне.



НЕВОЗВРАЩЕНЕЦ
Под чужим безгласным небом,

что таит он между строк

о земле, где столько не был:

фантазёр, мудрец, игрок?


В золотом котле свободы,

обратив к России взор,

ямбом, вышедшим из моды,

всё ли дышит до сих пор?


Никому давно нет дела

до его смешных обид.

Жизнь не то, чтоб пролетела,

не о славе он скорбит.


И когда в углу забытом,

помавая в такт рукой,

снова духом воспарит он

над нечаянной строкой, –


не найдётся, как ни сетуй,

правде жизни вопреки,

настоящих слов для этой

возвышающей тоски.



ВЕНСКАЯ ЭЛЕГИЯ
Утро играет дунайской волной,

в дымке всплывает собор остроглавый…

Не обошёл я тебя стороной,

город имперский с померкшею славой.

Походя наши скрестились пути,

ты приютил, но не дал мне покоя,

да и возможно ль его обрести,

не заплатив за признанье такое.

Что здесь искал я, какая звезда

стала скитаний моих подоплёкой?

Чем поделюсь я с тобой и куда

ныне шагаю тропой одинокой?

Небо всё ближе. Смыкаются в круг

Венского Леса отроги немые…

Выпустил я и синицу из рук,

и журавля проворонил впервые.

Век на исходе. Мы все уже там,

где обнаружить себя не умеем,

вот и сидим по чужим городам

и предаёмся разгульным затеям.

Всё позабуду: кем был я вчера,

что мне сулила фортуна слепая;

всё перемелется – память хитра.

Радуйся, место другим уступая.

Недолговечнее пены морской

женская верность… но полно об этом, –

боль поутихнет и станет строкой.

Завтра домой отправляюсь с рассветом:

издали денно и нощно зовёт

голос моей бескорыстной державы.

Хватит для сердца и русских забот,

хватит для глотки и русской отравы.



РУССКОЕ ЛИХО
Не утопить наше русское лихо

ни в балагурстве, ни в чарке вина:

к сердцу оно подбирается тихо,

исподволь мира лишает и сна.


Пресны тебе и заморские блага,

и на корню обрусевший Талмуд,

ты и в разлуке с отчизной, бедняга,

полон её упований и смут.


Всё-то болеется, всё-то неймется.

Слышишь, как стонет душа, веселясь?

Блажь непонятная для инородца –

эта острожная с родиной связь.



СТРАННИК
На крутом подъёме или спуске,

покоряя новый перевал,

с языка небесного на русский

переводы он одолевал.


То себе казался мулом вьючным,

то теснину брал одним прыжком,

но нигде назойливым и скучным

не был день его в труде мирском.


И вместив, что в дымке открывала

и сулила за грядой гряда,

понял он: надёжного привала

на земле не будет никогда.


А язык, как повелось в народе,

доведёт, коль не попутал бес,

в нужный час и при любой погоде

до Москвы, до славы, до небес.

.СВИТЕЗЯНКА

Kto jest dziewczyna? – ja nie wiem.



Adam Mickiewicz1
Сквозь сон редеющих стволов,

из недр озерной глади зыбкой

ты позвала меня без слов

своей русалочьей улыбкой.

В объятья влажные взяла

и расставаться не хотела;

прозрачней, призрачней стекла

твоё мне показалось тело.

Казалось, были мы одни

во всей безоблачной округе,

и человеческой возни

до нас не доходили звуки.

С начала дней твоя родня –

огонь небес, вода и камень;

и ты струилась сквозь меня

необозримыми веками,

прохладой тинистого дна,

лучом полуденного жара…

И золотая тишина

нас до заката провожала.


_____________________

Кто эта дева – не знаю. (польск.). Адам Мицкевич.



ДОСТОВЕРНОСТЬ
Читая сказку по складам

о близком веке золотом,

всё те же – Ева и Адам –

кочуем мы из дома в дом.


Рассвет приходит, да не тот,

увы, живём мы не в раю,

и падший ангел не даёт

забыть особенность свою.


Живём, ведя извечный спор,

но достовернее всего

глаз откровенный разговор

и губ нежданное родство.



ВСТРЕЧАЯ ВЕСНУ
Сбегая с пригорков, ручьи голосят,

и ветер играет подолами вдов,

и скоро унылый кладбищенский сад

оденется зеленью первых листов.

А небо далёкое смотрит на нас

глазами ушедших и пьёт тишину…

Поплачем – забудем, так было не раз,

и новую, может быть, встретим весну.

На новых поминках, друг друга обняв,

сойдёмся, жалея себя, а не тех,

кому, кроме здешних имён на камнях,

нет имени в доме скорбей и утех.

У свежей могилы так глина жирна,

так звонок гвоздей забиваемых стук…

«Поплачем – забудем, – вздыхает весна. –

Смотрите, какое раздолье вокруг!»



ХУДОЖНИК
Дошел до конца – иди дальше!

Эдуард Балашов. «Беспредельность»
1
Я на высокий подвиг не помазан,

передо мной соблазнов череда,

и всё же я твоим глазам обязан

не только тем, что канет без следа.

Лукавства нет в их глубине бездонной,

зато лукавы внешние черты.

Я не рискну сравнить тебя с мадонной,

и на блудницу не похожа ты.

И может быть, как вздох перед молитвой,

от юных лет до крайнего штриха

вся наша жизнь – о верности забытой

и чистоте прекрасная тоска!


2
Всё строже кисть, всё реже я пасую,

на полотне подмен не избежав.

Что началось, пропасть не может всуе,

когда от сердца сделан первый шаг!

Да и какую ни возьми доктрину –

не нахожу я правды без прорех,

и мирозданья полную картину

нельзя представить, не впадая в грех.

И от своих затей не уклониться…

Куда ведёт бесследная тропа?

Всё ближе смерти белая страница,

всё тяжелей бессонница труда.



3
А ты, душа, молиться не устала? –

надёжен щит небесного устава,

и разум мой, бредущий наугад,

не помутился на пути возврата

к истоку, к Слову, к солнцу без заката,

по неизбежной лестнице утрат.

«Доверясь мне, не бойтесь измениться,

исчезновений призрачна граница», –

так говорю я на исходе дней:

моих ли, ваших – разве в этом дело, –

итог не страшен, если мысль доспела

до красоты и растворилась в ней.



ВОСХОДЯЩИЕ
Валентину Сидорову
1
Все глуше молитвенный гул голосов,

и лица уже различимы едва;

на паперти ваших полей и лесов

о нас ничего не расскажет молва.


Небесная нива стяжала зерно,

всё крепче меж нами безмолвья стена,

но кто мы и где мы – не всё ли равно:

одно у нас бремя и вечность одна.


2
Вы свято храните свой шаткий уют,

и даже могила для вас не тесна,

вам прошлые мысли уснуть не дают,

пугает неведомых дней новизна.


Вы так же скорбите, слагая псалмы,

нужда и забота преследуют вас,

вы часто глядите на небо, а мы

не сводим с земли затуманенных глаз…



3
А вы о нас забыли,

и мы о вас в итоге.

Мы стали горсткой пыли

на пройденной дороге.


На мировом погосте,

под тихими крестами

тоскуют наши кости,

а мы иными стали.


Нас смерть не упразднила,

забвенье не остудит:

кому тесна могила,

тот в ней лежать не будет!



ВОЗВРАЩЕНИЕ
Когда-то, до грехопаденья

мы были слиты воедино,

цвели, как дикое растенье,

в саду, где жизнь непобедима.

Без жалоб новый день встречали

по закоулкам вертограда

и за игрой не замечали,

как спеет яблоко разлада,


как всходит облако разлуки

на светозарном небосводе, –

все краски, запахи и звуки

нам напевали о свободе…


И память древняя об этом

свела нас вновь, порывам вторя,

и озарила бледным светом

планиду радости и горя.


Среди безмолвья и витийства,

среди довольства и разрухи

нас согревает двуединство,

неосязаемое в духе.



ИСПЫТАНИЕ
Когда смеёшься ты – я весел,

когда ты хмуришься – тоскую

о том, что даже звуком песен

тебя утешить не могу я.


Но меркнут все мои заслуги,

минуты кажутся годами,

когда унылый бог разлуки

встает незримо между нами.


И нам грозит постылой скукой,

и озарений не прощает,

и мучит нас, и нашей мукой

свою утробу насыщает.


Но что бы с нами ни случалось,

в себе заслышав голос вражий,

не уступай ему, отчаясь,

любви и ненависти нашей.


Не ужасайся, замирая

над жадной пропастью порока.

Люби! – любовь не знает края, –

и падай, и взлетай высоко!



ОПРАВДАНИЕ
Я свою седину не скрываю,

ничего в ней зазорного нет,

и не хочет душа молодая

помнить, сколько мне стукнуло лет.


Где же власти любовной граница?

Лгут, нечистый, твои зеркала!

В них нарядные маски – не лица –

проступают узорами зла.


Там скользит моя тень восковая

по обочинам прожитых дней,

только жалость к себе вызывая…

Но довольно, довольно о ней!


Продолжая по жизни скитанье,

изживая гордыню и страх,

отраженье свое, оправданье

нахожу я в любимых глазах.


Пусть я милости их недостоин,

недостоин их нежности – пусть! –

и в изгнании я не бездомен,

если дом моих странствий не пуст.



ОСЕННЯЯ ЛЮБОВЬ
Разлучаясь, мы скучаем,

а придёт свиданья час,

мы его не так встречаем,

как разлука учит нас.


Нет для счастья правил строгих,

и размолвкам счёта нет.

Для тебя одним из многих

стал я через десять лет.


Перевёрнута страница,

перепутаны пути,

и пора бы отступиться,

незаметно в тень уйти.


Потому и нужно очень

мне глядеть в глаза твои,

забывая, как непрочен

мир, сошедший с колеи.


И, волос твоих касаясь,

верить: не потерян я ,

и любви осенней завязь

нас вернёт из забытья.



ЗАПРЕТ
Не давал я обет молчания

и не брал своих слов назад,

не забвение и не отчаяние

языку немотой грозят.

Не усталость, не сытость праздная

смотрят в белую гладь листа.

Слово – Бог, и, однажды сказанное,

замыкает мои уста.



ПЕРЕВАЛ
… ищу не вашего, а вас.

Апостол Павел
Всё ближе, ближе перевал.

Крутой подъём высок и труден

в страну, где смертный не бывал,

но час пробьёт – и все мы будем.

И некогда глядеть назад

с недоуменьем и испугом, –

не для того был Сын распят,

врагом возлюблен, предан другом.

Не для того среди порух,

под небом двух тысячелетий

к себе, на ощупь и на слух,

мы возвращаемся из нетей.

Какой же мы проспали дар,

какую пропасть миновали? –

За нами прошлого угар,

туман стоит на перевале.

Все тонет в пелене густой:

дворцы царей, земные лица…

Но сердце, ставшее звездой,

уже не может заблудиться!



О ЧЁМ МЫ СПОРИМ
В час заботы неземной,

у бездомного причала

мир наполнен тишиной –

это музыки начало.


И когда я, чуть дыша,

оглашу пространство словом –

будет под случайным кровом

жизнь бесцельно хороша.


Будет стол неприхотлив,

узкий круг друзей просторен…

Так о чём тогда мы спорим,

жизни празднуя отлив?



СЕБЯ НЕ ЗНАЯ
Мы живём, себя не зная

и куда наш путь лежит,

но сознанья ткань сквозная

в каждом атоме дрожит.


И уводит нас незримо

вековечная стезя

от затей беспутных Рима

в даль, где прежним быть нельзя.



ОНА МОЛЧИТ
Люблю её, большую, малую,

зову её: Святая Русь.

Никто у сердца не украл её –

ни швед, ни немец, ни француз.


И наши бравые правители,

и диссиденты-крикуны

проходят – только их и видели –

её не тронув тишины.


Она молчит, и в том молчании

так много смысла и огня,

как искренности – в покаянии,

и прегрешений – у меня…



В МЕТРО
Он идёт по переходам

и не ропщет на судьбу,

и зовёт своим народом

эту хмурую толпу.


Озирается в вагоне

беззащитно, как слепой,

замирает на перроне,

что-то слыша над собой,

что-то слыша надо всеми,

что никто не слышит тут.

На бумаге – будет время –

эти звуки оживут.


Он их чарочкой помянет

и, быть может, не одной,

но едва ли легче станет

жить под солнцем и луной.


Кто же он, откуда родом?

Уж не я ли это сам

восхожу по переходам

из подземки к небесам!

На простор из клети душной

вырываюсь, сам не свой,

забывая мир окружный

с его славой и молвой.


И подземное – земное

раздвигает берега…

Видно, нет тому покоя,

кто пришёл издалека.



ЭЛЕГИЯ
  1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница