Немецкий романтизм как исток символизации



Скачать 140.74 Kb.
Дата19.07.2016
Размер140.74 Kb.
О символическом содержании человеческой жизни вообще и политики в частности говорится довольно часто. И это неудивительно. Символы – это заметно. Символы – это парадоксально. Символы – это интересно. Символы – это таинственно. Символы – это талантливо. Список можно продолжать долго. Символы занимают в человеческом бытии эстетически привилегированную роль. Это сообщает символизации стереотип визуализации: в обыденном сознании (и восприятии) символы ассоциируются прежде всего с некими визуальные знаки, восприятие которых вызывает смысловые ассоциации. Поэтому символы в политике на уровне обыденного представления – это «картинки»: серп и молот, свастика, тройное рукопожатие Рузвельта, Сталина и Черчилля, теракты 11-го сентября.

Конечно, понятийное содержание символа шире и глубже. Однако меня в данном случае интересует то, почему символы, а не знаки как таковые приобрели эстетические привилегии во всех сферах нашей деятельности (в том числе в политике).



Немецкий романтизм как исток символизации

Существует устойчивое (хотя есть и исключения1) мнение, что символ – это разновидность знака2. Даже если семантически это так, меня в первую очередь интересует явление, которое лежит на поверхности, но которому не уделяется должное внимание. Почему символ обладает таким качеством, которое можно фигурально назвать «смысловой и эстетической респектабельностью», особенно в сравнении со знаком, который так и остается инструментальным понятием анализа? И если символ всего лишь разновидность знака, как ему удалось выбраться в интеллектуальные и эстетические «аристократы», хотя его «знаковая семья» осталась в «подмастерьях»?

Здесь особенно важно посмотреть, когда понятие и слово «символ» стало приобретать такое привилегированное значение, и почему это произошло.

Понятие символа как разновидности знака можно зафиксировать еще у Аристотеля и проследить далее через все Средневековье и Новое время. Это сама по себе захватывающая история. Однако я не буду на ней останавливаться, благо это уже сделано задолго до меня Цветаном Тодоровым3. И он же обнаружил исток эстетического и интеллектуального взлета символа, и имя этому истоку – немецкий романтизм.

Именно в эстетике романтизма следует искать истоки того направления художественного творчества, которое получило название символизм. При этом немецкий романтизм никогда не ограничивался «чистым искусством», т.к. политическая направленность творчества многих немецких романтиков была очевидна4. Хотя «парадокс» в том, что именно романтики стали родоначальниками концепции «искусства для искусства». Я не случайно взял слово парадокс в кавычки, т.к. здесь следует говорить не о парадоксальности, а о диалектичности. Как известно Гегель во многом опирался на диалектические идеи, сформулированные именно романтиками (в частности Шеллингом).

Можно сказать, что немецкий романтизм наделил понимание символа новым смыслом, которым были «очарованы» многие представители искусства и интеллектуального творчества в следующие двести лет. Хотя можно предположить, что многие из них не осознавали, откуда «ноги растут». В основе этого нового понимания лежала конфронтация с рационализмом Просвещения. Максимум, на что был способен последний, по мнению Адама Мюллера, это изобретение, но «не в изобретении, а в открытии состоит сущность познания ... Не в массе внешних явлений ищет оно проявление полноты жизни, но в собственном, одушевленном, плодотворном ощущении жизни»5. По мнению романтика, рационализм выхолащивает жизненные явления, делая их всего лишь знаками своей системы, но жизненные реалии «не желают только обозначать и объяснять, они хотят чувствовать и захватывать»6.

Романтизм отвергает аналитическое рационалистическое исследование действительности, заменяя его не-рациональным (для кого-то иррациональным, для кого-то диалектическим) слиянием (синтезом) с реальностью. Именно такой синтетический подход стал одним из главных орудий романтики в споре с аналитическим «разрезанием» органически целостной реальности. В результате последнего по мнению Новалиса последователи Декарта превратили «бесконечную прекрасную музыку мироздания в монотонный скрип чудовищной мельницы, которая приводится в движение потоком случайностей и по этому же потоку плывет, мельница в себе, без создателя и мельника, своеобразный запретный perpetuum mobile, мельница, перемалывающая саму себя»7.

Романтики упрекали картезианский рационализм в статичности, предложив в качестве альтернативы «динамическую концепцию разума», согласно которой «мысль не должна писать портрет мира  она должна сопровождать его движение»8, то есть «вместо того, чтобы рассматривать мир как вечно меняющийся в отличие от статичного Разума», романтизм «представляет сам разум и его нормы как меняющиеся и находящиеся в движении»9.

Не удивительно в связи с вышеизложенным, что превалирующий акцент в романтическом взгляде на мир – это акцент эстетический, даже если речь идет о сферах жизни, далеких от мира прекрасного. И если для Маркса его философией была политэкономия, то для романтизма философией была эстетики. И именно поэтому символ получил в данной эстетике особое привилегированное место.

В духе своего мировосприятия романтизм перенес акцент символизации с взаимоотношений реальности и символа на взаимодействие автора и создаваемого им символа. Сходство между символом и символизируемой реальностью не исчезло, однако формальное подобие перестало быть определяющим для данного сходство, последнее стало определяться наличием тождественной внутренней структуры реальности и динамического разума автора.

Как это не парадоксально (точнее, это диалектично), романтический символ как прекрасное бесполезен, т.к. утилитарное имеет свою цель вне себя самого, а романтически истолкованное прекрасное не нуждается в оправдании внешнего порядка. Оказывается, что символ прекрасен в той мере, в какой он не транзитивен, т.е. (в диалектической логике) целостен. Символу можно уподобиться, но его нельзя разложить на составные элементы и перевести в другую форму.

В таком понимании символ не есть разновидность знака, символ есть завершение диалектической триады означаемое-означающее-символ. Т.е. символ содержит в себе и то, что обозначалось, и сам знак, но все это содержится в символически снятом виде и не составляет сущность символа как такового. Более того, для романтизма первостепенное значение имеет не новое качество символа как состояния и значения, а то, что символ не есть состояние как статус, но всегда становление как процесс. Можно сказать, что романтики первыми поставили проблему символизации как процесса становления в противоположность знаковому как ставшему. Это в очередной раз отсылает нас к динамической модели разума романтизма, которую Фридрих Шлегель проиллюстрировал примером философствования: «Как только человек думает, что стал философом, он перестает им становиться»10.

Именно эстетически понятый концепт становления охватывает все романтическое понимание действительности вообще и политической действительности в частности. Особенно это относилось к символической эстетизации романтиками государства. Как отмечал Карл Шмитт, романтики рассматривали «государство как произведение искусства»11, которое должно создаваться государственными деятелями, осуществляющими государственное управление как творческий процесс, т.к. «одухотворенное государство поэтично само по себе»12.

В этой связи становится более понятным намерение Адама Мюллера «сплавить Бёрка и Гёте в чем-то более высоком третьем»13. Это «высокое третье» символизирует государство как нерасчленяемое единство не сводимое к сумме составных частей. Именно такому государству «нужно платить налоги с тем же чувством, с каким даришь цветы любимой»14.

Истолкованное таким образом государство противопоставлялось конвенционально понимаемому политическому сообществу Просвещения. Романтическое государство было результатом уникального, а потому неконвенционального коллективного творчества, в ходе которого происходит символизация политической власти, что ведет к уникальному коллективному самоосознанию, создающему Staatspersönlichkeit, государство-личность, которое «не возникло по воле индивидов, так как оно само великий индивид»15.

Это был принципиально иной способ толкования политики, в котором «государство историко-политической действительности являлось только случайным произведением искусства по отношению к производительной творческой деятельности романтического субъекта»16. Сейчас бы это назвали коммуникативным подходом к политике, но в контексте столкновения принципов Великой французской революции и ancien régime это получило идеологизированную оценку как эстетское и мистическое бегство от реальности. И справедливости ради следует признать, что такая оценка не была безосновательна, т.к. именно немецкий романтизм стал одним из родоначальников немецкого консерватизма, причем в его реставрационной ипостаси. Реставрационные пристрастия не позволили романтикам «операционализировать» свои интеллектуальные прозрения в рамках современной им политической философии. Как бы изящно они не выдавали политическую архаику за романтическую эстетику, она оставалась архаикой в актуальном политическом пространстве.

Собственно этетической теории романтизма «повезло» больше, т.к. она оказала большое влияние на развитие всей европейской культуры. Именно романтизму принадлежит инновационная идея о креативной роли языка, который не только лучше или хуже передает мысли и смыслы, но и способен производить их.

Романтическая интерпретация языка связана с уже отмеченной динамической концепцией разума, в рамках которой язык как речь есть непрерывное становление, которое невозможно объяснить надлежащим образом, опираясь только на конкретные высказывания. Язык как становление содержит в себе механизм производства нового смысла, как приращения нового качества, которого не было в непосредственно произносимых словах, оно появляется только как результат интерактивного толкования, и результат этого толкования не предопределен. Показательно, что этот эвристический подход к языку заимствовал у романтиков Вильгельм фон Гумбольдт, один из родоначальников теории языка в Германии и убежденный либерал, и оппонент политического романтизма. Фразу Гумбольдта: «в языке, как в непрестанном горении человеческой мысли, не может быть ни минуты покоя, ни мгновения полной остановки. По своей природе он представляет собой устремленное вперед развитие, движимое духовной силой каждого говорящего»17, вполне органично звучала бы из уст Фридриха фон Шлегеля или Новалиса.

Такое динамическое понимание языка согласовывалось с динамическим пониманием романтической символизации, которая отличается от обозначения тем, что акцент делается на процессе экспрессии в противовес процессу подражания и репрезентации. Подобным образом понятая символизация как экспрессия продуцирует импрессию как особое воздействие на участника коммуникации. Поэтому в процессе символизации слова – это не знаки предметного мира, а образы того, кто говорит и встречает отклик у слушающих, т.е. выразительность доминирует над репрезентативностью. Именно в этом смысле следует понимать слова Новалиса: «Образ – это не аллегория, не символ чего-то иного, он – символ самого себя»18.

Предложенный романтизмом символический синтез (или синергия) получил особенное распространение в сфере искусства и теории эстетики. Во многом благодаря романтикам искусство стало трактоваться как сфера, в контексте которой выражается то, что нельзя сказать с помощью языка как системы знаков, даже если это словестное искусство. Поэтому символизация сопровождается разговором не о том, что невозможно выразить, а об ассоциациях (число которых не предопределено, а потому не согласуемо), вызванных изначальной художественной идеей как источником символизации19.

Тем самым в романтической интерпретации символизации возникает понятие несказуемого, которое проявляется во множественности «вторичных» толкований вследствие изначальной недостаточности адекватного логике конкретного смысла. Можно сказать, что в процессе символизации означаемое выходит за рамки означающего, но не как само означаемое, а только в толкованиях участников коммуникации. В контексте несказуемого следует понимать слова Фридриха Шлегеля о том, что символы являются представлениями «элементов, которые сами по себе непредставимы»20, поэтому, например, (и здесь уже подключается старший из братьев Шлегелей – Август Вильгельм) только «прекрасное есть символическое выражение бесконечного»21.

Здесь будет крайне полезна отсылка к кантовской «Критике способности суждения», которая иллюстрирует очевидный софизм современных социальных наук, пользующихся понятием символ как рядоположенной разновидностью знака: «Хотя это и принято новейшими логиками, но слово символический употребляют неправильно и искажают его смысл, если противопоставляют его интуитивному способу представления; ведь символическое есть только вид интуитивного»22 (курсив мой). Софизм состоит не в том, что современные науки об обществе отказываются от романтической трактовки символа. В этом, конечно же, нет ничего предосудительного, несмотря на парадигмальный академический диктат23, концептуальную свободу никто не отменял. Софизм в том, что современные исследователи пользуются высоким «репутационным статусом» символа как особой эстетической реальности, обоснованной романтизмом, но при этом отказываются от содержания, обусловившего этот статус24.

Нечто подобное в свое время произошло со знаменитым принципом «священной частной собственности». Священность и неприкосновенность собственности была обоснована Джоном Локком, который рассматривал собственность не просто как владение, а как часть личности, преобразованную трудом (для удовлетворения жизненных потребностей личности) часть природы. В этой концептуальной логике такая собственность действительно священна и неприкосновенна, т.к. священна и неприкосновенна сама личность. Все, что сверх этого, в логике Локка может быть признано законным, но священным и неприкосновенным не является25. Однако со временем «манчестерский либерализм» и его последователи изъяли из локковской концепции собственности гуманистический и деятельностный компонент, оставив только владение как таковое, которое при этом продолжало оставаться священным26.

Символизация как множество неконвенциональных смыслов коммуникации

Возьму на себя смелость утверждать: именно несказуемость или интуитивность символа, что в современных терминах можно концептуализировать как множественность заранее неконвенционализированных смыслов коммуникации, следует считать сутью процесса символизации вообще и политической символизации в частности.

Эстетическая безупречность и смысловая плюральность романтически понятого символа сделала его столь популярным элементом творчества и рефлексии. Символ при этом вышел в своей популярности далеко за пределы искусства, в том числе в сферу толкования политического. Однако «шлейф эстетического» сохраняется за процессом символизации в любой сфере применения символа (и в рефлексии политики также). Это ведет к тому, что символическое содержание политики зачастую отождествляется с визуализацией политического, т.к. визуальное восприятие символического является наиболее простым и доступным для толкования. Тем самым существует двойная угроза ошибочного восприятия.

Во-первых, если оставаться в рамках романтического толкования символа, не всякий комплекс визуальных знаков в политике есть символ, т.е. не все визуальные политические знаки запускают неконвенциональный процесс символизации, ведущей к коллективному самоосознанию. Во-вторых, политическую символизацию нужно искать в первую очередь не в визуализации смыслов, а в самих смыслах, которые в подавляющем большинстве случаев представлено не зрительными образами, а речевым толкованием. Иначе говоря, политические символы – это не картинки, это слова. И даже если «картинка» становится политическим символом, то только потому, что словесно истолкована, хотя слова при этом могут не произносится и не фиксироваться.

Однако нужно помнить, что толкование, запускающее процесс политической символизации, происходит только в том случае, если одновременно осуществляется производство смысла и выражается несказуемое. При этом принципиальное значение имеют не объекты толкования как таковые, а позиции тех, кто толкует.

Поэтому можно утверждать, что действительная политическая символизации непрогнозируемое явление. Политический символ обладает «моментальностью», которой лишены все другие политические знаки. Процесс реальной символизации ведет к мгновенной целостности, которая не сводима к последовательности моментов. Вследствие этого корректнее говорить именно о политической символизации, нежели о политических символах, т.к. символ есть скорее специфическая деятельность, а не продукт последней.

Специфичность политической символизации как деятельности состоит в том числе и в том, что она (символизация) способна создать эффект чувственного (квази-осязаемого) присутствия, т.к. множественное толкование политических идей через символизацию «сжимается в точку» явления, которое как если бы происходило, но в коллективном восприятии наделяется большей явленностью, нежели реальные события.

Последнюю особенность способности суждения Кант в свое время обозначил как суждение о возвышенном27. Данная кантовская логика суждения, относясь не к символизации как таковой, тем не менее, взятая как когнитивная матрица, удачно накладывается на объяснение возникающего в ходе символизации эффекта чувственного присутствия.



Множественность толкования и потому нетранзитивность политической символизации ведет к тому, что последняя, образно говоря, «не помещается в головах». Эта эпистемологическая ограниченность коллективного опыта порождает коллективное воображение как элемент самоосознания. Фантазия замещает чувственный опыт как таковой, как если бы она была последним. Мы не можем чувственно ощутить свободу, справедливость или единение государства со своими гражданами. Однако «I have a dream» или «Братья и сестры» в 1941 году создают (создавали) эффект мгновенного присутствия в коллективной жизни либо свободы и справедливости (I have a dream), либо единения государства с гражданами (Братья и сестры). Однако это тема отдельного исследования.

1 Гиренок Ф. И. Аутография языка и сознания. М.: МГИУ, 2010.

2См. например: Кассирер Э. Философия символических форм. Том 1. Язык. М., СПб.: Университетская книга, 2002. с. 21-28; Lacan J. Ecrits: A Selection. L.: W W Norton & Co, 1997, p. 65-68.

3 См.: Тодоров Ц. Теории символа. М.: Дом интеллектуальной книги, 1998.

4 См. об этом: Schmitt K. Politische Romantik. Duncker & Humblot: Muenchen und Leipzig, 1925; Мусихин Г. И. Россия в немецком зеркале (сравнительный анализ германского и российского консерватизма). СПб.: Алетейя, 2002, с. 37-52.

5 Mueller A. Vorlesungen ueber die deutsche Wissenschaft und Literatur. Muenchen: Drei Masken Verlag, 1920, S. 120.

6 Там же, S. 126/

7 Цит. по: Greiffenhagen M. Das Dilemma des Konservatismus in Deutschland. Piper Verlag: Muenchen, 1977, S. 85.

8 Манхейм К. Диагноз нашего времени.М.: Юрист, 1994, с. 627.

9 Там же, с. 616.

10 Цит. по: Тодоров. Ук. соч., с. 201.

11 Schmitt. Op. cit., S. 172.

12 Novalis. Fragmente // Baxa J. Einfuehrung in die romantische Staatswissenschaft.Jena: Gustav Fischer, 1931, S. 182.

13 Schmitt. Op. cit., S. 60.

14 Там же, S. 173-174.

15 Joachimsen P. Zur historischen Psychologie des deutschen Staatsgedanken //Dioskuren.-Muenchen, 1922.Bd.I, S. 146.

16 Schmitt. Op. cit., S. 172.

17 Гумбольт В. фон. Избранные труды по языкознанию. М.: «Прогресс», 1984, с. 158.

18 Novalis. Fragmente // Baxa J. Op.cit., S.174.

19 Примечательно, что о чем-то подобном писал Кант, только в ином философском контексте: Кант И. Сочинения в шести томах. Том 5. М.: Мысль, 1966, с. 333.

20 Цит. по: Тодоров. Ук. соч., с. 227.

21 August Wilhelm Schlegel. Die Kunstlehre. Muenchen: Kohlhammer. 1964, S. 81-82.

22 Кант И. Соч. в 6-ти т. Т. 5, 1966, с. 373.

23 См.: Кун Т. Структура научных революций. М.: Прогресс, 1975.

24 См. например: Бурдье П. Социология политики. М.: Socio-Logos, 1993, с. 66-67; Малинова О.Ю. Символическая политика и конструирование макрополитической идентичности в постсоветской России // Полис. № 2. 2010, с. 90-105; Edelman M. Myths, metaphors and political conformity // Psychiatry.1967. № 3.

25 Локк Д. Сочинения в 3-х томах. Том 3. Мю: Мысль, 1988, с. 276-291.

26 О манчестерском либерализма см.: Батиста Ф. Кобден и Лига. Движение за свободу торговли в Англии. Челябинск: Социум, 2012.

27 Кант И. Критика способности суждения. СПб.: Наука, 1995., с. 182-185.

Каталог: uploads
uploads -> Черноземова Е. Н. История английской литературы: Планы. Разработки. Материалы. Задания. 2-е изд., испр
uploads -> Учебное пособие характеризует экзистенциализм в русском информационном пространстве как специфический принципа создания произведения и комплекса идей. Через ответ на этот вопрос делается выход на социальное значение журналистики
uploads -> Ч. А. Тукембаев реинкарнация – ключ к истине
uploads -> Русский хит а – Студио – Fashion Girl
uploads -> Репертуар группы cosa nostra русский хит
uploads -> Современные хиты Зарубежные хиты
uploads -> Испанский язык с любовью Caridad Bravo Adams. Corazón salvaje
uploads -> 100 книг, которые нужно прочесть «Заводной апельсин» Энтони Берджесс


Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница