На перекрёстке жизни




Скачать 60.14 Kb.
Дата05.05.2016
Размер60.14 Kb.
НА ПЕРЕКРЁСТКЕ ЖИЗНИ

Когда идёшь на поводу у обстоятельств, думай, как избавиться от поводка. И Николай Сапожников думал. А обстоятельства в его жизни был таковы.

В 1948 году, после окончания юршколы в городе Куйбышеве, он по направлению приехал в Красноярский край и уже почти год работал прокурором Сосновсого района. Добравшись первый раз до райцентра под названием село Сосновка, Николай понял, что оптимизм – чувство преждевременное. Такой глуши он ещё не видел. Во дворе прокуратуры его встретила старая служебная лошадь, которая к тому же и прихрамывала. Тягостное впечатление от лошади на следующий день слегка рассеялось, когда Сапожников узнал, что в суде автомашины тоже нет, а только одна лошадь. В районном отделе милиции имелась одна машина и тридцать две лошади. Были, конечно, новые впечатления от общения с людьми, от необычной сибирской природы, от рыбалки и охоты. Но восторга от новой жизни, мягко говоря, не было. «Деревня, она и есть деревня», – каждый день мысленно повторял Николай. Судья и начальник милиции были фронтовиками. В праздники на груди каждого из них поблёскивали и позвякивали медали, – и от этого Сапожников чувствовал какую-то неловкость и свою неполноценность. На фронте он не был (имея бронь, работал на одном из оборонных заводов города Куйбышева). Николай был холост, после работы его никто не ждал.

Его ждали, когда он утром шёл на работу; ждали все: заместитель, помощник, следователи, секретарша и конюх. Когда он заходил в деревянное здание прокуратуры, больше всего ему хотелось увидеть лицо секретарши Тони. У него была любовь с первого её взгляда. Хотя любовь с первого взгляда нередко заканчивается со второго, здесь был другой случай. С каждым днём Тоня нравилась ему всё больше и больше. И чем чаще и пытливее он всматривался в неё, тем соблазнительней она казалась. Но вот беда так беда: она была замужем. Детьми почему-то ещё не обзавелась; может быть, поэтому излучала молодой задор, рвущиеся наружу силы здорового организма искали работу для души и тела.

Однажды зимой, когда в помещении было холоднее обычного, Сапожников подошёл к секретарше, сидевшей за своей печатной машинкой Тоня пожаловалась, что у неё застыли пальцы. Жалоба была высказана мимолётно; возможно, потому, что она не успела отпечатать все документы. Николай машинально взял её за ладонь и увидел, как вдруг порозовели щёки и заблестели восхищением её глаза. Он смотрел в её глаза и больше ничего не видел. Ничего! В последующие дни Сапожников часто вспоминал эти глаза и проклинал себя за то, что дотронулся до её руки.

Есть женщины, в манерах которых проскальзывают еле уловимые тени бесстыдства. Тоня была из таких. В её манере, походке, интонации звучали


струны, затрагивающие слух мужских сердец. Часто Николаю казалось, что Тоня слишком близко, почти вплотную, подходит к нему сбоку, чтобы положить на его стол какой-либо документ. В этот миг у Сапожникова появлялось горящее и неугасимое желание обнять её за талию. Да что там! Желания мгновенно наслаивались и трансформировались: исполни их – и с работы выгонят, и из партии исключат за аморалку. Николай понимал, что близкие отношения могут завести далеко, и молчал изо всех сил. Но всё равно было слышно, о чём он молчит. И опять же – муж! Ему оставалось упиваться её красотой, а упиваясь женской красотой, пьют до опъянения…

Проходили дни, недели. В глазах Тони молодой прокурор уже читал томительное ожидание. При малейшей возможности она стала интересоваться прошлой жизнью Николая, его родителями, его родным городом Куйбышевом… Сапожников почти каждый день раздумывал, как же уехать отсюда, но ничего придумать не мог. Безвыходная ситуация – это всего лишь незнание выхода. И прокурор продолжал ломать голову.

Количество уголовных дел в прокуратуре росло как снежный ком. Николай работал как проклятый и нередко покидал свой кабинет в полночь. Одной пачки папирос на день уже не хватало. Судья и начальник милиции были не в лучшем положении. Периодически Сапожников просил Тоню выйти на работу в выходной день. Она приходила, нет, она прибегала, и у неё был вид женщины, догнавшей своё счастье.

Эта ситуация бесила Николая. Ложась спать, он всё чаще мысленно представлял зовущее тело чужой жены, которое неотвязно преследовало его в сновидениях. «Чёрт-те что! Надо что-то делать! Нужно уезжать!» – твердил он сам себе по утрам, но продолжал двигаться в тупик повседневности...

По итогам первого полугодия Сосновский район лидировал по количеству нераскрытых умышленных убийств. На совещании в краевой прокуратуре Сапожникова отчитали как мальчишку за слабый надзор за работой милиции. Николай реагировал бы на это спокойно, если бы его сняли к чёртовой матери с должности, уволили из прокуратуры и отпустили на все четыре стороны. Но этого не произойдёт. Из практики он знал, что проштрафившегося прокурора непременно отправляют с понижением в другой район заместителем или помощником прокурора.

Расстроенный, обуреваемый желанием побыть в одиночестве и выпить водки, Сапожников вышел из здания краевой прокуратуры и не спеша двинулся навстречу городской суете. Люди тонули в дверях магазинов, надеясь извлечь оттуда что-нибудь дефицитное. По дороге наперегонки мчались автомобили, но пыл их моторов охлаждал красный глаз светофора. Николай свернул в переулок и зашёл в знакомую забегаловку. Сквозь густую пелену табачного дыма с трудом можно было рассмотреть лица посетителей. Не обращая внимания на выкрики, сдобренные порой увесистым матом, буфетчица, на лице которой плавала улыбка, ловко разливала по гранёным стаканам спиртное и чувствовала себя в этой атмосфере как дома.

За одним из столов сидел младший лейтенант, который был также одинок, как звёздочка на его погоне. Зарплата не позволяла прокурору шутить с деньгами, и, взяв у буфетчицы водку и нехитрую закуску, он присоседился к младшему лейтенанту. Офицер с разговорами особо не приставал. Каждый из них сидел и думал о чём-то своём… После стакана водки любой пессимист становится оптимистом. Доедая закуску, Николай пришёл к выводу, что утешением прожитого дня служит день завтрашний. Успокоенный, он встал и, бормоча себе что-то под нос, вышел из забегаловки.

Жизненные испытания редко идут по графику. Вскоре было совершено новое убийство. На сей раз в самой глухой таёжной деревушке убили заготовителя. По горячим следам раскрыть преступление не удалось. Доклад выезжавших в ту деревеньку следователя прокуратуры и начальника уголовного розыска был неутешителен. Сапожников решил ехать сам. Дорога оказалась долгой и муторной. Свой путь он начал на лошади, затем плыл на лодке, потом снова лошадь и опять лодка.

Угрюмый сибиряк, управлявший моторкой, иногда исподлобья бросал взгляды на прокурорский китель Сапожникова и подозрительно молчал. Николай смотрел на таёжные сопки и думал, что всё-таки самые лучшие соседи – это лес, река, горы. Часа через два лодочник вдруг заговорил:

– Вы едете по убийству Грицаева?

– Да, – неохотно отозвался прокурор и в который раз стал рассматривать поразительно громадные кисти рук своего попутчика, которые начали сжиматься в кулаки.

– Зря вы едете.

Сапожников насторожился и ничего не ответил. После долгой паузы лодочник снова заговорил:

– Гляньте: кругом тайга, болото. Убьют вас тут, сунут в болото – и с концами. – При этом лодочник сплюнул за борт и, как бы завершая разговор, добавил: – Зря едете.

Его слова прозвучали как приговор, который осталось привести в исполнение.

Инстинкт самосохранения подтолкнул руку прокурора к кобуре. Убедившись, что пистолет на месте, Сапожников закурил и, не сводя глаз с лодочника, стал настойчиво думать, что делать дальше. Он был обижен на судьбу, но интуитивно понимал, что обида – это заблуждение слабых. А слабым он себя не считал. Как же найти умный выход? Безусловно, мудрые мысли толпами не ходят. Нужен всего один, но верный ход…

Когда начало смеркаться, прокурор достал папиросу и, выбросив пустую пачку за борт, крикнул лодочнику:

– Поворачивай назад!

Через полтора месяца Сапожникова вызвали в Красноярск на бюро крайкома партии. Когда он, немного робея, вошёл в просторный кабинет, ему предложили присесть на сиротливо стоящий стул. Не успел он всмотреться в усталые лица членов бюро, как услышал, что поступило анонимное письмо, автор которого сообщает, что отец Сапожникова ранее был раскулачен, а старший брат судим. И всё это Сапожников скрыл при поступлении в юршколу. Николай внешне спокойно выслушал вопросы и ответил, что всё это соответствует действительности.

Вскоре он был исключён из ВКП(б), снят с должности и уволен из прокуратуры, хотя в анонимке не было ни единого слова правды. Быстрое течение жизни размывает берега обыденности. Получив «волчий билет», Сапожников вернулся в свой родной Куйбышев, где начал новую жизнь.

Раны, которые наносит время, оно само и зализывает. В дальнейшей жизни Сапожникова было немало хорошего, около сорока лет он проработал адвокатом. Сделка с совестью прошла успешно.

Он часто вспоминал ту анонимку, которую написал сам на себя. Тоню он почти не вспоминал и давно забыл её лицо. Наверное, потому, что за любовь часто принимают её тень. А может быть, многое в памяти стирается, чтобы сделать новую запись.



Сейчас он на пенсии, живёт в своём родном городе. Жизнь Сапожникову продолжает улыбаться, но глаза её остаются холодными.


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница