Н. В. Злыднева (Москва) Одежда и время: ветхая одежда как палимпсест




Скачать 143.3 Kb.
Дата29.03.2016
Размер143.3 Kb.


Н.В.Злыднева

(Москва)
Одежда и время: ветхая одежда как палимпсест
Являясь важнейшим семиотическим маркером и подсистемой предметного кода культуры (Богатырев 1971, Толстая 2005), одежда может быть рассмотрена в составе фундаментальных противопоставлений жизнь/смерть, мужское/женское, новое/старое. В настоящей статье предполагается рассмотреть второй компонент последней из названных пар – старая, ветхая одежда как мотив советской литературы 1920–30-х годов в аспекте его места в поэтике авангарда, особенно авангарда «на излете», в том числе авангарда изобразительного, а конкретнее в связи с фигурой палимпсеста. Таким образом, тема ветхой одежды рассматривается в контексте проблемы взаимопереводимости кодов (в данном случае вербального и визуального) на основе изучения механизма переключения уровней художественного текста, а также взаимодействия семантики и синтагматики. Эта проблема имеет значение для изучения эпохи и культуры в целом: предложенные решения позволяют выявить комплексы коннотаций, уходящих вглубь славянской (и общеевропейской) традиции, но при этом участвующих в выработке языка новых форм искусства.

Координаты одежды в предметном мире человека описываются в категориях человеческой жизни как времени и тела как пространства. Телесность одежды отмечалась о. Павлом Флоренским, который писал: «Одежда — часть тела. <…> коль скоро за телом признана способность конкретно являть метафизику человеческого существа, — в этой способности нельзя отказать одежде, которая, как рупор, направляет и усиливает слова свидетельства, произносимые о своей идее — телом» (Флоренский). Бренность тела метонимически осмысляется в культуре как ветхость одежды. Встроенность жизни человека в линейное историческое время посредством одежды отмечается в моде, которая, впрочем, в соответствии с исторической цикличностью и семиотической типологией, имеет тенденцию повторяться в своих основных структурных свойствах (Лотман 2000). Встроенность отдельного индивида в традиции этнического и регионального сообщества отмечается в ритуальной одежде, соответствующей циклам жизни (рождение, свадьба, похороны – см. Узенева, Толстая 2005). Мотивная валентность время + одежда может маркировать не только циклическое, но и линейное время собственно человеческого (метафизического, а не исторического) существования. Перефразируя классика, можно сказать, что новая одежда нова одинаково, а каждая старая – стара по-своему, неся на себе отпечаток тела-личности владельца, а также специфического, личного времени как протекания его жизни. Поэтому старая одежда выступает в литературном тексте не только как метонимия изменяющегося во времени телесного облика, но и как метафора жизни человека, быстротекущего индивидуального бытия. На это счет у сербов есть поговорка: Шта jе то живот – пар зимских капута [Что наша жизнь – пара зимних пальто – пер. Н.З.]. Примером может служить и стихотворение Баратынского «Халат» (1874-76) со знаменитыми строками Жизнь наша в старости — изношенный халат и далее – Как мы состарились, состарился и он; В лохмотьях наша жизнь, и он в лохмотьях тоже (Баратынский ).

По признаку ветхости циклическое и линейное время одежды существенно различаются. В традиционной культуре ценность имеет добротная одежда и потому акцентируется соответствие именно такой одежды ритуальному событию и социальному положению. В безотходном производстве костюма народов Севера нет места старому: истершаяся меховая одежда идет на изготовление обуви (Бодрова 2004). Одежда по признаку новизны в христианской традиции в ценностном отношении маркирована амбивалентно. Так, новизна одежды положительно отмечена в Евангелии, где она символизирует новый мир Христа: новые/ветхие одежды как молодое вино / старые мехи: И никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небеленой ткани, ибо вновь пришитое отдерет от старого, и дыра будет еще хуже. (МФ 9, 16). Но при этом ветхие ризы выступают также и как положительный признак, являясь знаком смирения у отцов церкви – в русской традиции худость риз возлюбил святой, юродивый, нищий (см., например, в житиях Феодосия Печерского, Иосифа Волоцкого, Евфросинии Суздальской, а также многочисленных подвижников (иеромонах Исакий) и др. Продолжая именно эту линию семантики старой одежды, В.Н.Топоров писал: «Ветхая одежда для ее носящего не неудобство, не изъян, и не жертва, а скорее потребность – не столько тела, сколько души, знаки принятия-включения одежды в человеческую близость, повод к самоумалению» (Топоров 1995, 62). Темпоральная метафизика одежды открывает пограничный статус ветхой одежды: она – «вещь, дошедшая до своего края» (Топоров 1995). За этим краем – ее гибель или новая жизнь (перелицовывание/перешивание). Тем самым ветхие ризы становятся глубинным следом ритуальной семантики, отсылающей к утопии. Старая одежда выступает как предикат-квинтэссенция трансформации, своего рода эпифании. Такова инволюция материи у Гоголя: халат Плюшкина превратился в юфть (о мотиве преображения в связи с одеждой см. Жолковский 2006).

Ценностный статус новой одежды укрепляется с утверждением в культуре мифологемы новизны, с авангардом, то есть в эпоху декларируемого торжества линейного времени, его необратимости. В качестве знака трансформации во времени ветхая одежда отмечена системой оппозиций новое/старое как прошлое/настоящее. Субпредикаты старой одежды: признак утраты новизны (поношенная) и как следствие – возникает линялая (утрата первоначального цвета и яркости), оборванная/драная (утрата первоначальной целостности), грязная (утрата первоначальной чистоты) одежда – все эти предикаты расположены на линии новое/старое, где доминирует семантика непрочности индивидуального существования, утраты и ущерба. Исключение в ХХ веке составляет положительная маркированность старой одежды в мире заключенных ГУЛАГ’а с его инверсированной аксиологией, где поношенная одежда эквивалентна памяти о доме и воле (Курносиков 2008). В этом мире перевернутых ценностей (выстроенном наподобие загробного мира в традиционном сознании) старая одежда служит и символом успешности человека, а также знаком его более высокого статуса как осужденного: На нём были изношенные бурки… – сразу видно по 58 сидит (Шаламов, цит. по: Курносиков 2008).

Однако есть один субпредикат, выходящий за рамки противопоставления новое/старое: это прозрачность ветхой одежды как вторая часть оппозиции скрывать/открывать в значении разоблачать (ср. первоначальную семантику раз-облачать, то есть ее свойство обнажать то, что призвано быть скрытым для глаза (обнаженные части тела, исподнее и т.п.). В этом своем свойстве ветхая одежда приходит в противоречие с базовой бытовой функцией одежды, призванной скрывать, согревать и защищать человеческое тело. Причем, частичная нагота, являющаяся атрибутом тела, облаченного в старую одежду, предполагает обнажение невольное, оно – функция от времени, знак его разрушительного воздействия. В этом смысле старая одежда семиотически попадает в один ряд с архитектурными руинами, являющими собой в культуре одновременно и символ «мерзости запустения», и воспетого в романтизме знака памяти. Таким образом, старая одежда обладает значительно большим метафорическим потенциалом в художественном тексте, она активно генерирует дополнительные смыслы, в отличие от новой или нейтрально маркированной по признаку новизна/старость одежды. Если новая одежда скрывает (маска, конвенциональный – немотивированный – знак), старая – обнажает (ср. знаменитая гоголевская метафора – прореха на теле человечества). Последнее – единственное из не-утрат источник прозрачности. Говоря о функции сокрытия/обнажения тела о.Павел Флоренский трактует одежду как семиотический механизм означивания телесности посредством частичной отмены ее как зримого предмета: «Обнаженная фигура не то что непристойна или некрасива, а была бы метафизически менее внятной, в ней труднее было бы прозреть суть просветленной человечности». В отличие от новой одежды из прозрачного материала, в свойствах которой акцентирование тела или отдельных его частей выступает изначально заданным, прозрачность старой одежды – суть незаданное обнажение, являющееся знаком времени человеческой жизни, метонимией истоньшения плоти.

Обнажение значений как семиотический прием выступает в форме фигуры палимпсеста. Принцип многослойности организации текста как экспликация его структуры признан разом свернуть его пространственно-временные координаты и при этом развернуть многоуровневость компонентов высказывания. Как фигуру речи в контексте риторики эпохи можно рассмотреть и мотив ветхой одежды. В качестве семантического палимпсеста она отсылает к христианскому кругу коннотаций (худость риз как знак смирения), а в синтаксическом (прозрачность бытия) – к идее бренности существования, расширяющей отсылку к собственно евангельскому тексту культуры до ветхозаветной истины.

Особое значение, которое палимпсест приобрел в поэтике авангарда, распространившейся и искусстве и литературе первой трети ХХ века в целом, интересно связать с распространенностью мотива ветхой одежды в советской литературе 1920-х годов. Пристрастие художников и писателей этого времени к репрезентации старой одежды, лохмотьев, обносков лишь частично может быть трактовано в плане отражения социальных реалий, то есть как внешняя референция, где мотив обносков в составе негативной топики недостачи и утраты попадает в один ряд с нищетой, голодом, болезнью и прочими следствиями гражданской войны и революции. Выраженная в коде одежды нищета как традиционный знак маргинальности становится в эпоху авангарда знаком протеста художника против сложившихся эстетических и социальных конвенций и выступает в своем негативном статусе как минус-одежда. Выбор этот может и не носить демонстрационно-эпатирующего характера (как желтая рубаха Маяковского) и выступать свидетельством безбытности: в качестве примера приведем неизменно обшарпанный костюм бесприютного Хлебникова.

Среди «возлюбивших худость риз» советских писателей – почти все крупнейшие представители левого фронта в литературном процессе. Мотив старой одежды в их произведениях разнообразен по функциям. Так, Маяковский реализует свойственную авангарду мифологему обновления, при этом доминирующей выступает связь с оппозицией новое/старое: мотив одежды используется поэтом как средство метонимического переноса значения, при этом мотив поношенной одежды образует валентность с мотивом времени: И вдруг / все вещи / кинулись, / раздирая голос, / скидывать лохмотья изношенных имен («Владимир Маяковский», 1913) (о тематизации поиска «вещью» нового знака см.: Цвигун 2008). Но рваная, поношенная, обветшалая одежда – это не просто не-новая (то есть, с минус-признаком) одежда, это иное, самостоятельное значение предиката. Именно в этом плане реализуется мотив у Олеши, где доминирует его коммуникативный аспект, поношенная одежда выступает как знак отказ от коммуникации и осознание ее владельцем своей социальной маргинальности: Если … в день смерти его (Маяковского – Н.З.) матери я не могу пойти на панихиду из боязни обратить на себя внимание именно по поводу оборванной на мне одежды, то, значит, уже в самом моем характере заложена эта оборванная одежда, это нищенство, другими словами, я сумасшедший. В «Египетской марке» Мандельштама мотив также используется функционально: через код обветшалой одежды показан маленький человек на периферии социума – еврейский портной.

У М.Зощенко мотив встроен в оппозицию свой/чужой, мы/они, отечество/заграница, реализуя значение ущербности: Выдай,— говорю,— по приметам. Один,— говорю,— карман рваный, другого нету. Что касаемо пуговиц, то ,— говорю ,— верхняя есть, нижних же не предвидится (рассказ «Баня»); Я прямо скажу – худо и даже безобразно одет. Прекороткие штаны с пузырьками на коленях <> Вот что сокрушает мою личную жизнь – я плохо одеваюсь (рассказ «Мелкий случай»). Именно это значение старой одежды у Зощенко отмечено и А.Жолковским: «Распространенный зощенковский архисюжет (вышедший из гоголевской «Шинели») строится на одновременно буквальном и переносном «раз-облачении» героя, сопровождающемся штрафом, приводом в милицию, побоями и т.п. инвариантной остается тема «непрочности бытия»: человек опускается, ветшают его обувь, шкура, тело» (Жолковский 1999, 193).

У Д.Хармса – аналогичная плюшкинская трансформация. В его повести «Старуха» в описании соседа Саргедона Михайловича проступает мотив старой одежды как обнажающей тело: из--под задравшегося халата торчали голые костлявые ноги, обутые в русские сапоги с отрезанными голенищами и далее про чемодан, куда герой намерен спрятать труп старушки: В нем находились кое-какие вещи: несколько книг, старая фетровая шляпа и рваное белье – то есть, по признаку старой одежды пространство чемодана-гроба гомогенизировано (уравнено, приведено к однородности) с мертвым телом (ср. рассуждения о Плюшкине в «Мертвых душах» как о живом мертвеце).

Во всех отмеченных случаях значение мотива старой одежды варьируются от недостачи и ущерба, составляя часть негативной топики переломной эпохи, до метафоры ветхости существования и мотива преображения, вводящих евангельские коннотации. Элемент прозрачности присутствует почти всегда, однако не образует семантико-синтагматической целостности, будучи обращенным как правило к внешней референции. Вместе с тем, особый интерес представляет внутренняя, поэтическая референция, обнаруживающая соответствие с семантическим палимсестом, где прозрачность ветхой одежды как мотив реализуется в пространственной структуре par excellence.

Писатель, у которого семантический и синтагматический виды фигуры палимпсест органично соединены воедино, это Андрей Платонов. Мотивный комплекс ветхости является центральным в прозе писателя конца 1920-х–30-х годов, выступая одним из главных экзистенциалов (Злыднева 2006). Код одежды, хотя и не относится к ведущим в составе повествования романа Чевенгур и повести Котлован, выстроен в соответствии с этим комплексом, реализуя семантику одежды как знака обветшалости тела/жизни, утраты, обнажения подлинности – наготы. В романе «Чевенгур» ветхость одежды соотносима с ветхостью существования. Ветхость одежды в Чевенгуре имеет место (ветхие овчинки, ветхая шапка), однако еще чаще находит выражение нелексическая концептуализация старой одежды. При этом ветхая одежда осуществляет валентности, характерные для концепта в целом: утрата, память, уязвимость тела: Захар Павлович сидел в сенях и чистил ваксой детские развалившиеся башмаки Александра, чтоб они были дольше целы для памяти. <> Половина людей была одета лишь до середины тела, а другая половина имела одно верхнее сплошное платье в виде шинели либо рядна, а под шинелью и рядном было одно сухое обжитое тело, притерпевшееся к погоде, странствию и к любой нужде (Чевенгур). По признаку защиты тела от внешнего мира и природы одежда эквивалентна человеческому жилью, поэтому обветшалое жилье обнаруживает свойство транспарентности, на уровне мотива реализуя фигуру палимсеста: крыша и потолок в том доме обветшали и расстроились, сквозь них на тело Якова Титыча капала ночная роса, и он зяб от нее, но не мог переменить пристанища, сожалея таракана наравне с собой (Чевенгур).


Рассказ Платонова «Река Потудань» 1936 года – наиболее яркий пример наложения семантического палимсеста на синтагматический в мотиве ветхой одежды. Мотив ветхости применительно к оппозиции новое/старое инверсируется: красноармеец Никита возвратился в родной город, который он новыми глазами увидел как находящийся в состоянии обветшания: у него заболело сердце от вида устаревших, небольших домов, сотлевших заборов и плетней редких яблонь по дворам, многие из которых уже умерли, засохли навсегда (357). В мотиве обветшалого города главный признак – не столько дома, сколько одежда его жителей: худой человек был сейчас в подштанниках, от долгой носки и стирки они сели и сузились, поэтому приходились ему только до колен (356) Одеты люди были в старую одежду, по-бедному, либо в поношенное военное обмундирование времен империализма (358). В описании одежды невесты главного героя – Любы – возникает значимое сопряжение мотива недостачи и обнажения тела в ветхом платьем: австрийские башмаки <> зашнурованные бечевой <> сильно износились <> кисейное бледное платье … доходило ей только до колен … кисея покрывала живое, выросшее, но бедное тело (359).

Мотив одежды, обнажающей то, что должно быть сокрыто, соответствует основной мотивной линии повести – теме проницаемости границы существования. Последняя обозначена символическим стержнем сюжета (река), его ритуальными расширениями – мотивом инициации главного героя (его уход от мира на базар), акцентировкой прозрачности пространства (заглядывание в окна, смотрение под лед замерзшей реки), а также в ониристическом коде, сближающим явь и сон (бредовые видения больного Никиты). Проницаемость жилища восходит к Гоголю: наблюдение В.Н. Топорова о том, что Чичикову дом Плюшкина видится «…не “сплошно”, а “сквозно”, как бы через решетку или сеть» (Топоров 1995, 104), вызывает ассоциации с Платоновым (в Реке Потудани читаем: «… занавесок на окнах теперь не было, по ту сторону стекол виднелась чужая тьма» – РП, 358) и соответствует также ранней его Гоголя, где через «сквозные» ворота бурсаки видят жилище ведьмы.

Проницаемость границы решается также и в коде одежды, травестийных трансформаций последней: свою красноармейскую шинель герой отдает перешить в пальто для Любы, а та, в свою очередь, укутывает больного мужа в материнскую ветхую шаль. Вторая (новая) жизнь старой одежды отсылает к идее возрождения плоти по Н.Федорову, столь значимому для писателя, к теме преображения, то есть актуализируется евангельский код. Перешитое пальто – это и след гоголевской «Шинели» с ее трансформацией признаков (трансформировались, в частности, признаки женское/мужское: шинель воспринималась Башмачкиным как женщина). Имеет место перенесение и признаков, характерное для традиционного менталитета: укрытый материнской ветхой шалью, Никита сам обретает ветхость, эквивалентную молчанию, которое настигло героя в его болезненном бегстве от мира. Таким образом на базе палиндрома реализуется инверсивная семантика мотива: ветхость – это настоящее, имеющее продолжение в виртуальном будущем, целостность и новизна – безвозвратно ушедшее прошлое. Многослойность палимпсеста отсылает как к поэтике авангарда (синтаксический палимпсест в мотиве проницаемости границы открытого/сокрытого одеждой тела), так и к евангельской традиции (семантический палимпсест в мотиве возрождения ветхой плоти, уподобленной сношенной одежде).

Можно сказать, что аналогичным образом эхо авангардного палимпсеста проявилось и в изобразительном искусстве конца 1920 – начала 30-х годов. Имеем в виду прежде всего живопись Павла Филонова, использующую синтагматический палимпсест в создании многозначного изображения как способа расширения семантического поля произведения. Однако наложение изображений в живописи и графике этого мастера нельзя понимать только в прямом смысле. Сотканное из мельчайших частичек-молекул целое композиции подобно увеличительному стеклу «проявляет» общее и эксплицирует сам процесс создания формы. «Сделанность искусства» П.Филонова, как он сам любил называть свой метод работы, демонстрирует принцип прозрачности формы, которая акцентирует своё начало и конец, развернутые во времени, и тем самым отсылает к принципу «прозрачности» в мотиве старой одежды, о которой мы говорили в связи с А.Платоновым.

Следует также отметить и значимость коммуникационного аспекта данного типа проявления палимсеста. Живопись П.Филонова, как и многих других представителей авангарда, делегирует активную роль зрителю, реципиенту, отчасти вчитывающему собственные значения в немиметические прозрачные фигуры, и тем самым активизируется весь процесс коммуникации. Палимпсест как риторическая форма иконической передачи культурной памяти, можно трактовать как коммуникативный механизм, обеспечивающий преемственность текста. Мотив ветхой одежды также выступает как означивание памяти культуры, и отсюда его сверх коммуникативность. Таким образом, метафора прореха на теле выступает в контексте художественного сообщения как своего рода механизм, активизирующий процесс полифонии значений, а мотив старой одежды – позиционирует себя в литературе и искусстве позднего авангарда не только как важнейший экзистенциал, но и фермент коммуникации.
Принятые сокращения:

РП – А.Платонов. Река Потудань // Он же. Государственный житель. Проза, ранние сочинения, письма. М., 1988.


Литература
Богатырев 1971 – Богатырев П.Г. Вопросы теории народного искусства. М., 1971.

Бодрова 2004 – Бодрова А.Ш. Традиционный костюм коренных народов Сибири как отражение эмпирической ментальности // Вестник ТГПУ. 2004. Выпуск 4 (41). Серия: Гуманитарные науки. С. 85–90.

Жолковский – Жолковский А.К. Михаил Зощенко: поэтика недоверия. М., 1999.

Жолковский 2006 – Жолковский А.К. Блистающие одежды. Об одном литературном мотиве. // Вопросы литературы 2006, № 4. Интернет-ресурс: http://magazines.russ.ru/voplit/2006/4/zh11.html

Злыднева 2006 – Злыднева Н.В. Мотивика прозы Андрея Платонова. М., 2006. Глава «Ветхость: между концом и началом».

Курносиков 2008 – Курносиков А. Гулаг: теплые вещи // http://liga1199.ucoz.ru/index/0-23, 2008

Лотман 2000 – Лотман М.Ю. Семиосфера. СПб,. 2000.

МФ – Евангелие от Матфея

Михайлова 2005 – Михайлова К. О семантике странствующего певца-нищего в славянской народной культуре // Язык культуры: семантика и грамматика. М., 2004, с. 138-156. http://ec-dejavu.ru/d/Destitute.html

Толстая 2005 – Толстая С.М. Символический язык одежды / Семантика Традиционной Культуры // Славянская Традиционная Культура и современный мир. Сб. материалов научной конференции. Вып.8. М., Государственный республиканский центр русского фольклора, 2005.

Топоров 1995 – Топоров В.Н. Апология Плюшкина // Он же. Миф. Ритуал. Символ. Образ. М., 1995.

Узенева Интернет-ресурс – Узенева Е.С. Одежда. // Дом Сварога. Словарь Славянская мифология – 2. http://www.pagan.ru/slowar/o/odezhda8.php

Флоренский 1995 – Флоренский П. Иконостас. М., 1995.

Цвигун 2008 – Цвигун В.К. Метафора и метонимия как риторические модели русского авангардизма 1910—1930-х гг. Автореферат на соискание степени кандидата филологических наук. Калиниград, 2008.









База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница