Морис Дюверже политические партии



страница17/23
Дата14.08.2016
Размер6.33 Mb.
ТипКнига
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   23

II. Изменение размеров

Чтобы определить размер партий, обычно рассматривают целый период времени, который позволяет получить среднее значение. И до сих пор мы рассуждали здесь именно о нем. Но такой статический подход обязательно должен дополняться динамическим анализом, раскрывающим колебания “веса” партий в рамках рассматриваемого периода. В каждой стране эти колебания позволяют раскрыть эволюцию политических сил и общественного мнения: социология выборов ведет в данной области интересные исследования. И точно так же можно провести сравнительное исследование эволюции партий в демократических странах в целом, чтобы попытаться определить общие ее формы. [c.368]



Типы изменений

Если рассматривать систему партий в целом, то можно выявить общие типы ее эволюции. Ограничимся здесь достаточно схематичным описанием главных из них: чередования, постоянного разделения, доминирования и синистризма. Чередование свойственно главным образом двухпартийным странам. Оно представляет собой маятниковое движение: каждая партия переходит от оппозиции к власти и от власти – к оппозиции. Классическим примером его по-прежнему служит Англия (табл. 33). В XIX веке парламентское большинство, в течение пятидесяти лет принадлежавшее тори, переходит к вигам (1832–1841 гг.); в 1847 г. оно вновь сменилось незначительным либеральным большинством (перевес в 2 голоса) и таким же консервативным в 1852 г. (8 голосов); либеральным (с 1857 до 1874 г.); консервативным с 1874; либеральным с 1880 до 1886 г. (при поддержке ирландцев в 1885); консервативным в 1886 г.; либерально-ирландским в 1892 г.; консервативным с 1895 до 1906 г. В 1906 г. парламентское большинство вновь возвращается к либералам, которые сумели сохранить его до 1910 г. лишь в союзе с ирландцами; они утратили его в 1918 г. – уже навсегда. Выход на политическую сцену лейбористов нарушает механизм чередования в 1923 и 1929 г., когда ни одна партия не добилась абсолютного большинства, тем не менее, маятниковое движение продолжает вырисовываться: консервативное большинство с 1918 по 1923 г., лейбористско-либеральное в 1923 г., консервативное с 1924 по 1929 г., лейбористско-либеральное в 1929 г. С 1931 г. вновь установилось чередование: консервативное большинство с 1931 по 1945 г., и с тех пор – лейбористское. То же самое наблюдается и в США: после гражданской войны между Севером и Югом республиканцы удерживали большинство в Палате представителей вплоть до 1875 г.; в 1875–1881 гг. им обладали демократы; в 1881 г. им вновь завладели республиканцы, в 1887 – демократы, в 1889 – республиканцы, в 1891– 1895 гг. – демократы,и затем его снова заполучили вплоть до самого 1911 г. республиканцы; демократы добились его в 1911–1921 гг. Между двумя мировыми войнами в 1921– 1931 гг. существовало республиканское большинство, а затем – снова демократическое. До введения пропорциональной системы пример такого же чередования являла и Бельгия (табл. 34). [c.369]

Это маятниковое движение служило объектом самых различных толкований. Гашек в своем исследовании английской политической системы2 сформулировал закон дезинтеграции партии большинства, связанный, как он полагал, с двумя основными механизмами. С одной стороны, отправление власти обязывает партию отступать от своей программы, не сводя ее целиком и полностью лишь к обещаниям, данным избирателям; в результате известная их часть, разумеется, чувствует себя обманутой и отдает свои голоса конкурирующей партии. С другой стороны, сама правительственная деятельность естественно вызывает разногласия внутри партии большинства: усиливается разрыв между непримиримой левой и более умеренной правой. Оппозиционной партии легче сохранить единство, чем правящей: каковы бы ни были расхождения между ее членами, они достигают согласия, чтобы бороться против правящей партии и занять ее место; когда же оно завоевано, эти расхождения вновь проявляются в полной мере. Таким образом, отправление власти имеет своим следствием процесс дезинтеграции правящей партии, что ослабляет ее в пользу соперника. Последний столь же естественно стремится занять ее место, но стоит ему там расположиться, как процесс дезинтеграции оборачивается против него и начинает благоприятствовать побежденной. В целом это описание соответствует действительности. Можно привести множество примеров, свидетельствующих об истощении и даже распаде правящих партий. Расколы английских либералов в конце XIX века, особенно в 1885 и 1892 г., непосредственно подсказали Гашеку его выводы; сюда же можно отнести и кризис лейбористской партии в 1931 г.; внутреннюю борьбу в либеральной партии Бельгии в XIX веке, из-за чего ей пришлось уступить место католикам, etc.

Однако чередование обнаруживается главным образом в двухпартийных режимах, а деградация правящих партий – явление всеобщее, поэтому второе все же недостаточно объясняет первое. Очевидно, весьма важную роль играет число партий: чередование предполагает дуализм. Но существенным фактором выступает и избирательный режим. Уже отмечалось, что мажоритарное [c.370] голосование в один тур имеет тенденцию к сверхпредставительству наиболее сильной партии (это означает, что в парламенте она получает процент мест, превышающий процент полученных ею голосов – по отношению ко всем поданным в стране) и заниженному представительству наиболее слабой. Как следствие, усиливаются колебания электората, но само по себе это еще не ведет к чередованию, а всего лишь делает его более заметным. Истинное действие избирательного режима проявляется косвенно: мажоритарные выборы с единственным туром ведут к дуализму партий, а уже сам дуализм ведет затем к их чередованию. Тем не менее, совпадение мажоритарного голосования с двухпартийностью не абсолютно: чередование можно встретить и там, где приняты избирательные коалиции. В Нидерландах, например, до введения пропорциональной системы отмечается почти правильное чередование партий консервативного большинства (образуемого католиками и антиреволюционной партией) и либерального (образуемого либералами и радикалами): консервативное большинство в 1888 г., либеральное в 1891–1901 гг., консервативное в 1901, либеральное в 1905, консервативное в 1909, либеральное в 1913 г. Такое же регулярное чередование, как и в Англии.

Чередованию партий у власти прямо противостоит стабильное ее разделение между ними: первое соответствует большей подвижности размеров партий, тогда как разделение – большей их стабильности. Стабильное разделение власти объясняется отсутствием значительных колебаний парламентского представительства партий в течение достаточно длительного периода. Два момента должны быть приняты здесь во внимание: малая амплитуда разрывов в количестве мест, получаемых одной и той же партией на двух следующих друг за другом выборах, и редкость каких-либо долговременных процессов. Ясно, что фиксировать точную количественную границу для определения первого момента затруднительно. Тем не менее наблюдение подсказывает, что разрывы, не превышающие 5% общего количества парламентских мест, следует рассматривать как малые, и от 5% до 10% – как средние. Если последние носят характер исключения, а малые выступают правилом, можно говорить о стабильном разделении власти, Нужно также, чтобы эти разрывы, как бы малы они ни были, не проявлялись всегда в одном и том же направлении: в противном [c.371] случае происходят глубокие изменения – медленные, но реальные. Ясно, что абсолютная неподвижность не достигается никогда, но в некоторых странах имеют место четко выраженные периоды стабильности. В иные моменты перегруппировку партий вызывают технические или политические причины: прежнее соотношение сил сменяется новым. Но равновесие затем имеет тенденцию восстанавливаться. Так, война 1939–1945 гг. вызвала перегруппировку партий в стабильных странах, как к этому привела в свое время и вой на 1914 г., а также избирательные реформы начала века. В период между двумя мировыми войнами, напротив, явно наблюдается стабильность.

Три страны в период 1919–1939 гг. производят впечатление особенно стабильных в политическом отношении: Нидерланды, Швейцария и Бельгия. В Нидерландах число парламентских мест, полученных одной партией, колебалось от выборов до выборов не выше 4% по отношению к их общему количеству. К тому же такое колебание в 4% происходит всего дважды: в 1925 г. у социалистов, когда они перешли от 20 к 24%, и в 1922 – у исторических христиан (с 7 до 11%). Колебания в 3% также редки – их всего пять случаев; наиболее часто они составляют 1-2%. С другой стороны, не наблюдается здесь и каких-либо медленных долговременных процессов, кроме ослабления либеральной партии, которая от 10 мест в 1918 перешла к 4 в 1937 г., что составляет только потерю 6% общего количества парламентских мест на протяжении 18 лет и 6 выборов. Стабильность Швейцарии еще более абсолютна. Там, правда, можно найти разрыв и в 5% (партия крестьян и буржуа в 1931–1935 гг.), но он единственный в своем роде. Закат последней обнаруживает точно те же параметры, что и закат партии голландских либералов: утрата 6% общего количества парламентских мест в период 1922–1939 гг. Совсем не встречается разрыв в 4%, и лишь однажды – 3% (социалисты в 1919-1922 гг.). В Бельгии фламандско-националистический и фашистский кризис 1936 г. вызвал довольно резкий скачок: он отнял 16 мест у католической партии (или более 8%, учитывая общее увеличение численности депутатов), и принес 21 место роялистам, которые их совсем не имели, а кроме того – 8 мест фламандским националистам (рост более чем на 4%). Если не считать этого кризиса, общая стабильность весьма велика; разрывы [c.372] приблизительно около 5% обнаруживаются всего лишь дважды: у социалистов в 1921–1925 и у либералов в 1936–1939 гг. Даже во время самого кризиса 1936 г. максимальный разрыв достигал всего лишь 10% от общего количества депутатских мест (21 у роялистов при 202 в целом) – величина незначительная.

Влияние избирательного режима представляется очевидным. Стабильность Голландии, Швейцарии и Бельгии – прямой результат системы пропорционального представительства (табл. 35). В странах старой демократии общественное мнение стабильно – это естественно; соотношение голосов, собираемых партиями, почти неизменно от выборов к выборам: адекватно воспроизводя в парламенте распределение голосов между партиями в стране, пропорциональная система отражает эту фундаментальную стабильность. “Плавающие голоса” слишком малочисленны, чтобы повлечь за собой ощутимые изменения в положении партий. Пропорциональная система, применяемая в странах, которые и сами по себе изначально стабильны, приводит к консервации представительства, почти полному его замораживанию. И не один лишь фактор избирательного режима тому причиной; он, кстати, влияет не столько своим действием, сколько нейтральностью. В том-то и дело, что в силу своего пассивного характера пропорциональная система лишь точно регистрирует сами по себе слабые – как оно и есть в действительности – колебания общественного мнения, ничего к ним не добавляя. Немаловажную роль играет и склад национального характера: примечательно, что жители всех трех рассмотренных нами стран от природы уравновешенны, невозмутимы, спокойны. И еще более примечательно, что разделение голосов между партиями стабильнее в Швейцарии, нежели в Нидерландах, и гораздо менее стабильно в Бельгии: эти различия представляются вполне соизмеримыми с различиями в степени национальной уравновешенности. Вместе с тем, даже в молодой и нестабильной Ирландии разрывы от одних выборов к другим в 1920–1939 гг. редко превышали 10%. Словом, стабилизирующая роль режима пропорционального представительства не абсолютна: далеко не все страны с этой системой могут быть отнесены к категории “стабильного разделения ”, а вместе с тем, напротив, в эту категорию входят и страны не пропорционалистские. Первый вариант иллюстрирует [c.373] пример скандинавских государств, особенно – Норвегии, где пропорциональной системе сопутствуют явления доминирования. Второму соответствует пример Франции, где мажоритарное голосование в два тура в период между двумя мировыми войнами сопровождалось достаточно ярко выраженной стабильностью.

Во Франции стабильность, конечно, не была такой абсолютной, как в вышеприведенных странах; но все же и здесь она весьма значительна. Ее трудно измерить с той же точностью, что и в других государствах, по причине изменчивости и размытости партий, главным образом партий правой: достаточно четкие границы имеют только радикалы, социалисты и коммунисты. Тем не менее довольно ясно видно, что от одних выборов к другим разрыв в количестве полученных мест никогда ощутимо не превышал 10% от общего их числа. Максимальная амплитуда достигнута коммунистами в 1936 г. – плюс 62 места (на 608 депутатов) и радикалами – минус 42 (или 7% от общего числа). В других случаях этот показатель едва достигал 5%. Но это сравнение ограничивается результатами трех выборов – 1928, 1932 и 1936 г.: в 1919–1939 гг. лишь они прошли при мажоритарном голосовании в два тура. Второй тур явно сглаживал колебания первого. Сложная игра снятия кандидатур, позволявшая поочередно то одной, то другой союзной стороне извлекать выгоду из успехов партнера, в конце концов ограничивала амплитуду этих выигрышей и вела к потерям каждой. В случае, когда друг другу противостоят две большие прочные коалиции, теоретически возможно, чтобы сглаживались лишь индивидуальные колебания, но не общее соотношение сил между двумя блоками; к тому же осмысление результатов первого тура может побудить некоторых умеренных избирателей – из опасения слишком резкого колебания – во втором туре изменить свою позицию. Но подобная прочность союзов – редкость. На деле амплитуду разрывов между двумя большими коалициями уменьшает гибкость партий центра. Во Франции, например, глобальные колебания сами по себе достаточно слабы. Насколько размытость большинства партий позволяет их измерить, можно считать, что в 1928–1932 гг. правая сократила (а левая увеличила) свое представительство приблизительно на 6% (в том и другом случае – по отношению к общему числу парламентских мест); и что в [c.374] 1932–1936 гг. левая приобрела (а правая потеряла) приблизительно около 10%3.

Французские партии Третьей республики, больше демонстрируют пример медленного, но неуклонного скольжения влево, нежели стабильного разделения: их эволюцию также можно отнести к третьему типу – синистризму. Мы уже рассмотрели одну из его форм – рождение новых партий, расположенных в политическом спектре левее старых, вызывающее сдвиг последних вправо и порой имеющее своим следствием их исчезновение или слияние между собой. Синистризм может приобретать и другие весьма разнообразные формы: ослабления всей совокупности партий правой в пользу партий левой, без исчезновения прежних или создания новой партии (Франция в 1924–1939 гг.); сохранения общего равновесия между двумя блоками при внутренней эволюции каждого из них, когда либералы растут в ущерб консерваторам, социалисты – радикалам или коммунисты – в ущерб социалистам (к этому типу приближались Швеция и Дания в период между двумя мировыми войнами); замещения старой партии левой новой, более динамичной и более радикальной (Англия); подъема крайне левой партии в ущерб всем другим (Норвегия между двумя войнами), etc. Синистризм – это выражение в политической сфере той социальной эволюции, которая создавала “новые слои”, вынужденные добиваться доступа к власти в период, когда современная система политических партий выступает уже сложившейся и достаточно развитой. Этот феномен представляется всеобщим за одним главным исключением – Соединенных Штатов. Оно, несомненно объясняется весьма слабым значением политики для развития страны и повседневной жизни ее граждан на протяжении XIX и начала XX века, и особенно социальной структурой американского Союза, который никогда по-настоящему не знал такого расслоения на классы, как Европа.

Постараемся выявить различие между синистризмом реальным и видимым. Чтобы иметь верный взгляд [c.375] на движение левой, допустим, во Франции, недостаточно вычислить голоса, полученные партиями в различные следующие друг за другом отрезки времени, и определить успехи левой и потери правой. Нужно принять во внимание снижение первоначального динамизма партий левой, что перемещает их влево по мере того, как они растут и стареют. Республиканец образца 1875 г. голосовал бы за радикалов в 1901, за социалистов – в 1932 и за коммунистов – в 1945 г. В известной мере такая эволюция соответствует сдвигу республиканца 1875 г. влево; а в какой-то мере – и попятному движению самой левой к республиканцу 1875 г. При Третьей республике французы, конечно, левели, но и сама левая также смещалась в сторону французов: она тоже прошла свою половину пути. Так, пассажиру поезда, остановившегося на вокзале, движение соседнего состава на север представляется движением на юг. Это наблюдение более приемлемо в политическом, нежели в социальном плане: старея, идеи левой утрачивают остроту, но восхождение низших классов остается. И наоборот: случается, что реальный синистризм оказывается сильнее видимого. Внешне в Соединенных Штатах, например, не отмечается никакого сдвига влево, все старые партии остаются на месте; внутренне же демократическая партия медленно эволюционирует в сторону относительного прогрессизма, хотя это никак не сказывается на масштабе партии, о чем мы здесь ведем речь; вопрос связан с проблемой отношений между конкуренцией партий и реальными расхождениями мнений.

Можно было бы с тем же успехом привести в качестве примера третьего типа эволюции ситуацию французских партий времен Третьей республики: партия радикалов действительно проявляла там довольно определенно выраженную тенденцию к доминированию. И на этом следует особо остановиться. Франсуа Перру, описывая доминирующие нации и доминирующие фирмы, показал значение фактора доминирования в политической экономии. История идей подсказывает понятие доминирующей доктрины: в каждую эпоху какое-то учение создавало основные интеллектуальные рамки, общую инфраструктуру мысли, так что даже противники не могли критиковать или опровергнуть его, не используя для этого его же принципы мышления. Так было с христианством в средние века, с либерализмом в XIX веке. Создавая свою [c.376] теорию, Маркс пользовался аргументами, взятыми у либерализма, он обратил против него его собственную логику: он был последним из либералов. Сегодня сам марксизм имеет тенденцию занять место доминирующей доктрины: с ним можно реально сражаться лишь с помощью его собственной диалектики. Подобные феномены встречаются порой и в развитии партий: пусть не всем странам известна доминирующая партия, но для некоторых ее существование представляется установленным. Не будем только смешивать доминирующую партию с партией мажоритарной, или партией парламентского большинства. Партию можно назвать мажоритарной, когда ей одной принадлежит более половины всех парламентских мест. Если политическая структура такова, что партия способна достигнуть указанного положения посредством обычного использования институтов, то говорят, что эта партия – мажоритарная. Понятие доминирующей партии имеет иной смысл: партия может стать доминирующей и этом случае, если она никогда не была мажоритарной и никогда ею не будет, разве что свершится чудо. Таков случай радикалов в период Третьей республики. При двухпартийном режиме, где каждая из партий – это в принципе партия мажоритарная и одна из них неизбежно это большинство завоевывает, доминирующей партии обычно не бывает.

Так что же такое доминирующая партия? Это прежде всего партия более крупная, чем другие; она идет во главе всех и достаточно явно дистанцируется от своих соперников на протяжении известного времени. Понятно, что это превосходство оценивается глобально, в целом за рассматриваемый период. В виде исключения соперники могут и опередить ее раз-другой, но так, что она не теряет при этом своего характера – по крайней мере условиях двухпартийного режима. Здесь партия считается доминирующей, если она сохраняет парламентское большинство в течение длительного периода политического развития. В виде исключения она может потерять его на одних выборах в силу того педалирования подвижек общественного мнения, которое свойственно мажоритарному голосованию; но все же она сохраняет свое общее превосходство. В условиях многопартийного режима, основанного на пропорциональной системе или выборах в два тура, подобный сбой обычно означает конец доминирования. Но не любую партию, количественно [c.377] превосходящую другие в течение некоторого периода времени, следует считать доминирующей: на этот материальный элемент накладываются элементы социологические. Доминирующая партия – это партия, которая отождествляется с какой-то определенной эпохой; ее доктрина, ее идеи, ее методы, в известном смысле сам ее стиль совпадают с соответствующими характеристиками эпохи. Так говорили о “Радикальной республике”, хотя многие французы и республиканцы не были радикалами: но радикальная партия действительно олицетворяла Третью республику, определенную фазу ее истории. Кто кого создал по своему образу и подобию: эпоха партию, или партия эпоху, – вопрос риторический; но само тождество их бесспорно. Точно так же скандинавские государства, например, отождествляют сегодня с их социалистическими партиями, как во второй половине XIX века Англию отождествляли с либеральной партией и как сегодня имеется тенденция считать ее олицетворением лейбористскую партию. Доминирование – скорее феномен влияния, нежели проблема количественного измерения; а равно здесь перед нами и феномен веры. Доминирующая партия – партия, которой общественное мнение больше других верит. Эту веру можно сравнить с той, что определяет легитимность власть имущих: они отличны друг от друга и все же родственны между собой. Даже противники доминирующей партии и граждане, отказывающие ей в своих голосах, признают ее превосходство и влиятельность: это для них прискорбно, но – факт.

Доминирование, по существу, не какая-то особая форма развития партий, а особое свойство, которое могут приобретать другие формы. Доминирование может совпадать с чередованием, стабильностью или синистризмом, несколько изменяя их первозданную физиономию. В двухпартийных режимах оно замедляет маятниковое движение: вместо чередования после каждых выборов мы сталкиваемся с чередованием длительных периодов, и рамках которых царит относительная стабильность; в действительности, вопреки распространенному мнению, замедление чередования оказывается гораздо более частым, чем смена большинства на выборах. Например, в Англии в XIX веке сперва почти непрерывно, вплоть до 1832 г., доминировали тори; затем доминирование перешло к вигам и до 1886 г. они уступали его только трижды (или на 18 лет из 54). В Соединенных Штатах в качестве [c.378] доминирующей партии от избрания Линкольна до избрания Рузвельта можно рассматривать республиканцев: на протяжении 72 лет (1861–1933 г.) президентский пост принадлежал демократам только 16 лет, большинство в Сенате – 10, в Палате представителей – 22 года. Демократы одновременно держали в своих руках президентство и большинство в обеих палатах лишь в течение 6 лет (1893–1895 и 1913–1917 гг.), республиканцы – в течение 38 лет. Они абсолютно доминировали с 1861 по 1875, с 1897 по 1911 и с 1921 по 1933 г.; только в период 1875– 1897 гг. наблюдается относительное чередование (исключая войну 1914 г. и президентство Вильсона). Но с 1933 г. Америка вступила в фазу доминирования демократической партии: она непрерывно сохраняла президентство и утрачивала большинство в Сенате и Палате лишь на краткий срок в 2 года, 1947–1949 (табл. 36). В Бельгии либеральная партия доминировала с 1848 по 1870 г., с перерывом только на 2 года (1855–1857); начиная с 1884 г. устанавливается, напротив, доминирование католиков, которое, невзирая на всеобщие выборы и систему пропорционального представительства, длится вплоть до 1914 г. (табл. 34).

Во Франции с 1905 г. намечается доминирование партии радикалов: практически оно не прекращалось вплоть до 1940 г., поскольку правое крыло радикалов обычно имело известное влияние на консервативные правительства, даже в период Национального блока. Это, как уже говорилось, способствовало укреплению общей стабильности. То же самое можно сказать о доминировании с 1874 г. в Швейцарии партии радикалов, которая утратила большинство только в 1919 г. Наконец, в скандинавских странах восхождение социалистических партий к положению доминирующих имело своим следствием общее полевение и совпало с синистризмом. В Норвегии это Двойное движение выглядит достаточно определенно: начиная с 1927 г. все крупные партии теряют места в пользу только социалистической, которая таким образом поляризует голоса, полученные от центра и от правиле; ее восхождение продолжается и после 1930г.; в 1945 г. она достигает абсолютного большинства и сохраняет его в 1949 г. Пример Швеции и Дании представляется менее убедительным. Синистризм принимает там более завуалированные формы: рост аграриев в ущерб консерваторам, социалистов – в ущерб радикалам и в [c.379] целом второй группы по отношению к первой (Швеция до 1944 г.); в Дании – стабильность консерваторов, но падение аграрной левой и радикалов при подъеме социалистов. Доминирование там точно так же менее выражено: в Швеции социал-демократы получили большинство лишь однажды, в 1944 г.; в Дании они его никогда не имели; в обеих странах послевоенные выборы изменили соотношение сил (пробуждение датской левой и шведских либералов) и ослабили социалистическую партию (табл. 37).

Доминирование обладает явно стабилизирующим действием, с чем бы оно ни совпадало – с чередованием, разделением или синистризмом. Оно замедляет ритм маятникового движения, сглаживает резкость полевения, ибо доминирующая партия занимает положение, аналогичное положению партий парламентского большинства: продолжительное исполнение правительственных обязанностей умеряет ее демагогию и склонность к инновациям. Когда левая партия становится доминирующей, ее революционная устремленность притупляется: внешне синистризм усиливается, но реально он ослабевает. Доминирование стабилизирует политическую жизнь, хотя в то же время делает ее пресной. Власть истощает доминирующую партию, она теряет свою энергию, склерозируется. Вновь обращаясь к рассуждениям Гашека, можно показать, что любое доминирование несет в самом себе те элементы, которые его разрушат. В целом доминирование имеет тем не менее положительный эффект, особенно в случае многопартийного режима. Оно дает возможность сложиться относительно прочному большинству вокруг доминирующей партии, независимо от того, достигает ли она доминирования одна, в качестве центра коалиции, или формируя однородное правительство меньшинства, поддержанное союзниками. В этом смысле интересно исследовать роль радикальной партии при Третьей республике во Франции и современных скандинавских социалистических партий, несмотря на их существенные различия: ведь радикалы принадлежат к центру, а социалисты – к левой. В частности представляется, что только статус доминирующей партии позволяет сформировать долговременный кабинет меньшинства, который был бы не просто техническим правительством: такая практика довольно развита в Скандинавии. [c.380]

Нормальная эволюция и внезапные изменения

Типы, которые мы определили, касаются всей совокупности системы партий в продолжение известного периода. Но история порой являет нам неожиданные изменения равновесия: переход от одного периода к другому принимает форму перелома, а не эволюции. Иногда такая мутация выступает как следствие какого-то внутреннего или внешнего события: конец доминирования республиканцев и начало доминирования демократов в Соединенных Штатах в 1933 г. – результат Великой депрессии и американской “новой экономической политики”; перегруппировка партий в Бельгии после войны 1914 г. была вызвана концом доминирования католиков и восхождением социалистической партии. Наиболее часто глобальные мутации системы партий – это результат избирательных реформ или обновления тактики партий. Так, в Нидерландах отказ от союзов вызвал в 1868 г. крах предшествующей относительной стабильности и тенденцию доминирования либеральной партии; избирательный закон 1896 г. положил этому конец и установил новое равновесие, которое опрокинула введенная в 1918 г. пропорциональная система. Во всех странах, где последняя была принята, она коренным образом видоизменила взаимное соотношение партий. Диаграммы, показывающие парламентское представительство партий после каждых следующих друг за другом парламентских выборов в Швейцарии, Бельгии и скандинавских странах, предлагают нам совершенно различную картину до и после введения пропорциональной системы. В этой сфере влияние избирательной системы значительно: соответствующий вес партий зависит не только от общественного мнения, но и от техники его выражения. Далее мы еще выявим фундаментальные следствия этого факта для сущности политического режима.

Помимо глобальных мутаций системы партий, которые часто имеют своим результатом смену одного типа эволюции другим, встречаются мутации особые, присущие одной партии и не меняющие общего характера развития. Речь идет не о смене периода, а о внезапном перемещении партии в рамках одного и того же периода: таким было стремительное восхождение национал-социализма в Германии начиная с 1930 г., резкая вспышка роялизма в Бельгии в 1936 г. и последовавшее за ней столь же резкое [c.381] его падение. Никакие избирательные манипуляции с целью изменить выражение общественного мнения здесь не замешаны: изменилось само общественное мнение. Это произошло в форме резкого скачка настроений, эмоционального потрясения. Такие взрывы эмоций и скачки на строений обычно дело рук ничтожного меньшинства: они являются иногда легкими колебаниями больших партии, но в то же время могут объясняться и кратковременны ми успехами малых партий. Иногда они распространяют ся внезапно, подобно эпидемии. На положении партии эти исключительные мутации общественного мнения отражаются весьма неоднозначным образом. Преобладаю щим здесь выступает влияние избирательного режима, которое может привести даже к установлению иного тин.1 эволюции. Но нужно со всей силой подчеркнуть главное: влияние избирательного режима коренным образом различно в зависимости от того, идет ли речь о нормальной эволюции общественного мнения или чрезвычайных его мутациях. Если назвать способность избирательной сие темы преобразовывать колебания общественного мнения в колебания веса политических партий чувствительностью, то можно констатировать, что ее чувствительности к нормальным колебаниям мнений и чувствительность к эмоциональным их сдвигам не совпадают. Один способ голосования может быть нейтральным в отношении первых и очень восприимчивым по отношению ко вторым: в этом случае он будет иметь своим следствием как тенденцию к стабильному разделению, так и тенденцию к неожиданным и многочисленным изменениям. Другой, напротив, усиливая нормальные колебания мнений и вся чески приглушая резкие их мутации, может подтолкнуть к чередованию и сдвигам, оказав стабилизирующее воздействие. Следовательно, чтобы понять изменение веса политических партий, необходим системный анализ чувствительности различных избирательных режимов по отношению колебаний общественного мнения.

Схематически это можно выразить в следующих формулах: 1) система пропорционального представительства нечувствительна к нормальной эволюции мнений и весьма восприимчива к внезапным его мутациям, даже временным и слабым; 2) мажоритарное голосование и один тур весьма чувствительно к нормальной эволюции, но не реагирует на внезапные мутации, если только они не будут мощными и продолжительными; 3) мажоритарное [c.382] голосование в два тура относительно мало чувствительно как к нормальной эволюции мнений, так и к внезапным их мутациям. Как обычно, эти формулы отражают лишь общие основные тенденции и могут быть коренным образом модифицированы действием других факторов; они допускают многочисленные исключения.

Мы уже охарактеризовали стабилизирующую роль пропорциональной системы в отношении нормальных колебаний общественного мнения. Но природе эти нормальные его движения крайне слабы и распознать их можно лишь с помощью измерительных инструментов, в принципе аналогичных сейсмографам, которые улавливают не воспринимаемые нашими органами чувств колебания земной коры, увеличивая их силу. Верно преобразуя распределение голосов в распределение мест, не преувеличивая их колебаний, пропорциональная система ведет к укреплению положения партии. Вместе с тем ее нечувствительность в отношении нормальных колебаний общественного мнения не всегда влечет за собой стабильное разделение и абсолютную неподвижность: пропорциональная система с равным успехом может совпадать и с феноменом доминирования. Незначительные смещения голосов на каждых выборах, если они происходят в одном и том же направлении, в конечном счете порождают более обширные сдвиги – при условии, что эти смещения будут продолжительными и регулярными. Восходящая тенденция скандинавских социалистических партий после 1919 г. типична: о ней кстати, сложно было бы говорить, если бы система голосования преувеличивала или ограничивала бы естественную эволюцию. Представляется, что она ее затормаживала, с одной стороны, отдаляя момент достижения скандинавскими лейбористами абсолютного большинства: в Швеции и Норвегии они быстрее получили бы его при мажоритарных выборах в один тур; по той же логике они должны были бы получить его и в Дании, тогда как они его там вообще не достигли при системе пропорционального представительства. С другой стороны, можно полагать, что способ голосования упрочивает доминирование, поскольку он Придает затяжной характер процессу ослабления других партий (оно было бы менее значительно при мажоритарном режиме). Как видим, следует смягчить жесткость вышеприведенных формул в части стабилизирующей роли системы пропорционального представительства: на протяжении [c.383] очень длительного срока она способна и преувеличить нормальные сдвиги общественного мнения, вместо того чтобы их приглушить. Но она с одинаковым успехом тормозит их как в восходящей, так и в нисходящей фазах.

По отношению же к внезапным мутациям пропорциональная система обладает крайней чувствительностью – идет ли речь о мимолетных эмоциональных порывах или глубоких и длительных течениях: любопытный контраст с ее нечувствительностью к нормальным колебаниям. И тем не менее оба эти феномена объясняет один и тот же механизм: своим истоком они имеют “пассивный” характер пропорциональной системы. Она регистрирует изменения в избирательном корпусе, не педалируя и не преуменьшая их: отсюда и ее нечувствительность по отношению к обычным, по природе своей слабым колебаниям (в этом случае стабильность пропорциональной системы отражает естественную стабильность общественного мнения) и одновременно – большая чувствительность к внезапным сдвигам, которым их эмоциональный характер сообщает обычно немалую силу. Бельгия, где количество мест крупных традиционных партий очень мало изменилось за 1919–1939 гг., дает наиболее яркий пример чувствительности пропорционального режима к скоротечным увлечениям: выдающийся успех роялистов в 1936 г., когда они получили 21 место из 202 (тогда как п 1932 г. не имели их совсем) и последовавший за ним резкий спад 1939 г. (4 места) был бы немыслим при мажоритарном режиме с двумя турами.

Разве не интересно было бы в этом отношении отметить, что фашистское поветрие, которое в тот же самый период распространялось по всей Европе, в благополучных северных демократиях (Бельгия, Нидерланды и скандинавские страны) проявилось только в электоральной форме и что сила его к тому же оказалась гораздо менее значительной, чем во Франции/ Там господствовала пропорциональная система, здесь – мажоритарный режим. Точно так же и развитие коммунизма сразу после Освобождения повлекло за собой резкий рост партии только в пропорционалистской континентальной Европе, но не в мажоритарных англосаксонских странах. Правда, лишь первые – за исключением Швеции – подверглись немецкой оккупации, которая способствовала росту коммунизма благодаря действиям маки и подпольной борьбе. И тем [c.384] не менее, если бы в Англии действовала мажоритарная система, коммунистическая партия, несомненно, имела бы на выборах 1945 г. больше двух депутатов. Если же рассматривать внезапные мутации более глубокого и продолжительного характера, то и здесь наблюдения также дают убедительные результаты. В 1919–1933 гг. система пропорционального представительства благоприятствовала развитию коммунизма в Германии, тогда как во Франции оно явно тормозилось мажоритарным режимом. восхождение нацизма, вероятно, происходило бы гораздо медленнее и имело бы меньшее значение, если бы в Германии продолжал действовать мажоритарный режим; относительная нечувствительность Империи к внезапным мутациям явно контрастирует с крайней чувствительностью Веймарской республики (табл. 38). Точно так же весьма симптоматично и развитие МРП во Франции в 1945–1946 гг.; при мажоритарном голосовании оно никогда не достигло бы подобной степени.

Различить кратковременные мутации и мутации глубокие и длительные подчас довольно трудно, тем более что пропорциональная система имеет тенденцию превращать преходящие мутации в долговременные, если они обладают достаточным размахом. В этом смысле заслуживает специального анализа пример французской коммунистической партии в 1945–1946 гг. В резком подъеме ее избирательного корпуса, когда он вырос с 15% в 1936 г. до 25% в 1945 и более чем до 28% в 1946 г. (а ведь выборы 1936 г. были для нее значительным успехом: ни в 1938, ни в 1939 г. она не добилась бы такого соотношения), можно различить две составляющих: одна – постоянная, соответствующая реальной и глубинной эволюции общественного мнения; другая – чисто преходящая, связанная с обстоятельствами Освобождения. Деятельность в Сопротивлении, память о его жертвах, патриотическая Пропаганда, гарантии генерала де Голля, должности, занятые явочным порядком, правительственное влияние, – все это бесспорно сыграло главную роль в успехе коммунистов в 1945–1946 гг. Часто подчеркивалось, что сельские департаменты, где их влияние было наиболее развито, точно совпадали с картой маки. Но очень мало обращают внимания на то, что численность партии в конце 1944 г. (спустя четыре месяца после Освобождения) почти не превышала довоенную цифру: значительный рост имел место в 1945 г., а в 1947 г., после изгнания из [c.385] правительства4, начался спад; в 1946–1949 гг. партия потеряла около 25'/о своих членов. Но такого же резкого спада электорального влияния коммунистов не произошло. Огромный рост компартии в 1945–1946 гг. неизбежно отбросил социалистов вправо, где они пытались вновь обрести избирателей-рабочих из числа средних слоев, покинувших их в пользу коммунистов: такая эволюция инфраструктуры партии повлияла на ее политику. С другой стороны, изоляция коммунистов вынудила СФИО поддерживать центристские правительства, что усилило эту эволюцию. Многие избиратели, проголосовавшие за коммунистов в 1945 г. в силу обстоятельств, остались им верны и в 1951 г. за неимением возможности отдать свой голос другой партии, которая казалась бы им способной защитить их интересы. Чувствительность пропорциональной системы в отношении внезапных значительных мутаций проявляется, по-видимому, в одном направлении: она фиксирует прилив, но имеет тенденцию затем стабилизировать его и тормозить отлив. Таким образом она закрепляет преходящие страсти при условии, что они были резко выражены.



Мажоритарное голосование в два тура не допускает такого закрепления, поскольку мешает эмоциональным порывам и внезапным мутациям проявиться; в иных случаях она играет почти аналогичную роль и по отношению к нормальным колебаниям общественного мнения, не достигая при этом степени невосприимчивости пропорциональной системы. С этой точки зрения французский пример, по-видимому, совершенно ясен. Анализируя каждое голосование, можно констатировать, что второй тур всегда сглаживает изменения общественного мнения, проявившиеся в первом. Если сравнить периоды 1919–1924 и 1928–1936 гг., видно, что колебания избирательного корпуса были ненамного более значительными в первом периоде, чем во втором; однако в первом случае они очень четко выразились на парламентском уровне в изменении большинства в силу единственности тура; во втором случае по причине наличия второго тура они отразились гораздо менее четко. Механизм стабилизации выступает как одновременный результат союзов и амортизирующей роли партии центра: его эффективность зависит, стало быть, от точности выбора первых и от тактики второй. Если слишком [c.386] жесткие избирательные коалиции мешают балансированию между правой и левой в зависимости от округов, подобному тому, как мы это видим у французских радикалов, то картина начинает напоминать двухпартийный режим: сглаживание колебаний общественного мнения Продолжает проявляться внутри каждого течения, но в распределение голосов между ними обеими вмешивается избирательная система, как при двухпартийном режиме. Суммируя, например, голоса голландских партий по каждой избирательной коалиции за 1880–1913 гг., получаем диаграмму в виде ломаной, совершенно аналогичную диаграмме двухпартийных режимов. Что касается внезапных мутаций, стабилизирующий характер режима с двумя турами обнаруживает те же нюансы. Если мутация проявляется в резком росте существующей партии, весьма трудно сказать, будет он сглажен или усилен способом голосования: все зависит от положения партии внутри коалиций. Если она и до мутации занимала первую позицию, техника выборов чаще всего имеет тенденцию преуменьшить ее успех, особенно если он достигнут за счет одного из членов альянса, поскольку общее число голосов коалиции пропорционально не увеличится в той же пропорции. Но даже если он приобретен в ущерб враждебной коалиции, мутация будет амортизирована: дополнительно полученное места распределятся среди всех союзных партий. В 1936 г. социалисты частично воспользовались мутацией коммунистов (которые удвоили количество избирателей): получив на 27.000 голосов меньше, чем в 1932 г., они приобрели на 20 парламентских мест больше. Но если партия, выигравшая от мутации, занимала второе или третье место внутри коалиции, это может выдвинуть ее на первую позицию; в таком случае ее кандидаты останутся в гонке второго тура и воспользуются снятием кандидатур других членов коалиции, вместо того чтобы уступить им дорогу. А поскольку соответствующие позиции союзников колеблются по регионам, а сами внезапные мутации не дают идентичного роста на всем пространстве данной территории, то никакие точные заключения невозможны.

Если мутация вызвана появлением на свет новой партии, стабилизирующий характер двух ту ров выступает гораздо более четко. Любая партия, желающая завоевать избирателей, оказывается при этом перед следующей дилеммой: ринуться в атаку в одиночку (а это означает быть раздавленной враждебными коалициями) или принять [c.387] участие в одной из них, что в свою очередь означает во многом потерять свою независимость и свою новизну, а так же оказаться в невыгодной позиции при распределении мест, поскольку новый кандидат обычно получает меньше голосов, чем старые, и, стало быть, почти не имеет шансов участвовать в гонке второго тура. Если к тому же второй тур совмещается с голосованием по одномандатным (а это значит небольшим) округам, что обычно способствует превращению их в настоящие личные вотчины, то невосприимчивость избирательной системы достигает своей кульминации: новая партия должна принять вызов на битву с испытанными кандидатами, если хочет иметь шансы ни успех. Чтобы избежать этой дилеммы, ей нужно будет сразу собрать такое количество голосов, которое позволит обратить в свою пользу снятие во втором туре родственных кандидатур в значительном числе округов. Такой вариант реализуется довольно редко; но даже и в этом случае неоднородный состав голосов, полученных депутатами новой партии, заставляет их умерить свои инновационные аппетиты и сглаживает силу мутации. Тем не менее во Франции разобщенность правой не так уж редко создавала подобную ситуацию, что давало известный шанс всякого рода бонапартизму. Многие наблюдатели, например, считали, что ФСП [3] могла бы добиться чуть ли не сотни мест, если бы выборы происходили не в 1939, а в 1940 г.; но из-за необходимости заключения альянсов новизна всегда в существенной мере теряется.

Пример Франции достаточно хорошо иллюстрирует консервативный характер второго тура. Проанализируем, например, эволюцию коммунистической партии и 1928–1939 гг. (табл. 39). На первом этапе (1928–1936 гг.) она идет в бой в одиночку, отказываясь снимать своих кандидатов даже во втором туре: таким образом полностью сохраняется чистота и оригинальность, но партия терпит поражение (в 1928 г. при 1.063.943 голосах в первом туре она получила всего 14 мест, тогда как социалисты получат их 99 при 1.698.084); в 1936 г. коммунисты войдут в коалицию Народного фронта, что позволит им получить 72 места, но весьма определенно будет связано с фазой “обуржуазивания” и смыкания (по крайней мере внешнего) с традиционными партиями. С другой стороны, можно констатировать абсолютную неспособность даже таких активных движений, как “Аксьон франсэз” [4], добиться парламентского представительства. Судь6а [c.388] социалистической партии также предлагает сюжет, достойный размышления; постоянная необходимость сотрудничать с “буржуазными партиями” в избирательных целях имела тенденцию перманентно размывать ее собственные черты и сближала ее с этими партиями по духу и устремлениям: избирательная система, несомненно, несет большую долю ответственности за безликость французского социализма. В конечном счете второй тур консервативен по самой своей сути. Он автоматически вытесняет мутации общественного мнения, когда они поверхностны и преходящи; если же они глубоки и продолжительны, он тормозит их парламентское выражение, в то же время последовательно изживая их оригинальность и обнаруживая тенденцию нивелировать их до уровня традиционных партий. Конечно, постепенная утрата партиями их динамизма – явление общего порядка, но двухтуровая система имеет тенденцию ее ускорять.

Мажоритарное голосование в один тур дает подобные результаты в отношении внезапных мутаций, но не медленных и нормальных колебаний общественного мнения. В отличие от пропорционального представительства –системы пассивной, она представляет по преимуществу активный принцип, ограничивая первые и усиливая вторые. Мы уже видели, что нормальные колебания общественного мнения при этом избирательном режиме принимают обычно форму чередования: даже в случае замедленного чередования, сочетаясь с доминированием какой-то партии, кривые колебаний парламентских мест, полученных партиями, принимают вид ломаной линии, весьма характерной для этой системы. Если сравнить с ними кривые колебаний голосов, можно констатировать очень четкое различие в амплитуде разрывов; в этом смысле весьма выразительно сопоставление процента голосов и процента полученных мест в Англии в 1918–1950 гг., даже при том, что присутствие либеральной партии существенно искажало систему (табл. 40). Механизм усиления прост, это результат сочетания двух выше уже проанализированных тенденций: к сверхпредставительству партии большинства и к заниженному представительству партии меньшинства. Если он функционирует нормально, то есть когда мажоритарная система(сообразно своему естественному предназначению) совмещается с дуализмом партий, она действует как некий политический сейсмограф, способный зафиксировать колебания [c.389] общественного мнения, которые без нее были бы неощутимы. Достоинство этой системы в том, что она противостоит естественному консерватизму общественного мнения, не искажая при этом общей направленности его колебаний. Если мажоритарное голосование в один тур совмещается с многопартийностью, результаты гораздо менее удовлетворительные: сейсмограф тогда фальшивит, деформируя колебания общественного мнения, вместо того чтобы их просто усиливать. Не будем все же забывать, что деформация эта чаще всего происходит в строго определенном направлении (в ущерб третьей партии) и имеет таким образом тенденцию за счет своего собственного действия воспроизводить фундаментальную двухпартийность режима.

При двухпартийном режиме педалирование изменений общественного мнения за счет действия мажоритарного голосования выглядит подчиненным точному закону, который можно сформулировать следующим образом: соотношение мест, полученных партиями, равняется кубу соотношения полученных ими голосов (а’/в’=а33). Это соотношение выведено в 1909 г. Ж.-П. Смитом в докладе Королевской комиссии об избирательных системах на основе изучения английских выборов XIX века. Но практически формула с равным успехом приложима к британским выборам 1931, 1935 и 1945 г. (то есть к тем, которые происходили после установления относительной двухпартийности). Только в 1950 г. лейбористы получили на 18 мест меньше (а консерваторы – на 18 больше), чего не предполагает закон Смита: это небольшое отклонение, по-видимому, объясняется присутствием либеральной партии и неравной нарезкой округов5.

Гораздо труднее выявить следствия мажоритарного голосования в один тур в отношении внезапных мутаций общественного мнения. Если мутация выражается в росте или резком упадке одной из существующих партий, она усиливается избирательным режимом посредством механизма, который мы только что описали; в системе с двумя турами все иначе, за исключением одного пункта: новизна мутации сглаживается. Теоретически можно влить новое вино в старые мехи; практически же вино приобретает вкус [c.390] мехов… Количественно мутация усилена, увеличивается и амплитуда подвижек между двумя выборами; политически же она амортизируется активистами и руководством старой партии. Стабилизирующий эффект еще определеннее, если внезапная мутация проявляется в форме возникновения новой партии, но здесь есть существенные отличия. С одной стороны, мажоритарная система с голосованием в один тур проявляется тогда как система консервативная – еще более консервативная, чем режим в два тура, поскольку ставит перед переменами непроходимый барьер в виде мощи двух больших избирательных блоков, которые она создала. Здесь может быть приведен пример Соединенных Штатов: общепризнанна невозможность создания там “третьей партии”. Но, с другой стороны, признано и то, что эта система определенно способствовала развитию социалистических партий в начале XIX в. и что первыми странами, где эти партии смогли участвовать в отправлении власти, были именно страны с мажоритарным голосованием в один тур: Австралия и Новая Зеландия. Как разрешить это противоречие?

Оно в значительной степени проистекает из конкретных обстоятельств, не укладывающихся ни в какие общие определения, и не связано с избирательным режимом. А вместе с тем оно объясняется также природой и силой новых движений общественного мнения. Пока они остаются слабыми и неокрепшими, система безжалостно отказывает им в парламентском представительстве: даже их потенциальные избиратели по существу избегают распылять ради них голоса, которые в результате могут обеспечить триумф худших их противников. Таким образом ставится заслон любым внезапным и поверхностным скачкам настроений, через которые порой проходит нация. Но предположим, что новая партия – лейбористская, например – достигла известной силы в одном округе: на следующих выборах страх перед социализмом отбросит самых умеренных либеральных избирателей к консервативному кандидату, тогда как наиболее радикальные присоединятся к лейбористам. Эта двусторонняя поляризация открыла процесс вытеснения либеральной партии, который успехами лейбористов будет только ускорен, поскольку с того момента, когда либералы перейдут на третью позицию, ко всему тому добавится еще и заниженное представительство. При режиме в два тура ситуация совершенно [c.391] иная: во французском округе до 1939 г. тот факт, что социалистическая партия добивалась внушительного числа голосов, не отдалял от радикала самых умеренных его избирателей, а как раз наоборот: некоторые избиратели правой начинали искать менее опасного либерала – в том смысле, что он мог бы надежнее защитить их от социалиста: поляризация работала в пользу центра и отдаляла приход новой партии к власти, в то время как необходимость вступать в союзы со старыми партиями ослабляла ее оригинальность.

Таким образом, голосование в один тур гораздо менее консервативно, чем об этом зачастую говорят; оно, напротив, может ускорить развитие новой партии, как только она достигнет некоторой прочности, и быстро дать ей положение “второй партии”. Но с этого момента результаты его действия начинают напоминать голосование в два тура: как и последнее, оно ускоряет естественное старение новой партии, имея тенденцию несколько сближать ее с той из старых, что остается ее главной соперницей: мы еще скажем далее об этом глубинном импульсе, который приводит к тому, что две крупные партии в дальнейшем начинают походить друг на друга своей центристской ориентацией в избирательной борьбе. [c.392]



Каталог: courses -> 014 polit analiz
courses -> Составьте и оформите служебные письма. Ситуация 1
courses -> Вариантность произносительной нормы современного русского литературного языка
courses -> Яблоков И. Основы религиоведения
courses -> Программа дисциплины [Введите название дисциплины] для направления/ специальности [код направления подготовки и «Название направления подготовки»
courses -> Программа по общей морфологии
courses -> Судейский комитет рфс департамент судейства и инспектирования рфс академия спортивного арбитра
courses -> Вводные замечания


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   23


База данных защищена авторским правом ©uverenniy.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница